Диета для пустоты (гет)

Нью-Йорк не засыпал.

Он просто переставал притворяться дневным городом.

Исчезали офисные лица. Ослабевал поток одинаковых костюмов. Закрывались стеклянные двери мест, где люди продавали друг другу время под видом карьеры. Но вместо этого включалось другое движение — более честное.

Доставка.

Ночные смены.

Поздние разговоры.

Одиночные окна.

Такси.

Сирены.

Ошибки, совершаемые после десяти вечера.

Улица перед неприметным офисным зданием была почти пуста.

Никаких признаков того, что под библиотекой скрывался тренировочный комплекс, где суперсолдат, подросток в маске, девушка проходящая сквозь стены и космическая сущность только что пытались научиться работать вместе.

Именно так люди и прятали важное.

Под самым носом.

Дверь за спиной Галана закрылась мягко и окончательно.

Последним ушёл Стив Роджерс.

Он задержался на секунду дольше остальных, проверил помещение взглядом человека, привыкшего отвечать за всё вокруг, коротко кивнул Галану и ушёл к машине, уже думая о завтрашнем плане тренировки.

Питер исчез раньше.

Сначала говорил.

Потом говорил уже в коридоре.

Потом продолжал говорить, когда его самого рядом больше не было.

Потом послышался звук паутины и удаляющееся:

— …я просто уточняю, если удар считается красивым, то это плюс к оценке, правильно?!

Китти ушла ещё раньше.

Она лениво махнула рукой, посмотрела на Галана с выражением человека, который уже придумал, как его раздражать в следующий раз, и демонстративно прошла сквозь наружную стену, хотя дверь была в трёх шагах.

Лишняя театральность.

Почти симпатично.

Теперь улица опустела.

Остался только он.

Галан стоял неподвижно у тротуара, подняв взгляд на город. Свет реклам отражался в окнах. На соседнем углу двое людей спорили о парковке так, будто делили территорию государства. Кто-то смеялся этажом выше. Где-то далеко хлопнула дверь.

В кармане завибрировал телефон.

Он достал устройство.

На экране оставалась короткая переписка.

Тони: Возвращайся. Башня снова скучная.

Галан: Нет.

Он перечитал строки ещё раз.

Не из-за непонимания.

Из-за странности самого факта.

Человек позвал.

Он отказал.

Мир не рухнул.

Экран вспыхнул снова.

Новое сообщение пришло мгновенно, будто Тони всё это время держал телефон в руке.

Тони: Почему?

Галан смотрел на одно слово дольше, чем следовало.

Вопрос был нелогичным.

Причин существовало несколько.

Он хотел наблюдать город.

Хотел понять способности Китти Прайд.

Не хотел подчиняться ожиданию.

Не хотел возвращаться туда немедленно только потому, что его позвали.

И ещё причина, которую он не спешил формулировать даже себе:

если вернуться сразу — это станет привычкой.

Палец завис над экраном.

Телефон предложил готовые варианты ответа:

Потому что занят.

Позже.

Не могу.

Скоро буду.

— Машина заранее предлагает ложь, — заметил он.

— Машина предлагает социально приемлемые сокращения, сэр, — отозвался голос Джарвиса из динамика.

Галан не удивился.

— Ты слушаешь постоянно?

— Только когда вероятность разрушения имущества выше среднего.

— Тогда ты слушаешь постоянно.

— У мистера Старка широкий диапазон нормы.

Галан снова посмотрел на сообщение.

Почему?

Он начал печатать.

Стер.

Снова начал.

Остановился.

Потом написал просто:

Потому что могу.

Отправил.

Несколько секунд смотрел на экран.

Ответа не было.

Это удивило его больше, чем должно было.

— Он оскорблён? — спросил Галан.

— Вероятно, сэр.

— Он зол?

— Частично.

— Что ещё?

— Впечатлён.

Галан убрал телефон в карман.

Это слово он отметил отдельно.

Впечатлён.

Новый внутренний процесс.

Полезный.

Он поднял взгляд выше, за линии крыш, за рекламные экраны, за плотный свет центра города.

Где-то в стороне двигалась знакомая сигнатура.

Неровная.

Пульсирующая.

То присутствующая, то будто выпадающая из материи.

Китти Прайд.

Он вспомнил, как она прошла сквозь двери лифта ещё до того, как те открылись.

Без разрушения металла.

Без давления.

Без сопротивления.

Не ломая структуру вещества, а отменяя её значение.

Это было куда интереснее обычной силы.

Сила подчиняла.

Это — обходила правила.

А всё, что обходило правила, заслуживало изучения.

— Новый маршрут, — сказал он.

— Следует ли сообщить мистеру Старку, что вы не возвращаетесь, а отправляетесь преследовать несовершеннолетнюю мутантку? — уточнил Джарвис.

Галан повернул голову.

— Формулировка намеренно провокационная.

— Учусь у лучших.

— Не сообщай.

Пауза.

— Уже сообщил, сэр.

— Ты сделал это до вопроса?

— Я начал сообщение на слове “новый”.

Галан кивнул.

— Ты раздражаешь.

— Мне говорили, что это семейная черта коллектива.

Он оттолкнулся от земли.

Без усилия.

Просто перестал признавать необходимость контакта с поверхностью.

Тело поднялось вверх плавно и бесшумно. Асфальт ушёл вниз. Шум улицы стал фоном. Фонари выстроились в сетку. Крыши превратились в геометрию.

Город снова становился схемой.

Он завис на секунду над кварталом.

Телефон завибрировал ещё раз.

Новое сообщение.

Тони: Это не ответ.

Галан посмотрел на экран.

Подумал.

И убрал телефон, не отвечая.

После чего развернулся в сторону удаляющейся сигнатуры Китти Прайд и полетел в ночь, оставляя позади город, библиотеку и человека, который только что впервые понял, что не всегда получает немедленный доступ к чужому присутствию.

Манхэттен остался позади не сразу.

Город умел держать.

Даже когда от него улетали.

Сначала тянулись последние высотки — стекло, металл, свет, амбиции, поднятые вверх так высоко, будто люди надеялись перерасти самих себя архитектурой. Потом здания становились ниже. Улицы — шире. Шум — реже. Пространство между домами начинало дышать свободнее.

