Бен 10: Генезис Омнитрикса (джен)

ПОДГЛАВА № 01: ИНИЦИАЦИЯ КРЕМНИЯ И МИНЕРАЛЬНЫЙ ШОК

Сухой зной каньона Ред-Рок не просто висел в воздухе — он имел осязаемый, свинцовый вес, прижимающий раскаленную дорожную пыль к лицу. Конец июня в Орегоне обычно пах прелой хвоей и сыростью, но здесь, на самом срезе песчаниковой выработки, порывистый ветер нес мелкую кварцевую взвесь. Песчинки оседали на губах, скрипели на зубах при каждом вдохе и кололи веки, заставляя щуриться от слепящей белизны солнца.

Внутри «Ржавого Ведра» кондиционер над кухонным блоком работал на пределе, издавая монотонный, надсадный дребезг, который не охлаждал салон, а лишь гонял по кругу тяжелый, спертый дух. В воздухе стоял стойкий настой: аптечная горечь изопропилового спирта смешивалась с запахом жженого воска, остывающим армейским цикорием и застарелым чадом прогорклого свиного жира от сосисок, которые дед наспех жарил еще на рассвете. На ламинированной столешнице, прижатая краем тяжелого бинокля Санитаров, тихо шуршала развернутая Гвен тактическая карта.

Бен стоял на самой ступени открытой боковой двери фургона. Его пальцы на левой ноге судорожно подогнулись внутри стоптанного кеда, цепляясь за теплый, рифленый резиновый уплотнитель порога. Ровно в тридцати сантиметрах под его босой правой подошвой лежал гравий каньона — выбеленные, острые камни, отбрасывавшие вверх такое плотное марево, что далекие сосны на гребне скалы казались жидкими, плавящимися в воздухе.

Правая рука Бена была намертво зажата вокруг левого запястья. Плотная хлопковая марля свежей повязки, которой Макс стянул его правое плечо и шею после ночного ожогового ада, туго натягивалась при каждом повороте головы. Кожа под бинтом чесалась и ныла сухим бумажным натяжением; Бен чувствовал, как сукровица присохла к марле, и любое резкое движение грозило содрать тонкую пленку свежего эпителия. Зуд шел изнутри, раздражающий, сводящий с ума импульс, требующий немедленного действия, прыжка, движения — чего угодно, лишь бы заглушить эту непрекращающуюся соматическую память о когтях и жабрах.

— Да нормально всё, говорю же, — Бен бросил фразу слишком быстро, глотая окончания слов в попытке перебить ровный гул радарного детектора под торпедой. Он не оборачивался. Если бы он посмотрел на Гвен, то неизбежно встретился бы взглядом с ее круглыми стеклами очков, за которыми читался холодный, оценивающий контроль. Гвен сидела на диванчике, ее тонкий титановый стилус монотонно выстукивал дробь по экрану планшета. Она выглядела так, будто тридцатичетырехградусный зной вообще не проникал сквозь ее тонкий синий свитер, и эта ее идеальная, сухая чистота злила Бена еще сильнее, заставляя пальцы на левом запястье сжиматься до белизны ногтей.

— Алмаз не горит, Гвен. Самое время остыть.

В двух метрах впереди, за узким проходом кухонного блока, темнела широкая спина деда. Макс стоял у приборной панели, затягивая ремни тактической разгрузки. Потертый брезент жилета пах старым порохом и оружейной смазкой — этот тяжелый, керосиновый дух въелся в обшивку фургона за тридцать лет службы и вытеснял из салона любые намеки на домашний уют. Большой палец деда привычно, не глядя, скользнул по казеннику тяжелого плазмореза на бедре. Раздался короткий, сухой щелчок фиксатора — звук, от которого у Бена мгновенно подобрались мышцы живота.

Пульс Бена держался на отметке девяносто два удара в минуту. Он чувствовал это физически: зеленый ромб на его запястье пульсировал в идеальном, ровном ритме с сонной артерией. Свет прибора изменился. Это больше не был хаотичный, рвущий мясо рубиновый огонь аварийной разрядки, а холодный, звенящий изумрудный луч. Проекция поднялась над стеклом циферблата на пятнадцать миллиметров, отбросив на бледное лицо мальчика жесткие зеленые тени. В этом неоновом свете мелкие венки на его переносице казались черными, а глаза — бездонными, лишенными зрачков провалами. Наручный приемопередатчик проецировал силуэт кристаллического гиганта: острые грани плеч, вытянутый граненый затылок, монолитные лезвия вместо пальцев.

