Когда тьма еще не знала его имени (гет)

Абраксас не соврал насчёт халата и чашки какао — дверь своей комнаты он открыл именно в таком виде. Гермиона окинула его взглядом, отмечая непривычный вид: его длинные платиновые волосы были собраны в низкий хвост, на ногах — мягкие тапочки с вышитыми фамильными гербами, а на груди покоился кулон в виде дракона, отливающий тусклым серебром в свете свечи, стоявшей на столике у входа.

— Гермиона? — Абраксас слегка приподнял брови, но тут же расплылся в улыбке. — Входи, входи. Прости за вид — только что вылез из ванны и собирался выпить какао, пока не услышал стук.

Он отступил в сторону, пропуская её внутрь. Комната оказалась уютной, совсем не похожей на чопорные покои чистокровного аристократа: на стенах — карты звёздного неба и постеры квиддичных матчей, на полках — не только фолианты в кожаных переплётах, но и забавные безделушки, явно привезённые из путешествий. В камине потрескивал огонь, а на низком столике дымилась чашка с какао, над которой витал аромат корицы и шоколада.

Гермиона вошла, невольно ёжась — после напряжённого дня и тревожных мыслей тепло комнаты казалось почти нереальным.

— Извини, что врываюсь так поздно, — она закусила губу. — Но мне больше не к кому пойти.

Абраксас закрыл дверь, взмахнул палочкой — и ещё одно кресло само собой подкатилось ближе к камину, рядом с его собственным.

— Садись, — он указал на него. — И рассказывай. Что случилось? Опять Риддл?

Гермиона опустилась в кресло, с благодарностью принимая протянутую чашку какао. Тёплый фарфор согревал ладони, а первый глоток вернул ощущение реальности.

— Он… — она помедлила, подбирая слова. — Он знает, что я не та, за кого себя выдаю. Или, по крайней мере, подозревает. Сегодня он… — она запнулась, вспоминая момент у библиотеки. — Он пригрозил легилименцией. И сделал это напоказ, перед всеми.

Абраксас замер, его пальцы на краю чашки чуть сжались.

— Легилименция? — тихо переспросил он. — Это серьёзно. Он умеет. И не станет церемониться, если решит, что это необходимо.

— Я знаю, — Гермиона поставила чашку на столик, её руки слегка дрожали. — Но я не могу просто взять и рассказать ему всё. Он использует это. Или решит, что я опасна.

— Понимаю, — Абраксас откинулся на спинку кресла, задумчиво разглядывая пламя. — Но и позволить ему проникнуть в твои мысли нельзя. Ты знаешь защитные чары?

— Конечно, — она кивнула. — Но против Тома они могут не сработать. Он слишком силён.

— Значит, нужно что‑то другое, — Абраксас потёр подбородок. — Что‑то, что собьёт его с толку. Отвлечёт.

Он поднялся, подошёл к книжной полке и провёл пальцем по корешкам книг.

— У меня есть пара идей, — он вытащил тонкий том в тёмно‑зелёном переплёте. — Вот, например, трактат о ментальных иллюзиях. Можно создать ложные воспоминания — не грубые, а тонкие, как паутина. Он увидит то, что ты позволишь ему увидеть.

— Но это сложно, — нахмурилась Гермиона. — И опасно. Если он поймёт…

— А мы сделаем так, чтобы не понял, — Абраксас подмигнул. — Я помогу. У меня был отличный учитель по ментальной магии — дядя научил, когда я был ещё мальчишкой. Считал, что каждый Малфой должен уметь защищать свой разум.

Он вернулся к камину, положил книгу на столик рядом с чашкой Гермионы.

— Начнём завтра вечером? — предложил он. — Здесь, в моей комнате. Никто не потревожит, а защита у меня надёжная — отец лично зачаровал стены.

Гермиона посмотрела на него — на его серьёзное, но ободряющее лицо, на чашку какао, которая теперь казалась символом убежища, на огонь, отбрасывающий тёплые блики на серебряный кулон‑дракон.

— Спасибо, Абраксас, — тихо сказала она. — Я не знаю, что бы делала без тебя.

