Наследие Масок (джен)

Люпин бесился. Это была тихая, ядовитая ярость, которая разъедала его изнутри, как его же собственная болезнь.

Нимфадора Тонкс, которая всего несколько недель назад слушала его с широко раскрытыми глазами, теперь смотрела сквозь него. Её взгляд, когда он пытался заговорить, был пустым, как стена. В нём не было ни обиды, ни гнева — лишь абсолютное, завершённое безразличие. И это было невыносимо. Его маска «мудрого и доброго страдальца» не работала, потому что зритель ушёл из зала.

Но хуже всего было то, что эта пустота была избирательной. Он видел, как она входит на кухню Гриммо-плац, где Снейп разбирал какие-то склянки. Она не улыбалась, не шутила. Она просто ставила перед ним книгу по редким зельеварным травам, найденную Бог весть где, со словами: — Кажется, это вам пригодится. Не спрашивайте, откуда.

И Снейп... Снейп кивал. Один раз. И брал книгу. Никакого яда. Никаких колкостей. Молчаливое признание её компетентности.

Для Римуса это было хуже любого открытого конфликта. Это был альянс. Альянс против него. Альянс тех, кто видел.

Однажды он не выдержал. Он подловил её в коридоре, нарочито мягко улыбаясь.

— Нимфадора, я чувствую, между нами возникло недопонимание. Если я чем-то тебя обидел...

Она остановилась и посмотрела на него. Не сквозь, а на. Холодным, аналитическим взглядом хирурга.

— Какое недопонимание, Люпин? — её голос был ровным. — Всё было предельно ясно. Вы сказали. Я услышала. Тема закрыта.

— Но я... — он попытался найти нужные слова, сыграть нужную карту — раскаяние, беспокойство, что угодно.

В этот момент из гостиной вышел Сириус. Он видел всю сцену. И его лицо, обычно искажённое скукой или гневом, теперь выражало нечто новое — леденящее презрение.

— Оставь её, Римус, — прозвучало тихо, но с такой силой, что Люпин вздрогнул. — Хватит ломать комедию.

Люпин обернулся, пытаясь натянуть маску огорчённого друга. — Сириус, я не понимаю, о чём ты...

— Понимаешь! — Сириус шагнул вперёд. Его глаза горели. — Ты всё всегда понимаешь. Ты понимал, когда я направил Снейпа к тебе в хижину. Ты понимал, что это смерть, и просто отвёл взгляд. Ты понимал, что Джеймс сходит с ума от власти, и ничего не сделал. И ты прекрасно понимаешь, что она тебя раскусила. Ты бесишься не потому, что потерял её, а потому что потерял зрителя. Ещё одного дурачка, который верит в твою святость.

Люпин побледнел. Его маска треснула, обнажив панику и злость.

— Это не правда! Ты... ты просто пытаешься выгородить себя, свалив всё на меня!

— Я? — Сириус горько рассмеялся. — Я — ублюдок, Римус. Я это знаю. Я признал это. А ты? Ты всё ещё прикидываешься овечкой. И самое смешное, — он бросил взгляд на Нимфадору, которая стояла, скрестив руки, и наблюдала, — что она это видела с первого взгляда. Ей даже не понадобилось двадцать лет.

Нимфадора не стала ничего добавлять. Она посмотрела на Сириуса — короткий, оценивающий взгляд, почти кивок. Затем её глаза снова вернулись к Люпину, и в них снова появилось то самое безразличие. Она развернулась и пошла прочь, её шаги эхом отдавались в пустом коридоре.

Сириус, плюнув сквозь зубы, прошёл мимо окаменевшего Люпина, даже не взглянув на него.

Римус остался один. В полной тишине. Его ярость ушла, сменившись ледяной пустотой. Они оба — и циничная метаморфмаг, и его бывший лучший друг — видели его насквозь. И в их глазах он был ничем. Не героем, не мучеником, не жертвой. Просто пустым местом в потрёпанной мантии.

Его самая большая маска — маска значимости — была сорвана. И под ней не оказалось ничего.