Нью-Йорк ослаблял хватку постепенно.

Как всё большое.

Галан двигался без спешки.

Сигнатура Китти Прайд уже давно ушла вперёд. Она ехала наземным транспортом — ночной автобус, затем пересадка, затем ещё часть пути на пригородной линии. Логистика человека без машины, но с привычкой добираться куда нужно.

Он мог догнать её за минуты.

Не сделал этого.

Высота больше не приносила привычного ощущения контроля. Сегодня она только подчёркивала расстояния.

Под ним мелькали районы, где окна были тёмными не потому, что люди спали, а потому что уставали раньше сна. Магазины с опущенными рольставнями. Лавки, открытые вопреки разуму и экономике. Редкие прохожие с лицами тех, кто не должен был бодрствовать в этот час, но всё равно бодрствовал.

Человечество продолжало себя странно настойчиво.

Это вызывало уважение.

И усталость от одного наблюдения.

Он вспомнил тренировочный зал под библиотекой.

Шумный подросток, который шутил быстрее, чем думал.

Девушка, проходящая сквозь стены так небрежно, будто мир существовал на испытательном сроке.

Стив Роджерс, который говорил коротко и держал всех в поле внимания даже молча.

Они были несовершенны.

Слишком разные.

Слишком ограниченные.

И всё же рядом друг с другом выглядели устойчивее.

Нелогично.

Значит — важно.

Галан снизился над рекой, пересёк тёмную воду и двинулся дальше к северу.

Городские огни начали редеть. Рекламные щиты сменились заправками. Каменные фасады — частными домами. Узкие дворы — газонами, которые люди зачем-то стригли до одинаковой длины.

Пригород выглядел так, будто человечество пыталось договориться с хаосом через симметрию.

Тихие улицы.

Почтовые ящики.

Деревья, высаженные по линии.

Спящие машины у домов.

Там, где Манхэттен кричал о значимости, пригороды шептали о желании покоя.

Это было почти трогательно.

И совершенно непривычно.

Галан летел ниже.

Здесь ночь была другой.

Темнее.

Настоящей.

Не отражённой тысячами окон.

Небо снова напоминало небо.

Воздух пах землёй, влажной древесиной и холодной травой, а не асфальтом и электричеством.

Он замедлился ещё сильнее.

В груди возникало ощущение пустоты, которому раньше не давали названия. Тогда оно считалось нормой: отсутствие шума, отсутствие привязанностей, отсутствие необходимости в присутствии других существ.

Теперь та же пустота ощущалась иначе.

Как пространство, где что-то недавно было.

И исчезло.

Он мысленно отметил факт.

Опасный процесс.

Становилось легче рядом с людьми.

Это снижало автономность.

Но повышало… что?

Он не закончил мысль.

Впереди за деревьями показалась территория, которую обычный взгляд принял бы за богатый частный особняк.

Большой дом.

Старый камень.

Широкие лужайки.

Садовые дорожки.

Спокойные окна.

Достаточно дорого, чтобы никого не удивлять.

Достаточно сдержанно, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Школа Ксавье.

Место, где прятали необычных детей под видом привилегированного образования.

Рациональное решение.

Он завис над кромкой леса, не приближаясь сразу.

Внутри здания ощущалось множество присутствий.

Разные ритмы дыхания.

Разные типы энергии.

Бодрствующие подростки, которые должны были спать.

Преподаватели, давно привыкшие не спать, когда дети создают проблемы.

Несколько сигнатур настолько странных, что их следовало изучать отдельно.

И одна — необычайно спокойная.

Глубокая.

Собранная.

Не громкая, но охватывающая пространство вокруг как тихое давление.

Сознание, привыкшее удерживать многое сразу.

Галан поднял взгляд к одному из верхних окон.

Там горел свет.

Кто-то ждал.

Он понял это без доказательств.

Не ловушка.

Не охрана.

Ожидание.

После короткой паузы он двинулся к дому.

Одиночество осталось позади вместе с городом.

Но не исчезло.

Оно просто сменило форму.

Особняк выглядел мирно.

Слишком мирно.

Старый камень. Тёплый свет в окнах. Ухоженная территория. Деревья, пережившие несколько поколений владельцев. Дорожки, рассчитанные на прогулки, а не эвакуацию. Архитектура доверия, собранная из дорогих материалов и хороших манер.

Дом, где пьют чай.

Дом, где читают книги.

Дом, где дети получают образование.

Ложь была качественной.

Галан позволил восприятию уйти глубже.

Поверхность исчезла первой.

За фасадом обнаружилось иное.

Под землёй проходили укреплённые уровни. Несколько этажей вниз. Усиленные перекрытия. Скрытые ангары. Пространства, которые не строят под обычной школой, если только выпускной не предполагает артиллерию.

Тренировочные комплексы.

Секции с изменяемой конфигурацией стен.

Изолированные помещения.

Коридоры для быстрого перемещения персонала.

Системы блокировки.

Резервное питание.

Независимые линии связи.

Место готовилось не к обучению.

К инцидентам.

По периметру проходила сеть защитных узлов — не агрессивная, но готовая стать таковой мгновенно. Сенсоры. Автоматические отсечки. Поля подавления. Механизмы, рассчитанные на тех, кого невозможно удержать обычной дверью.

Разумно.

Параноидально.

Вероятно, недостаточно.

И среди всего этого — дети.

Много детей.

Их присутствия переплетались в доме как шумный оркестр, который пытались заставить играть по расписанию.

Один спал на втором этаже и медленно поднимался над кроватью на несколько сантиметров, будто даже во сне не доверял гравитации.

Другой в дальнем крыле тлел изнутри ровным жаром, как печь с плохим самоконтролем. Тепло пробивалось сквозь стены.

Третий бесконечно восстанавливал микротравмы тканей — организм латал себя с настойчивостью, почти переходящей в навязчивость.

Четвёртый телепатически спорил во сне сразу с двумя собеседниками и, судя по эмоциональному фону, проигрывать не собирался.

Ещё десятки сигнатур.

Нестабильных.

Незрелых.

Сильных.

Напуганных.

Весёлых.