— Пустяки, — он махнул рукой, но улыбка вышла искренней. — Мы же друзья, верно? А друзья должны помогать друг другу — даже в халатах и с чашками какао.

Гермиона не смогла сдержать улыбку. Впервые за день она почувствовала, что не одна. Что у неё есть союзник — настоящий, надёжный, готовый помочь даже в самой опасной игре.

— Верно, — она взяла чашку, сделала ещё глоток. — Друзья.

Алиса

Вальбурга Блэк заметила разлад между Томом Риддлом и Гермионой Моро — и в её груди вспыхнул огонёк надежды. Она давно была влюблена в Тома: его холодный расчётливый ум, властная манера держаться, едва уловимая харизма — всё это притягивало её с непреодолимой силой. Вальбурга привыкла скрывать свои чувства за маской аристократического превосходства, но сейчас решила рискнуть.

Глубокой ночью, когда Хогвартс погрузился в сон, она тихо выскользнула из спальни. На ней было длинное шёлковое платье цвета полуночи, волосы распущены и струились по плечам, а в руках она держала маленький флакон с зельем успокоения — на случай, если Том будет не в духе.

Вальбурга бесшумно скользнула по коридорам, минуя спящие портреты. Сердце билось так громко, что, казалось, его стук разносится по всему замку. Наконец она остановилась перед дверью комнаты Тома. Несколько мгновений поколебавшись, постучала — три коротких, почти неслышных удара.

Дверь приоткрылась почти сразу — будто Том не спал. Он стоял на пороге в чёрной рубашке с расстёгнутым воротом, с палочкой в руке, взгляд настороженный, но не злой.

— Вальбурга? — его голос звучал ровно, без удивления. — Что за ночные визиты?

Она сделала шаг вперёд, стараясь придать лицу выражение непринуждённой уверенности:

— Прости, что беспокою так поздно, Том. Но я не могла уснуть. Всё думала о тебе… и о том, что ты сейчас, наверное, переживаешь из‑за этой Моро.

Том слегка приподнял бровь, но не отошёл в сторону, пропуская её внутрь. Вальбурга восприняла это как знак дозволения и вошла в комнату.

Комната Тома была выдержана в строгих тонах: тёмное дерево, тяжёлые шторы, на столе — аккуратно разложенные книги и пергаменты. На каминной полке стояли несколько редких артефактов, а в воздухе витал тонкий аромат сандала.

Вальбурга медленно повернулась к нему, стараясь, чтобы движение выглядело естественным, но в то же время — соблазнительным:

— Я знаю, что она тебя тревожит, — прошептала она, делая ещё шаг ближе. — Но ты не должен позволять какой‑то выскочке сбивать тебя с пути. Ты — Том Риддл. Ты достоин самого лучшего.

Она подняла руку и осторожно коснулась его рукава:

— Позволь мне помочь. Я могу быть рядом. Поддерживать тебя. Быть той, кто понимает тебя по‑настоящему.

Том не отшатнулся, но и не ответил на жест. Он смотрел на неё — внимательно, оценивающе, словно взвешивал каждое слово:

— Ты предлагаешь мне поддержку, Вальбурга? Или ищешь что‑то взамен?

Её щёки слегка порозовели, но она не опустила взгляд:

— Я предлагаю тебе себя. Свою преданность. Свою любовь, — она сделала паузу, голос зазвучал тише, искреннее. — Я восхищаюсь тобой, Том. Всегда восхищалась. И я вижу, как эта Моро пытается тебя использовать. Она не ценит того, что имеет. А я… я бы ценила каждый миг рядом с тобой.

Он молчал, и это молчание давило сильнее любых слов. Вальбурга почувствовала, как к горлу подступает ком — вдруг он сейчас отвергнет её, высмеет, прикажет уйти? Но вместо этого Том медленно поднял руку и заправил прядь её волос за ухо — прикосновение было почти нежным, но в глазах по‑прежнему читалась настороженность.

— Ты искренна, — произнёс он наконец. — Это редкость. И ценность.