— Твои остеоциты еще не восстановились после вчерашнего, Бен, — Гвен даже не подняла головы от карты, ее стилус продолжал чертить синие квантовые петли на экране.

— Макс сказал, что плотность Петросапиена требует огромного количества кальция. Если ты начнешь стрелять шипами...

— Дед просто перестраховывается, — перебил ее Бен. Ему нужно было выйти. Из этого тесного, душного металлического гроба, пахнущего цикорием и машинным маслом, наружу — на раскаленный песок, где никто не будет смотреть на его бинты. Он хотел стать камнем. Холодным, монолитным монокристаллом, у которого нет кожи, способной гореть, и нервов, способных выть от боли. Память о депривационном кошмаре Вульпимансера — слепой, удушающий страх в сырой глине оврага — на секунду застряла в горле вкусом железа и прелой хвои, заставив его сгнуть.

— Не спеши, Бенджамин, — глухой, низкий бас деда донесся от приборной панели. В его тоне не было злости — только холодный расчет ветерана, следящего за приборами. Синий экран радара под магнитолой медленно сканировал верхние слои атмосферы.

— Наниты должны завершить калибровку калиевого буфера. Дай системе остыть еще три минуты.

Но Бен уже принял решение. Зудящее ощущение под кожей, непреодолимая потребность прекратить это вязкое, душное ожидание заставили его палец сорваться. Правая ладонь легла на выступающее кольцо циферблата.

Клац.

Внутренний замок Омнитрикса отозвался сухим, маслянистым щелчком. Кольцо прибора поднялось вверх.

В эту же секунду Бен покачнулся. Его левая пятка зацепила тяжелый резиновый сапог Макса, брошенный у порога. Центр тяжести тридцативосьмикилограммового тела мгновенно сместился назад, увлекая его с порога фургона вниз — прямо на острый гранитный щебень обочины.

В падении правая ладонь Бена инстинктивно, спазматическим движением вбила поднятый циферблат обратно в корпус.

И мир исчез.

Изумрудный взрыв света не просто залил салон фургона — он прошел сквозь закрытые веки Бена, сквозь кости его черепа, выжигая остатки человеческого зрения добела и превращая выжженные скалы каньона в немую, ослепительную зеленую плоскость.

Вспышка изумрудного света не просто ослепила — она вошла под веки раскаленным клином, выжигая человеческую оптику добела. Мир потерял мягкость. Очертания предметов мгновенно лишились плавных, размытых границ, дробясь на жесткие, призматические плоскости. Свет начал преломляться сквозь затвердевающий хрусталик глаза, превращая раскаленные угли Орегона в немую сетку зеленых лазерных векторов.

Человеческое сердце сделало последний, тяжелый, прерывистый толчок и остановилось. Давление в аорте упало до нуля, но в ту же секунду в левом предплечье сработал силикатный нано-насос Омнитрикса. Вместо теплой органической крови по венам хлынул вязкий, холодный кремниевый гель, распирая сосуды изнутри давлением в двенадцать атмосфер.

Хлопковая ткань дешевой футболки с ракетами на левом плече мгновенно зашипела, обугливаясь на острых, растущих гранях кристаллов. Запах гари и жженого полимера ударил в носоглотку Бена, но у него больше не было ноздрей, чтобы вдыхать этот чад — дыхательные пути схлопывались, трахея кристаллизовалась, превращаясь в жесткую ребристую трубу.

Гвен, стоявшая в метре от него, отшатнулась назад вглубь салона, прикрыв лицо согнутым локтем от волны сухого, обжигающего жара, хлынувшего от дверного проема. На ее планшете индикатор биометрии взвыл тонким, непрекращающимся писком, фиксируя полную остановку жизненных показателей брата.