Уставших.

Обычных в одном смысле и совершенно необычных в другом.

Галан смотрел на дом дольше, чем требовалось.

— Они собирают потенциальные катастрофы централизованно, — произнёс он вслух.

Ветер прошёл по траве.

Где-то в стороне ночная птица резко изменила маршрут, почувствовав чужое присутствие.

Он двинулся вперёд.

Один шаг в воздухе, будто сама дистанция согласилась сократиться.

И в тот же миг остановился.

Ничто не ударило.

Ничто не вспыхнуло.

Не сработала турель. Не поднялось поле. Не возник физический барьер.

Вместо этого его коснулось сознание.

Лёгко.

Точно.

Без вторжения.

Как рука, положенная на плечо прежде, чем незнакомец войдёт в чужой дом.

Предупреждение.

Вежливое.

И потому более серьёзное, чем угроза.

Галан замер.

Контакт не пытался подавить его волю. Не сканировал насильно. Не толкал назад.

Лишь обозначал границу.

Я знаю, что вы здесь.

Мысль не была словами, но смысл оказался предельно ясен.

И предпочёл бы разговор вместо ошибки.

Галан сосредоточился.

Источник находился в освещённом окне верхнего этажа.

Та самая спокойная сигнатура.

Собранная.

Сильная не громкостью, а контролем.

Это впечатляло больше, чем любой энергетический всплеск.

— Ты уже начал говорить до встречи, — тихо заметил Галан.

Ответ пришёл сразу.

Тёплая тень улыбки в сознании.

Опыт подсказывает, что иногда это экономит время.

В верхнем окне шевельнулась фигура.

Колёсное кресло.

Лысая голова.

Неподвижная осанка человека, привыкшего быть центром комнаты без единого движения.

Профессор ждал.

* * *

Кабинет находился на верхнем этаже западного крыла.

Старое дерево. Высокие книжные шкафы. Картины, подобранные человеком, который уважал историю, но не поклонялся ей. Лампа с мягким светом. Тишина, созданная не пустотой, а дисциплиной пространства.

За окном тянулась ночная линия деревьев.

Внутри пахло бумагой, чаем и тем редким порядком, который создают не слуги, а привычки.

Галан не воспользовался дверью.

Стена на его пути разошлась на молекулярном уровне без звука и сопротивления. Камень распался в идеально ровный проём, а затем застыл, удерживая новую форму.

Он вошёл.

И сразу услышал голос:

— Обычно гости пользуются дверью.

Спокойный.

Вежливый.

Без раздражения.

Что делало замечание ощутимо серьёзнее.

Галан остановился.

В центре комнаты, у широкого письменного стола, сидел Чарльз Ксавьер.

Колёсное кресло выглядело не символом слабости, а частью геометрии комнаты — как если бы пространство давно привыкло учитывать его присутствие и подстраиваться под него.

На столе лежала закрытая книга.

Рядом стояла чашка чая, уже остывшая достаточно давно, чтобы стало ясно: хозяин не отвлекался неожиданно. Он ждал.

Осознанно.

Терпеливо.

Галан посмотрел на проём в стене.

— Если это принципиально, я могу сделать дверь там, где прошёл.

Лёгкая улыбка коснулась губ Ксавьера.

— Благодарю. Но, полагаю, один архитектурный сюрприз за вечер — допустимая норма.

Галан щёлкнул пальцами.

Камень бесшумно вернулся на место, шов исчез полностью.

Профессор скользнул взглядом по восстановленной стене.

— Впечатляюще.

— Практично.

— Лучшие впечатляющие вещи обычно так и начинаются.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.

Со стороны картина могла показаться нелепой.

Человек в инвалидном кресле.

И существо, пережившее эпохи.

Обычный наблюдатель ошибся бы дважды.

Галан видел перед собой тело с ограничениями.

Но за телом ощущался разум, удерживающий сразу множество слоёв реальности: сигналы школы, сон детей, скрытые тревоги персонала, собственную речь, чужое присутствие и, вероятно, ещё десятки процессов, не требующих демонстрации.

Сознание редкой плотности.

Не агрессивное.

Тем опаснее.

Чарльз видел перед собой внешне молодого парня с бесстрастным лицом и почти идеальной неподвижностью.

Но за этой формой чувствовалось нечто иное.

Голод, переживший цивилизации.

Масштаб, не предназначенный для комнат.

Тишина, внутри которой когда-то умирали миры.

Он мог бы попытаться коснуться этого разума глубже.

Не стал.

Отчасти из воспитания.

Вторжение в чужое сознание без необходимости всегда оставалось для него формой насилия.

Отчасти из интуиции.

Некоторые двери существуют не затем, чтобы их открывали.

Некоторые бездны смотрят в ответ.

Чарльз сложил руки на коленях.

— Рад познакомиться лично, мистер Галан.

— Ты уже познакомился частично, когда коснулся моего сознания снаружи.

— Коснулся присутствия. Не содержимого.

— Почему?

— Потому что манеры всё ещё имеют значение.

Галан чуть наклонил голову.

— И потому что опасался.

Чарльз улыбнулся без смущения.

— И потому что не глуп.

Это был хороший ответ.

Оба отметили это одновременно.

В комнате повисла тишина — не напряжённая, а рабочая. Два существа с разными масштабами силы оценивали друг друга без спешки и без ошибок.

Никто никого не недооценивал.

Тишина в кабинете стала плотнее.

Не враждебной.

Скорее сосредоточенной.

Чарльз Ксавьер умел слушать паузы так же хорошо, как слова. Галан — замечать желания, которые люди старались не произносить.

Любопытство профессора было аккуратно скрыто.

Но присутствовало.

Галан отметил это сразу.

— Ты хочешь понять масштаб угрозы, — сказал он.

Чарльз чуть приподнял бровь.

— Я предпочёл бы формулировку “понять собеседника”.

— Это мягкая ложь.

— Это дипломатия.

Галан сделал шаг ближе.

— Тогда утоли любопытство. Проникни в мой разум.

Чарльз не ответил мгновенно.

Он смотрел на него несколько секунд, оценивая не возможность, а цену.

— Обычно, когда кто-то предлагает телепату подобное добровольно, это заканчивается плохо.