Вальбурга затаила дыхание:

— Значит… ты позволишь мне быть рядом?

— Позволю подумать над этим, — Том слегка улыбнулся — не широко, но достаточно, чтобы у неё перехватило дыхание. — Ты смелая, Вальбурга. Это достойно уважения.

Она улыбнулась в ответ — робко, но счастливо:

— Спасибо, Том. Этого достаточно.

— Возвращайся в спальню, — он отступил на шаг. — Уже поздно. Мы поговорим завтра.

— Да, конечно, — Вальбурга повернулась к двери, но на пороге остановилась. — Спокойной ночи, Том.

— Спокойной ночи, Вальбурга, — его голос прозвучал мягко, почти по‑доброму.

Когда дверь за ней закрылась, Том остался стоять у окна, глядя в тёмное небо. Вальбурга была полезна — её семья, связи, амбиции могли сыграть свою роль в его планах. Но в её глазах он видел нечто большее: искреннюю привязанность. Интересно, — подумал он. — Может ли преданность, рождённая любовью, быть надёжнее холодного расчёта?

Он усмехнулся своим мыслям и погасил свет. Завтра предстояло многое обдумать. А пока… пока можно было признать: ночной визит Вальбурги оказался не таким уж бесполезным.

Том проверил, ушла ли Вальбурга — прислушался к затихающим шагам в коридоре, дождался, пока они окончательно не растворились в ночной тишине Хогвартса. Только тогда он подошёл к окну и распахнул его настежь. Прохладный ночной воздух ворвался в комнату, развевая шторы и принося с собой запах сырости и далёких лесов.

Он взмахнул палочкой, беззвучно произнёс заклинание — стол плавно отодвинулся в сторону, открывая доступ к каменной панели у стены. Том наклонился, прошептал кодовое слово — едва слышное, шипящее, будто отголосок парселтанга. Панель бесшумно отъехала в сторону, обнажая тайник. Внутри, на мягкой бархатной подкладке, лежала пачка маггловских сигарет и старая зажигалка с выгравированным символом — переплетёнными змеями.

Том достал сигарету, зажал её между пальцами. Зажигалка щёлкнула, вспыхнул огонёк — он поднёс его к концу сигареты, сделал первую затяжку. Дым медленно поплыл к потолку, смешиваясь с ночным воздухом. Он облокотился на подоконник, глядя в темноту.

Мысли крутились вокруг двух фигур — Вальбурги и Гермионы. Вальбурга… Её ночной визит был предсказуем. Влюблённость делала её уязвимой, податливой — она сама протягивала ему рычаги влияния. Гермиона Моро… Она была другой. Не преклонялась, не искала его расположения, не пыталась очаровать. Напротив — бросала вызов, ставила условия, требовала доверия. И это… завораживало.

Внезапно в голове вспыхнула мысль: застать её врасплох. Том резко затушил сигарету о подоконник, спрятал пачку обратно в тайник. Панель закрылась, стол вернулся на место заклинанием. Он погасил свет, накинул мантию‑невидимку (трофей из прошлых «исследований» запретных уголков замка) и бесшумно выскользнул в коридор.

Путь до женской спальни факультета Слизерин занял несколько минут. Том двигался почти бесшумно — годы тренировок научили его перемещаться так, чтобы не потревожить ни портреты, ни защитные чары. Остановившись у нужной двери, он внимательно изучил запирающие заклинания. Стандартные чары Слизерина плюс что‑то личное… любопытное сочетание.

Кончиком палочки он коснулся дерева, прошептал серию коротких формул. Одно за другим заклинания поддавались: мерцающие линии на поверхности двери гасли, словно угасающие угли. Замок щёлкнул — дверь приоткрылась на пару дюймов.

Том проскользнул внутрь, аккуратно прикрыв за собой дверь. Комната Гермионы оказалась небольшой, но уютной: кровать с тёмно‑зелёным балдахином, письменный стол у окна, книжные полки вдоль стен, заваленные книгами и пергаментами. На подоконнике стояла чашка с остывшим чаем и раскрытый учебник по зельеварению.