Дедушка Макс, застыв у приборной панели, инстинктивно перенес вес тела на левую ногу, согнув колени и прижав плечо к металлической стойке. Его правая рука в тяжелой замшевой перчатке намертво вцепилась в рифленую рукоять плазмореза. Ветеран не стрелял, но его взгляд, зажатый под поляризационным щитком шлема, фиксировал каждую микросекунду ксено-остеогенеза.

Бен падал. Высота подножки кемпера составляла всего пятьдесят сантиметров, но в адреналиновом замедлении времени это падение превратилось в бесконечный, вязкий кошмар. Правая ладонь мальчика еще судорожно сжимала левое запястье, но пальцы уже не подчинялись сигналам мозга. Фаланги стремительно вытягивались, теряя кожу и ногти, срастаясь в три тяжелых, граненых кремниевых когтя из органического карбида. Хрящи в суставах лопались, плавились от термической экспрессии и пересобирались заново в глухие, монолитные шарниры, исключающие малейший люфт.

В глубине костного мозга, вытесняя остатки испуганного человеческого сознания, со свистом развернулась жесткая прошивочная рут-директива Омнитрикса:

«Кремниевая структура требует статической стабилизации. Любое внешнее органическое движение блокируется для кристаллизации решетки. Сохранение целостности контура — абсолютный приоритет».

Органическое тело Бена застыло в падении, повинуясь законам чужой биологии. Плотность костной ткани скакнула вверх на четыреста двадцать процентов. Остеоциты и коллаген человеческого скелета расщеплялись с сухим, непрерывным треском, напоминающим хруст ломающихся веток в морозном лесу. На их месте формировался гибридный базальтовый каркас. Ребра расширялись, срастаясь в тяжелые, сплошные дуги из кремниевого туфа, способные выдержать ударную волну орбитального фугаса.

Тонкий, сверлящий уши писк кристаллизации заполнил весь овраг. Этот звук походил на трение сухого стекла о стекло на максимальной частоте.

Бен рухнул коленями на каменистый грунт у подножия ступеней.

БАМ.

Звук удара был глухим, граненым, лишенным мягкости живой плоти. Тяжелая трехсотдвадцатикилограммовая туша Петросапиена впечаталась в гравий, выбив из-под себя облако сухой пыли. Деревянная нижняя ступень кемпера под его весом с сухим, сочным треском разлетелась пополам, осыпав колеса щепками. Ошметки кед Бена с резким хлопком лопнули на его массивных, трехпалых каменных стопах, превратившись в вонючие лужицы жидкой резины под давлением колоссальной массы.

Кожа полностью ушла под панцирь. На месте нежной детской дермы наружу поперла раскаленная, оранжево-желтая жидкая магма, которая тут же, соприкасаясь с сухим воздухом Орегона, остывала, превращаясь в безупречные, изумрудно-зеленые грани тяжелого органического алмаза.

Бен больше не дышал. Он не потреблял кислород. Омнитрикс перестроил его легкие в каменистые жабры-конвекторы, перешедшие на замкнутый термический синтез сжатого азотно-плазменного геля. Изумрудный ромб в центре груди горел ровно, глубоко, знаменуя завершение первичной хирургической интеграции.

Мальчик медленно начал распрямлять спину. Базальтовые позвонки находили свои пазы со скрежетом гранитных жерновов старой мельницы. В суставах не было хрящей — только жидкий кремний, выступавший в роли амортизирующей смазки между трущимися плитами. Каждый миллиметр этого движения давался с нечеловеческим усилием воли, но кремниевые мышцы подчинялись командам Омнитрикса безупречно.

Он поднялся во весь рост.

Фигура Алмаза была шире дверного проема фургона вдвое. Огромные граненые плечи заслонили полуденное солнце, погрузив лобовое стекло «Ржавого Ведра» во тьму, а его острый, вытянутый назад затылок отбрасывал длинную, угловатую тень на песчаниковые стены каньона. Каждым граненым выступом своего нового тела он отражал слепящий свет, расщепляя солнечные лучи на сотни холодных, изумрудных лазерных игл, бьющих по сухой траве.

Кристаллическое зрение дробило выбеленный полдень Орегона на тысячи жестких призматических плоскостей. Каньон Ред-Рок больше не имел плавных очертаний; песчаниковые стены выработки высотой в тридцать метров вздымались слепящими, геометрически выверенными гранями, преломляя солнечные лучи сквозь кварцевую взвесь. Воздух перед мордой дрожал и плавился от сухого тридцатичетырехградусного зноя, но тело не чувствовало тепла.