— Тогда у тебя будет статистическое подтверждение.

Уголок губ профессора дрогнул.

— Вы удивительно быстро переняли юмор Старка.

— Это заражение.

После короткой паузы Чарльз кивнул.

Закрыл глаза.

И коснулся сознания Галана максимально деликатно — не вторгаясь, не вскрывая защит, лишь приоткрыв край огромной внутренней двери.

Мира за ней не было.

Сначала пришёл голод.

Не эмоция.

Принцип.

Давление потребности, для которой планеты были пищевой единицей, а цивилизации — случайным гарниром. Спокойный, древний, не злой и не добрый. Просто голод, которому нет смысла объяснять мораль.

Затем масштаб.

Пространства, где звёзды рождались и гасли быстрее, чем люди меняют мнения.

Тьма между галактиками.

Холод пустот, не знавших имени.

Время, утратившее привычную форму.

Потом одиночество.

Не человеческое.

Не ночь без собеседника.

Не жизнь без семьи.

Одиночество длиной в эпохи. Когда все знакомые виды давно мертвы, а новые ещё не научились говорить. Когда каждая встреча временна по определению. Когда память тяжелее любого мира.

И глубже — ещё что-то.

Настолько огромное, что сам взгляд на него был ошибкой.

Чарльз отступил мгновенно.

Связь оборвалась.

Он резко вдохнул.

Побледнел заметнее, чем хотел бы показать. Пальцы на подлокотниках кресла сжались, затем сознательно расслабились. Несколько секунд он просто выравнивал дыхание.

Потом открыл глаза.

И улыбнулся.

— Теперь я понимаю, почему мистер Фьюри выражался нецензурно.

Галан наблюдал спокойно.

— Опыт проникновения в разум зафиксирован.

— Прекрасно, — сухо ответил Чарльз. — Надеюсь, это не станет популярной практикой.

— Ты получил желаемое знание.

— Лишь фрагмент.

— Этого недостаточно?

Профессор тихо выдохнул.

— Более чем достаточно. Некоторые книги не стоит дочитывать до конца.

Галан слегка наклонил голову.

— Боишься продолжения?

— Нет, — сказал Чарльз. — Уважаю предупреждение.

Он посмотрел прямо на собеседника.

— Не думаю, что найдутся многие, кто добровольно захочет войти туда снова.

— Люди часто делают неразумный выбор.

— Верно.

Ксавьер взял чашку, понял, что чай остыл окончательно, и поставил обратно.

— Но в данном случае я бы поддержал их благоразумие.

Впервые за разговор Галан почти улыбнулся.

Почти.

После короткой паузы кабинет снова обрёл равновесие.

Ни один из них не нуждался в спешке. Разговоры такого рода редко выигрывают от скорости.

Галан медленно прошёл вдоль книжного шкафа, скользя взглядом по корешкам книг. История. Философия. Психология. Политика. Науки. Попытки человечества объяснить себя через бумагу.

— Ты собрал их здесь, — произнёс он. — Нестабильных. Потенциально разрушительных. Тех, кого остальной мир назвал бы риском.

Он повернулся к профессору.

— Зачем держать угрозы вместе?

Чарльз не обиделся на формулировку.

Слишком давно перестал спорить со словами, если за ними стоял реальный вопрос.

— Потому что поодиночке они становятся трагедиями.

Галан молчал.

Профессор продолжил:

— Один напуганный ребёнок с силой может разрушить дом. Один изгнанный подросток — возненавидеть город. Один талантливый, но одинокий разум — решить, что миру он ничего не должен.

Он слегка коснулся пальцами подлокотника кресла.

— Но вместе они получают шанс стать просто людьми. С друзьями. С наставниками. С теми, кто уже проходил через страх и выжил.

— Это слабый аргумент. Эмоциональный.

— Самые устойчивые аргументы часто эмоциональны.

Галан остановился у окна.

Снизу, на территории школы, кто-то из учеников тайком перебегал двор, надеясь не попасться преподавателям.

Его тут же мысленно развернули обратно.

Профессор даже не посмотрел в ту сторону.

— Люди странны, — сказал Галан.

— Безусловно.

— Они создают опасности, потом боятся их.

— Иногда.

— Иногда сами являются опасностью.

— Часто.

Чарльз улыбнулся краем губ.

— Но вы задаёте вопрос не о людях. Вы задаёте вопрос о страхе.

Галан ничего не ответил.

Этого оказалось достаточно.

Профессор сложил руки перед собой.

— Люди боятся не силы.

Он говорил спокойно, без лекционного тона. Как человек, слишком много раз объяснявший это тем, кто не хотел слушать.

— Люди боятся силы без контроля.

В комнате стало тише.

— Они спокойно садятся в самолёты, потому что верят пилоту. Пользуются электричеством, потому что верят инженерам. Идут к хирургам с ножами в руках, потому что верят дисциплине и правилам.

Он поднял взгляд на Галана.

— Но когда сила принадлежит тому, кого невозможно понять, предсказать или остановить… страх становится рациональным.

Галан смотрел на него без выражения.

— Ты говоришь обо мне.

— Я говорю обо всех нас.

Чарльз выдержал паузу.

— О вас. О моих учениках. О Старке. О Роджерсе в меньшей степени — он пугающе надёжен. О каждом, кто способен изменить чужую жизнь быстрее, чем успеет подумать.

— Тогда вы опасны коллективно.

— Безусловно, — согласился профессор. — Поэтому я и предпочитаю образование.

Это был настолько человеческий ответ, что Галану потребовалась секунда на оценку.

— Ты пытаешься лечить катастрофы воспитанием.

— А вы удивлены, что это иногда работает?

Галан посмотрел вниз, где нарушитель комендантского часа уже покорно возвращался в корпус.

— Да.

— Я тоже, — признался Чарльз.

Галан отошёл от окна и вновь посмотрел на профессора.

— Как она попала в инициативу Фьюри?

Чарльз сразу понял, о ком речь.

— Китти.

— Да. Кажется, что ваш подход заключается в контроле и оберегании. В обучении. В ограничении риска. Почему тогда она оказалась в проекте человека, который выглядит как поклонник управляемого хаоса?