Он медленно прошёл вглубь комнаты и уселся в кресло у камина, отметив, что девушки нет на месте. Взгляд скользнул по деталям: исписанные листы на столе явно были набросками какого‑то исследования, рядом лежала открытая книга о временных парадоксах с закладками на страницах о «ложных воспоминаниях». Значит, уже готовится. Кто‑то ей помогает… Вероятно, этот Малфой.

В камине тлели последние угли, отбрасывая красноватый отблеск на стены. Том откинулся в кресле, сложил пальцы домиком. Интересно, где она сейчас? И что делает?

Его взгляд упал на дневник, лежавший под стопкой книг. Кожаная обложка была потрёпанной, с выцветшими серебряными инициалами на корешке. Если она записывает хоть часть своих мыслей… Рука невольно потянулась к нему, но Том остановился. Нет. Пока рано. Нужно, чтобы она сама допустила ошибку.

За окном пролетела сова, нарушив тишину мягким взмахом крыльев. Том замер, прислушиваясь. Где‑то вдалеке скрипнула половица. Он мгновенно вскочил, отступил в тень за шторой. Шаги приближались — лёгкие, осторожные, явно принадлежавшие кому‑то, кто старался не шуметь.

Дверь медленно приоткрылась. На пороге появилась Гермиона. В руках она держала стопку книг, волосы слегка растрёпаны, на щеке — след чернил. Она не заметила Тома, скрытого тенью, и направилась к столу.

— …и Абраксас сказал, что нужно тренировать «ложное воспоминание» о первом дне в Хогвартсе, — тихо пробормотала она себе под нос. — Но если он попробует проникнуть глубже…

Она поставила книги, повернулась к камину — и замерла. Глаза расширились, дыхание перехватило, рука инстинктивно потянулась к палочке.

— Том? — голос прозвучал чуть хрипло, с нотками тревоги. — Что ты здесь делаешь?

Он вышел из тени, медленно, с лёгкой, почти насмешливой улыбкой:

— Осматриваюсь. У тебя… интересный выбор литературы. Особенно эта глава о временных парадоксах. Читаешь для удовольствия или готовишься к чему‑то?

Её пальцы судорожно сжали палочку, но она не подняла её — вместо этого расправила плечи, стараясь скрыть дрожь в коленях:

— Это тебя не касается. Как ты вообще сюда попал?

— О, всего лишь немного магии, — он сделал шаг вперёд, не отрывая взгляда от её лица. — И любопытства. Мне стало интересно: что скрывает мисс Моро? И кто ей в этом помогает?

Гермиона почувствовала, как внутри закипает смесь страха и гнева. Она заставила себя посмотреть ему прямо в глаза:

— Может, тебе стоит научиться уважать чужую приватность?

— Приватность — это роскошь, которую могут позволить себе только те, у кого нет секретов, — Том склонил голову набок, его голос стал тише, почти вкрадчивым. — А у тебя, Гермиона, их слишком много.

В комнате повисло напряжённое молчание. Угли в камине вспыхнули в последний раз и погасли, погружая пространство в полутьму. Только глаза Тома и Гермионы сверкали в темноте — два противника, замерших перед схваткой. Её сердце билось так громко, что, казалось, он мог услышать этот стук. Он же оставался абсолютно спокоен — словно хищник, знающий, что добыча уже в его власти.

Одно лёгкое движение — и все запреты были отброшены. Одним движением Том потянулся к девушке и обхватил её лицо ладонями. Его пальцы слегка дрогнули, но он тут же взял себя в руки — прикосновение стало твёрже, увереннее, почти собственническим.

— Моро, останови меня… — хриплый шёпот нарушил тишину, прозвучав почти отчаянно, вопреки всей его привычной сдержанности. В этом голосе смешались вызов, жажда и едва уловимая мольба.

Гермиона замерла на мгновение — в глазах отразилась буря противоречивых чувств: страх, недоверие, но и что‑то ещё, давно подавляемое, рвущееся наружу. Она покачала головой — медленно, почти незаметно, — а потом, словно отбросив последние сомнения, приподнялась на цыпочки и поцеловала его.