Профессор тихо усмехнулся.

— Очень точное описание Ника.

Он чуть сдвинул кресло, устраиваясь удобнее.

— Она подросток. Им часто хочется почувствовать свою важность, проверить границы, пойти против правил — особенно тех, что придуманы ради их же безопасности.

— Нерационально.

— Абсолютно. Поэтому и называется юностью.

Он улыбнулся теплее.

— Китти не бунтарка. Ей неинтересен протест ради протеста. Но она смелая девушка. И достаточно уверенная, чтобы просить больше свободы, чем ей готовы дать.

— Вы отказали.

— Несколько раз.

— И?

— Она подготовила аргументы. Таблицу рисков. Альтернативные сценарии. Привела примеры успешных полевых миссий старших учеников. Затем подключила чувство вины.

— Эффективно.

— Ужасающе.

Галан кивнул.

— И тут появился Фьюри со своей гениальной инициативой.

Пауза.

— Как-то история натянуто звучит.

Чарльз рассмеялся неожиданно легко.

— Да, соглашусь. Есть такое ощущение, что подобное стечение обстоятельств невозможно.

Он задумчиво посмотрел в потолок.

— Как будто мы в книге, и автор просто решил поэкспериментировать с комбинациями персонажей.

Галан посмотрел на него внимательнее.

— Занимательная теория.

— Не более чем шутка старого преподавателя, слишком долго работающего с подростками.

— Или форма безумия.

— Это не исключающие варианты.

Несколько секунд они сохраняли серьёзные лица, после чего профессор спокойно продолжил:

— Увы, но это лишь стечение обстоятельств. Будем рациональны.

Он сцепил пальцы.

— У нас сложные отношения с мистером Фьюри. Мы сотрудничаем тогда, когда вынуждены. Спорим — когда можем. Подозреваем друг друга постоянно.

— Звучит утомительно.

— Политика почти всегда такова.

Чарльз поднял взгляд.

— И думаю, одна из его целей действительно заключалась в том, чтобы заинтересовать вас.

— Зачем?

— Потому что вы наблюдаете за тем, что вас удивляет. А Китти умеет удивлять.

Он сделал короткую паузу.

— Я вижу, что у него получилось.

Галан не ответил.

Что само по себе было ответом.

Чарльз не стал давить дальше. Вместо этого сменил направление разговора.

— Что для вас голод?

Вопрос повис в комнате тяжёлым предметом.

Галан долго молчал.

Затем произнёс:

— Я и есть он.

Профессор не отвёл взгляда.

— Но вы боитесь его.

— Страх — человеческое качество, — ровно ответил Галан. — Для меня оно незнакомо.

— И тем не менее.

Тишина стала почти осязаемой.

Чарльз продолжил спокойно:

— Этот голод несёт угрозу миру. И всё же, к моему удивлению, вы умудряетесь его сдерживать.

— Это не сдерживание.

Галан подошёл к окну, за которым темнели деревья.

— Это баланс.

— Между чем и чем?

— Между необходимостью и выбором.

Профессор чуть наклонил голову.

— Интересная теория.

— Это не теория.

— Всё, что человек или не-человек говорит о собственной природе, сначала звучит как теория.

Галан обернулся.

— Ты сомневаешься.

— Я надеюсь, — мягко поправил Чарльз. — Это разные вещи.

— На что?

Профессор улыбнулся едва заметно.

— Что однажды вы сами поверите в собственный баланс настолько, чтобы он стал правдой окончательно.

В этот раз Галан не нашёл мгновенного ответа.

И это заметили оба.

Они покинули кабинет без формального завершения разговора.

Некоторые беседы не заканчиваются — лишь временно меняют помещение.

Лифт опускался мягко и бесшумно сквозь этажи особняка. За матовыми дверями чувствовалась жизнь здания: поздние шаги дежурного преподавателя, приглушённая музыка из чьей-то комнаты, скрип кровати на втором этаже, где кто-то снова не спал вовремя.

Галан стоял неподвижно.

Чарльз держал руки на подлокотниках и смотрел вперёд с тем спокойствием, которое приходит к людям, давно привыкшим жить среди хаоса.

— Вы чувствуете их всех одновременно? — спросил Галан.

— В разной степени, — ответил профессор. — Я стараюсь не превращать это в дурную привычку.

— Но можете.

— Могу.

— Это тревожная способность.

— Именно поэтому ей требуется этика.

Двери открылись на первом этаже.

Они вышли в широкий коридор, где ночью старый особняк звучал иначе. Днём он был школой. Сейчас — домом, который старался не шуметь, пока дети спят.

Они шли медленно.

Галан задерживал внимание то на одном присутствии, то на другом.

— Тот, кто на восточном крыле... постоянно меняет температуру тела.

— Бобби, — кивнул Чарльз. — Если завтра в холодильнике снова окажется снежная буря, я буду знать, кого благодарить.

— Другой видит сны в виде импульсов электричества.

— И это ещё прогресс.

— На втором этаже один спит и левитирует.

— Мы называем это “необходимостью крепить мебель к полу”.

— Один телепатически спорит во сне.

Профессор вздохнул.

— Это, боюсь, мой ученик. Он наследственно упрям.

Галан посмотрел на него.

— Ты говоришь о них как о проблемах.

— Я говорю о них как о детях.

Разница была заметна.

Они вошли на кухню.

Большое помещение с островом посередине, холодильниками промышленного размера, аккуратно сложенной посудой и следами постоянной войны между подростками и правилами питания.

На столе лежала записка:

ЕСЛИ ЭТО ПОСЛЕДНИЙ ЙОГУРТ — НЕ ТРОГАТЬ.

Ниже другим почерком:

Тогда зачем он существует?

Чарльз даже не взглянул.

Явно привычно.

Он подъехал к раковине и поставил туда чашку с недопитым чаем.

— Вы не допили, — заметил Галан.

— Некоторые разговоры охлаждают напитки быстрее времени.

— Это неэффективно.

— Это жизнь.

В этот момент дверь кухни открылась.

Китти Прайд вошла внутрь в свободной футболке, спортивных штанах и с тем видом человека, который проснулся среди ночи исключительно за водой и не планировал сюрпризов.