Поцелуй вышел порывистым, почти отчаянным — в нём смешались напряжение последних дней, невысказанные слова, взаимное притяжение, которое они оба так долго отрицали. Том на миг замер, будто не веря в происходящее, а затем ответил — сначала осторожно, затем всё смелее, притягивая её ближе, пока между ними не осталось ни малейшего расстояния.

Комната словно перестала существовать. Исчезли книжные полки, погас последний отблеск углей в камине, растворились в воздухе все тревоги и подозрения. Остались только они двое — и этот миг, вырвавшийся из‑под контроля. Дыхание сбилось, пальцы Гермионы невольно вцепились в ткань его мантии, а Том скользнул рукой вдоль её спины, прижимая ещё теснее к себе.

Когда они отстранились, Гермиона тяжело дышала, её щёки пылали, волосы растрепались, упав прядями на лицо. Она попыталась отступить, но Том не отпустил — лишь слегка ослабил хватку, продолжая держать ладони у её лица, большим пальцем едва касаясь скулы.

— Что это было? — тихо спросила она, стараясь не встречаться с ним взглядом. Голос дрожал, выдавая бурю эмоций.

Том помолчал, разглядывая её — растрепанные волосы, блестящие от возбуждения глаза, чуть покрасневшие губы. В его взгляде читалась борьба: холодный расчёт боролся с чем‑то новым, непривычным, почти первобытным.

— То, чего мы оба хотели, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала непривычная мягкость, почти уязвимость. — Но не решались признать.

Гермиона подняла глаза — в них читался вопрос, недоверие и робкая надежда. Её пальцы всё ещё слегка сжимали край его мантии.

— И что теперь? — прошептала она.

Он провёл большим пальцем по её скуле, едва касаясь, затем медленно скользнул вниз, вдоль линии подбородка, заставляя её слегка запрокинуть голову.

— Теперь, — его голос снова стал твёрже, но в нём больше не было угрозы, — мы играем по новым правилам.

Она чуть улыбнулась — неуверенно, но искренне.

— По новым правилам… — повторила она. — И какие же они?

Том слегка усмехнулся — впервые за долгое время без тени насмешки. Его рука скользнула с её лица на затылок, слегка поглаживая кожу у корней волос.

— Во‑первых, никаких секретов друг от друга. Во‑вторых… — он сделал паузу, его дыхание коснулось её губ, — ты больше не будешь пытаться меня перехитрить в одиночку. Мы либо союзники, либо…

— Либо что? — она невольно подалась вперёд, её голос стал ещё тише, почти шёпотом.

— Либо я всё равно тебя переиграю, — закончил он с лёгкой иронией, но тут же добавил мягче: — Но мне бы хотелось, чтобы было первое.

Гермиона рассмеялась — коротко, нервно, но в этом смехе звучало облегчение. Её рука наконец отпустила край его мантии и скользнула вверх, к его плечу, чуть сжимая ткань.

— Союзники, — кивнула она. — Но учти, Риддл: я не стану послушной пешкой.

— И не надо, — Том наконец отпустил её лицо, но лишь для того, чтобы взять за руку, переплетая пальцы. — Мне нужна равная. Та, кто сможет бросить мне вызов… и выдержать его.

Их губы снова слились в поцелуе — на этот раз более жадном, нетерпеливом, почти отчаянном. Дыхание смешалось, стало прерывистым, неровным. Движения стали резче, порывистее, будто каждый стремился стереть последние барьеры между ними, сбросить груз недосказанностей и противостояния, копившийся неделями.

Пальцы Гермионы скользнули к застёжке его мантии — та поддалась неожиданно легко, словно сама стремилась освободиться. Ткань глухо упала на пол с едва слышным шорохом, но ни один из них не обратил на это внимания. Том, не разрывая поцелуя, провёл руками вдоль её плеч — ладони скользнули по коже чуть выше манжет, задержались на мгновение, обжигая даже через ткань, — и вот уже её мантия последовала за его, раскинувшись тёмным пятном у ног.