Она сделала два шага к холодильнику.

Увидела Галана.

Замерла.

Посмотрела на профессора.

Снова на Галана.

— Ты серьёзно меня выследил?

Галан ответил сразу:

— Нет. Я следовал за аномалией.

Китти моргнула.

— Это ещё хуже.

Профессор прикрыл улыбку ладонью так, будто поправлял лицо.

Китти открыла холодильник, достала бутылку воды и, не отрывая взгляда от незваного гостя, закрыла дверцу ногой.

— То есть ты просто... прилетел ночью в школу где я живу?

— Я прилетел ночью в защищённый объект с интересными энергетическими сигнатурами.

— С каждым словом становится романтичнее.

— Это не было целью.

— Именно это и пугает.

Она пошла к столу.

И не обходя его, прошла сквозь столешницу прямо рядом с Галаном, словно та состояла из дыма.

Дерево не дрогнуло.

Посуда не звякнула.

Она вышла с другой стороны и сделала глоток воды с видом человека, довольного собой.

Галан внимательно проследил весь процесс.

— Ты делаешь это демонстративно.

— Да.

— Зачем?

— Потому что могу.

— Слабый аргумент.

— Но красивый.

— Спорно.

— Ты просто завидуешь.

— Я способен проходить сквозь материю иначе.

— Тогда это не считается.

Чарльз наблюдал молча.

С тем выражением лица, которое бывает у преподавателя, внезапно увидевшего двух исключительно одарённых учеников, мгновенно решивших использовать интеллект для взаимного раздражения.

— Китти, — мягко сказал он, — ты собиралась за водой.

— Уже взяла.

— Тогда, возможно, вернёшься спать?

— Возможно.

Она снова посмотрела на Галана.

— А он?

— Он гость.

— Очень сомнительный.

— Самые интересные гости часто таковы.

Китти фыркнула.

— Если утром он окажется в моей комнате, я уезжаю.

— Зачем мне твоя комната? — спокойно спросил Галан.

— Отлично. Теперь я вообще не усну.

Она направилась к выходу, затем специально прошла плечом сквозь дверной косяк, хотя дверь была полностью открыта.

И исчезла в коридоре.

Повисла тишина.

Галан посмотрел вслед.

— Она постоянно так делает?

— Нет, — ответил Чарльз. — Только когда хочет произвести впечатление.

Пауза.

— Или когда впечатлена сама.

После ухода Китти кухня ещё несколько секунд хранила остаточное ощущение движения.

Будто спор продолжал существовать в воздухе отдельно от спорящих.

— Она шумная, — заметил Галан.

— Это комплимент, если сказано вами, — ответил Чарльз.

Они покинули кухню и двинулись дальше по ночному особняку.

Школа днём наверняка выглядела иначе: организованной, занятой, наполненной расписаниями, звонками, занятиями, голосами преподавателей и бесконечными попытками сделать необычное нормальным.

Ночью правда выступала яснее.

Это было место, где слишком разные люди учились жить рядом.

Длинные коридоры тянулись мягким полумраком.

На стенах висели рисунки детей — небрежно приколотые, разноцветные, местами слишком талантливые для случайного возраста.

На одном был дом под радугой.

На другом — команда людей в ярких костюмах, побеждающих гигантского осьминога.

На третьем — директор школы с непропорционально большой головой и подписью:

ПРОФЕССОР, КОГДА ЗАДАЁТ ДОМАШНЕЕ.

Чарльз посмотрел мимо него с практикой человека, умеющего не замечать правду в карикатуре.

Одна дверь по пути была разбита и временно заколочена изнутри фанерой.

На фанере висела аккуратная табличка:

НЕ ОТКРЫВАТЬ БЕЗ ПРЕПОДАВАТЕЛЯ.

Ниже другим почерком:

И НЕ СТУЧАТЬ. ОН ОБИЖАЕТСЯ.

— Кто там? — спросил Галан.

— Наш ученик, работающий с плотоядной растительной материей.

— Вы держите это в спальне?

— Уже нет.

Через несколько метров висела ещё одна табличка:

НЕ ТЕЛЕПОРТИРОВАТЬСЯ В ДУШЕВЫЕ.

Ниже мелко:

Снова.

Галан остановился.

— Насколько часто возникает необходимость писать это правило?

Чарльз устало выдохнул.

— Достаточно часто, чтобы ламинировать табличку.

Они проходили мимо закрытых дверей, и для Галана стены не были значительным препятствием восприятия.

Он ощущал жизнь за ними как отдельные ритмы.

За одной дверью кто-то сидел за столом среди книг и формул, переписывая задания с упрямством человека, решившего победить математику из принципа.

За другой подросток тайком отрабатывал удары по груше, стараясь не шуметь и всё равно шумя.

За третьей комнатой девочка тихо плакала в подушку, уверенная, что никто не слышит.

Чарльз замедлил ход у этой двери, но не остановился.

— Почему не вмешаться? — спросил Галан.

— Потому что иногда человеку нужно сначала выплакать боль самому, — ответил профессор. — И только потом принять помощь.

— Неэффективно.

— Зато честно.

Ещё в одной комнате двое спорили шёпотом о том, кто украл куртку.

В следующей кто-то разговаривал во сне на языке, которого не существовало.

На лестничной площадке спал мальчик, случайно покрывший себя каменной кожей и теперь выглядевший как маленький памятник усталости.

Профессор мягко набросил на него плед.

— Вы делаете это часто? — спросил Галан.

— Что именно?

— Исправляете последствия чужой нестабильности.

Чарльз задумался.

— Я бы назвал это сопровождением роста.

Они остановились у высокого окна, за которым темнели деревья и редкие огни пригорода.

Вдалеке не было ни сирен, ни рекламы, ни вертикального шума Манхэттена.

Только ночь.

Только пространство.

Только дом, полный тех, кто ещё не стал собой.

Галан оглянулся на коридоры.

— Они нестабильны.

Чарльз посмотрел на него спокойно.

— Они подростки.

— Это почти одно и то же.

— Иногда.

Профессор улыбнулся.

— Но нестабильность — временное состояние. Подростковость тоже. В идеале.

— А если нет?

— Тогда появляются политики, миллиардеры и некоторые космические сущности.

Галан повернул голову.

— Это была попытка юмора.

— И наблюдение одновременно.

Он помолчал.

— Вы удивлены, что они несовершенны.

— Я удивлён, что вы позволяете им быть такими.

Чарльз опёрся ладонью о колесо кресла.

— Иначе они научатся только притворяться стабильными.

Пауза.

— А притворство опаснее хаоса.

Эта мысль задержалась дольше большинства других.

И потому Галан ничего не возразил.

Когда прогулка по школе подошла к концу, Чарльз предложил проводить гостя до выхода.

— Это жест вежливости? — спросил Галан.

— Это жест контроля, — спокойно ответил профессор. — Но оформленный вежливо.

Они двигались к главному холлу.

Старый особняк ночью снова сменил характер: теперь он казался не школой и не домом, а чем-то средним между убежищем и крепостью.

У дверей пахло деревом, металлом, дождём с улицы и ещё чем-то резким, живым, упрямым.

Галан почувствовал присутствие раньше, чем увидел.

У стены, скрестив руки, стоял мужчина невысокого роста, широкий в плечах, с лицом человека, который не верит никому по умолчанию и считает это жизненным достижением.

Взгляд был тяжёлым.

Поза — расслабленной лишь для тех, кто не понимал разницы.

Логан.

Он даже не повернул головы сразу.

— Если этот парень опасен — профессор, только скажите.

Тон был ленивый.

Смысл — нет.

Чарльз не замедлил движения.

— Логан, провокация излишняя.

— Я не провоцирую.

Пауза.

— Я заранее раздражён.

— Это твоё базовое состояние.

— Потому и стабильно.

Галан остановился напротив него.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.

Один — существо древнее, пережившее цивилизации.

Другой — человек, выглядящий так, будто пережил большинство из них лично.

Логан вдохнул глубже обычного.

Повернул голову чуть в сторону.

Снова вдохнул.

— Пахнет вакуумом и проблемами.

Ещё пауза.

— И угрозой.

Чарльз вздохнул почти с нежностью.

— Не больше, чем каждый в этом здании.

— Справедливо, — признал Логан.

Он оттолкнулся от стены и пошёл мимо них к лестнице.

Проходя рядом с Галаном, нарочно задел его плечом.

Точно рассчитанно.

Точно достаточно сильно, чтобы обычный человек почувствовал вызов.

Галан даже не качнулся.

Повернул голову ему вслед.

— Типичная подростковая провокация.

Логан остановился.

— Что сказал?

— Хоть и во взрослом теле.

Чарльз прикрыл глаза.

Явно мысленно пересчитывая будущие проблемы.

Логан медленно обернулся.

— Профессор, можно я его всё-таки ударю?

— Нет.

— А символически?

— Тоже нет.

Галан тем временем смотрел на Логана слишком внимательно.

Не на лицо.

Не на позу.

Глубже.

Слой за слоем.

Как инженер смотрит на конструкцию.

Как хищник — на броню.

Логан ощутимо напрягся. Из его рук плавно выехали лезвия.

— Не смотри на мои кости как на минерал.

— Но он явно стоит внимания, — спокойно ответил Галан.

— Уже жалею, что спросил. Надо было тебе сразу вмазать.

— Как и его воздействие на живой организм.

Логан нахмурился.

— Продолжай. Хочу понять, насколько это будет бесить.

— Металл токсичен. Хроническое отравление системно присутствует постоянно. В нормальном организме это привело бы к тяжёлой деградации тканей, отказу органов и быстрой смерти.

Тишина.

Даже дом как будто перестал скрипеть.

— Его влияние лишь подавляется регенеративной способностью особи перед нами, — закончил Галан. — Не устранено. Только компенсируется.

Логан несколько секунд смотрел на него без единого слова.

Редкое состояние.

Потом выдохнул через нос.

— Ну вот теперь день испорчен.

Развернулся.

Сделал три шага.

Остановился.

— И если расскажешь это детям, я тебя закопаю.

— Это нелогично. Я способен летать.

— Тогда закопаю глубже.

Он ушёл вверх по лестнице, тяжело ступая так, будто ступени лично виноваты.

Чарльз смотрел ему вслед с выражением человека, привыкшего совмещать управление школой и управление ураганами.

Потом повернулся к Галану.

— Степень вашего анализа поражает.

— Я лишь озвучиваю то, что лежит на поверхности.

— В данном случае — под кожей, костями и десятилетиями вытеснения.

— Формулировка неточна, но приемлема.

Профессор улыбнулся.

— Вы удивительно быстро учитесь общаться с людьми.

— Я не уверен, что это был успех.

— Для первой встречи с Логаном? Более чем. Вы оба ещё никого не убили.

Пауза.

— Это считается отличным началом.

После встречи с Логаном они вышли в главный холл.

Ночной особняк затихал всё глубже. Где-то наверху скрипнула половица. Где-то закрылась дверь. Сигнатура Логана нашла каменного мальчишку и резво понесла его в направлении общежития. За окнами пригород спал иначе, чем город: не устав от шума, а избежав его.

У входа горела лишь часть света.

Тени делали дом старше.

Профессор открыл дверь силой мысли.

Прохладный воздух вошёл внутрь.

Галан вылетел на крыльцо, а Чарльз остался в помещении.

Казалось, разговор завершён.

Именно поэтому профессор заговорил снова.

— А теперь начистоту.

Пауза.

— Почему вы здесь?

Галан не повернулся.

— Конкретно здесь?

— Это география. Я спрашиваю о причине.

— Ради безопасности.

— Безопасность звучит слишком обобщенно.

— Вы любите уточнения.

— Иначе люди слишком часто врут сами себе.

Наконец Галан посмотрел на него.

— Я не человек.

— Именно поэтому мне особенно интересен ваш ответ.

Молчание затянулось.

Для большинства людей оно стало бы неловким.

Для них двоих — рабочим инструментом.

Потом Галан произнёс:

— Вначале это был инцидент. Но сейчас это уже не является проблемой и потому я изучаю людей.

Чарльз покачал головой.

— Это не ответ.