Он на мгновение отстранился, чтобы взглянуть ей в глаза. В них плясали отблески угасающего камина — оранжевые и золотые искры, смешиваясь с чем‑то новым, почти диким, первобытным. Её дыхание участилось, грудь вздымалась неровно, а пальцы дрожали, когда она потянулась к пуговицам его рубашки. Одна, вторая… Они поддавались неохотно, будто сопротивляясь неизбежному, но она не останавливалась — сосредоточенно, настойчиво, чуть закусив губу.

Том слегка сжал её запястье — не чтобы остановить, а скорее чтобы на миг задержать этот момент, продлить сладкое напряжение, запомнить это мгновение: её растрепавшиеся волосы, упавшие на лицо, румянец на щеках, расширенные зрачки. Затем его собственные руки нашли край её блузки — лёгкое движение, и тонкая ткань чуть затрещала, уступая напору. Он тут же замер, встревоженно вглядываясь в её лицо, ища малейший знак сомнения. Но Гермиона лишь улыбнулась — коротко, прерывисто, — и сама потянула края блузки в стороны, позволяя ткани соскользнуть с плеч.

Воздух между ними стал густым, почти осязаемым, пропитанным теплом их тел и запахом магии, который всегда витал вокруг Тома. Каждый вздох давался с трудом, каждый взгляд обжигал сильнее предыдущего. Том провёл ладонью вдоль её шеи — медленно, почти невесомо, — вниз по плечу, заставив кожу покрыться мурашками. Его губы коснулись мочки уха:

— Ты уверена? — выдохнул он, и в этом вопросе было больше мольбы, чем вопроса.

Она ответила не словами — её пальцы наконец справились с последней пуговицей, скользнули под ткань, коснулись горячей кожи его груди. Кончики пальцев дрогнули, едва ощутимо очерчивая контуры мышц. Этого прикосновения оказалось достаточно: самоконтроль, и без того державшийся на волоске, окончательно рассыпался.

Его руки обхватили её талию — сильно, уверенно, — прижали так тесно, что она почувствовала, как часто и неровно бьётся его сердце — совсем не так размеренно, как обычно. Её ладони скользнули вверх по его спине, очерчивая контуры мышц сквозь тонкую ткань рубашки, зарылись в тёмных волосах у затылка. Пальцы слегка сжались, притягивая его ближе.

Где‑то на краю сознания мелькнула мысль о том, сколько раз они стояли друг против друга, готовые к схватке, обмениваясь колкостями и взглядами, полными вызова. А теперь всё это потеряло значение. Остались только жар прикосновений, сбившееся дыхание, шорох ткани, скользящей на пол, и ощущение, будто мир сузился до размеров этой комнаты, до биения двух сердец, вдруг зазвучавших в унисон.

Он подхватил её на руки — не осторожно, как раньше, а с какой‑то первобытной уверенностью, без тени сомнений. Шаг к кровати — и по пути он зацепил ногой сброшенную мантию, но даже не обернулся. Всё, что имело значение, было сейчас в его руках: её вес, тепло её тела, запах её волос — лёгкий, едва уловимый аромат лаванды и пергамента.

Гермиона запрокинула голову, позволив ему коснуться губами шеи, ключиц, края выреза блузки, которая уже держалась на честном слове. Её пальцы запутались в его волосах, слегка сжали пряди — не больно, но настойчиво, требуя большего. Она чуть повернула голову, и их губы снова встретились — жадно, без остатка.

— Никаких правил, — прошептала она между поцелуями, и это прозвучало как клятва, как отказ от всех прежних границ.

— Никаких запретов, — эхом отозвался он, опуская её на кровать. Его голос звучал низко, хрипло, совсем не так, как обычно.

В полутьме комнаты тени танцевали на стенах, повторяя очертания их переплетённых силуэтов. Где‑то за окном занимался рассвет, первые бледные лучи пробивались сквозь тяжёлые шторы, но они не замечали времени — оно больше не имело власти над ними. В этом мире существовали только они двое, переплетение рук, сбившееся дыхание и ощущение чего‑то нового, неизведанного, что начиналось прямо сейчас.