Тишина снова легла между ними.

На этот раз глубже.

Галан медленно перевёл взгляд к окнам второго этажа, где отражались сад, ночь и слабый внутренний свет школы.

— Вы, люди, с позиции космоса являетесь песчинкой в океане.

Он говорил спокойно, без презрения. Почти научно.

— Вы малы. Кратковременны. Хрупки. Шумны. Склонны разрушать среду обитания и спорить о несущественном.

Чарльз улыбнулся краем рта.

— Неприятно точное начало.

— Но при детальном рассмотрении вы представляете удивительное разнообразие.

Он смотрел вверх, словно видел не стены, а все встречи последних дней сразу.

Тони — неуправляемый шум, скрывающий усталость.

Стив — дисциплина, в которую встроено сострадание.

Питер — хаос, работающий на добро.

Китти —

И тут он увидел движение.

На втором этаже, в одном из окон, стояла Китти.

В той же футболке, что и на кухне, с растрёпанными волосами, скрестив руки, она смотрела вниз так, будто просто проверяла, ушёл ли странный гость.

Когда заметила, что он увидел её, немедленно сделала вид, что смотрит вовсе не на него.

Потом демонстративно задёрнула штору.

Через секунду снова приоткрыла на два сантиметра.

И снова смотрела.

Галан задержал взгляд чуть дольше, чем требовала ситуация.

— И некоторые фрагменты песчинок, — произнёс он после паузы, — разрушают моё представление о разнообразии.

Чарльз проследил направление взгляда.

Посмотрел на окно.

На штору.

На едва заметную тень за ней.

И понял достаточно много.

— О.

Профессор повернулся к Галану.

На лице не было насмешки.

Только мягкое понимание человека, слишком давно наблюдающего, как меняются другие.

— Тогда вы уже начали меняться.

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Чарльз отметил это, но не стал давить.

— Конечно.

— Я лишь собираю данные.

— Разумеется.

— Это аналитический процесс.

— Безусловно.

— Вы иронизируете.

— Немного.

Пауза.

— Но не над вами.

Галан снова посмотрел на окно.

Штора мгновенно закрылась полностью.

— Изменение предполагает утрату прежней формы, — сказал он.

— Иногда, — согласился Чарльз. — А иногда означает лишь обнаружение новой.

— Это педагогическая формулировка.

— Это возрастная привилегия.

Он развернул кресло в пол-оборота к дверям.

— Доброй ночи, Галан.

— Ночь объективно уже близится к концу.

— И всё же. Постарайтесь не пугать соседей при взлёте.

— Я не издаю шума.

— Я имел в виду экзистенциально.

Чарльз закрыл дверь прежде, чем Галан решил, был ли это юмор.

Во дворе он остался один.

Но ощущение одиночества уже не вернулось в прежнем виде.

* * *

Дорога обратно заняла меньше времени.

Не потому что расстояние сократилось.

Потому что внутри стало тише.

Ночной пригород остался позади мягкими улицами, спящими домами и редкими фонарями, которые не пытались соревноваться со звёздами.

Потом вернулся город.

Нью-Йорк под утро выглядел как человек после бессонной ночи: уставший, честный и ещё не успевший снова надеть дневное лицо.

На дорогах было меньше машин.

На тротуарах — больше тех, кто либо ещё не ложился, либо уже встал.

Пекарни начинали работу.

Уборщики завершали смену.

Первые окна загорались светом обязанностей.

Галан влетел в башню без препятствий.

Системы узнали его.

Пентхауз встретил его привычной тишиной.

Но теперь она ощущалась иначе.

Не пустотой.

Ожиданием.

Свет горел только в мастерской.

Тёплый, рабочий, упрямый.

Как будто кто-то пытался победить ночь инженерией.

Галан направился туда.

Тони Старк спал в кресле у рабочего стола.

Неудобно.

Неправильно.

Совершенно по-человечески.

Ноутбук лежал на коленях, едва не соскальзывая вниз. На экране застыла схема чего-то сложного, дорогого и, вероятно, способного нарушать международные соглашения.

На столе стоял недопитый кофе.

Рядом — инструменты, разобранный модуль питания, два болта без пары и записка, написанная торопливым почерком.

Если ты веселился и без меня — это грубо.

Галан остановился.

Смотрел на спящего человека дольше, чем требовала ситуация.

Тони выглядел моложе во сне.

Тише.

Без привычной брони из слов, жестов и шума.

Просто уставший человек, который хотел дождаться и не справился с биологией.

На столе лежала ручка.

Галан взял её.

Повернул записку.

Ниже той же бумажной линии дописал ровным, слишком аккуратным почерком:

Было познавательно.

Несколько секунд изучал результат.

Потом положил ручку точно на прежнее место.

На спинке соседнего дивана лежал плед.

Галан взял его и без лишнего движения накрыл Тони.

Тот не проснулся.

Лишь что-то недовольно пробормотал во сне о лицензиях, лазерах и кофе.

Галан поправил край ткани так, чтобы плечи были закрыты полностью.

Затем отошёл к панорамному окну.

Город за стеклом начинал сереть.

Ночь отступала медленно, неохотно.

Как проигравшая сторона, всё ещё спорящая с фактами.

— Ты вернулся?

Голос был хриплым, сонным и почти детским в своей беззащитности.

Тони не открывал глаз.

Не двигался.

Лишь говорил куда-то в пространство, уверенный, что его услышат.

Галан обернулся.

— Да.

Пауза.

Тони чуть кивнул, не просыпаясь до конца.

— Хорошо.

И снова уснул.

Быстрее, чем закончил слово.

Галан смотрел на него ещё несколько секунд.

Потом снова перевёл взгляд на город.

После взял в руки телефон.

Новое сообщение.

Неизвестный номер.

Отправлено несколько часов назад. За разговором с профессором он не обратил внимание на вибрацию.

Эй. Это Питер. Ты завтра занят после школы?

Нужен взрослый. Ну... относительно.

Галан смотрел на экран.

Пауза затянулась.

Потом открыл ответ.

Напечатал:

Уточни критерии взрослости.

Сообщение ушло.

За окном вставало утро.

А вместе с ним — новые формы хаоса.