Биологическая терморегуляция человека исчезла, уступив место ледяному, статическому равновесию кремния. Плотность в три с половиной грамма на кубический сантиметр превратила каждый вдох в ненужный, атавистический жест — легкие молчали, замещенные диффузным обменом силикатного геля, циркулирующего по внутренним каналам под ровным давлением в четырнадцать атмосфер.

Глубоко внутри, там, где еще минуту назад бился панический адреналиновый пульс десятилетнего мальчишки, теперь царила абсолютная, звенящая тишина. СДВГ-хаос отступил перед идеальной геометрией кристаллической структуры.

Я — камень. Я не горю. Меня нельзя сломать. Пусть они стреляют.

Эта мысль не была человеческим голосом — она пульсировала в базальтовом основании черепа ровной, монотонной рут-директивой, блокирующей остатки страха.

Бен опустил взгляд вниз. Вектор его нового зрения зафиксировал собственные руки: тяжелые, граненые плечи из ультрамаринового базальта отливали на солнце глубокой, холодной синевой. Пальцы-призмы, лишенные ногтей и фаланг, неподвижно висели вдоль бедер. На грудной пластине, в самом центре монолитного щитка, ровным изумрудным светом горел запечатанный ромб Омнитрикса. Каждое движение воздуха, каждый порыв сухого ветра отзывались в этом кристалле легким вибрационным зудом.

В полуметре слева со скрипом разошлась металлическая сдвижная дверь «Ржавого Ведра». На каменистую площадку, пригнув голову под низким косяком, шагнул дед Макс. Тяжелый плазморез в его руках был взведен, казенник матово блестел в лучах солнца, но ствол оружия медленно опустился вниз, когда старик поднял взгляд на внука. Макс замер, его широкие плечи под синей фланелью напряглись, а пальцы в замшевой перчатке зафиксировали приклад у бедра. Он смотрел на Алмаза снизу вверх — с той холодной, хирургической оценкой, с какой Санитары осматривают тяжелую бронетехнику перед штурмом.

— Бен, — голос деда прозвучал глухо, забитый низкочастотным рокотом мотора кемпера.

— Почувствуй массу. Не делай резких движений. Твои суставы сейчас — это чистый кремний без связок.

Бен попытался ответить, но гортанный резонатор выдал лишь сухой, металлический скрежет, похожий на соударение двух стеклянных призм. Звук ударил по ушам Гвен, сидевшей в глубине салона у экрана планшета, заставив ее вздрогнуть и вжать плечи в кушетку.

— Посмотри... на это... Гвен, — кремниевые челюсти Алмаза разошлись на долю миллиметра, выталкивая слова через сопротивление неживой породы. Звук кристаллизовался, выходя тяжелыми, звенящими слогами.

— Я тяжелее... вашего фургона.

Он сделал первый шаг.

Тяжелая трехпалая стопа, отлитая из монолитного базальта, опустилась на сухую гальку обочины.

КРАК.

Звук разрушения камня был коротким и звонким. Под давлением трехсот двадцати килограммов кристаллической массы песчинки и мелкий гравий мгновенно потеряли структуру, смолотые в тончайшую белую пыль. Сухой кварцевый песок под его подошвой на долю секунды спекся в зеркальные, крошащиеся чешуйки стекла от остаточного теплового импульса Омнитрикса. Базальтовая нога ушла в грунт на пять сантиметров, сокрушая прочность гранитной породы без малейшего сопротивления с ее стороны.

Бен замер, балансируя на одной лапе. Проприоцепция работала иначе: он чувствовал землю не кожей, а сейсмической отдачей, проходящей сквозь кости голени прямо в затылочный бронещиток. Это была абсолютная, пьянящая власть над материалом.

Макс сделал шаг вперед, не отрывая взгляда от его коленей. Его палец плавно переместился на спусковой крючок плазмореза, а ствол оружия медленно поднялся, нацелившись прямо в зеленый ромб на груди Алмаза. В отполированной стали направляющей плазмореза, как в зеркале, отразились холодные изумрудные грани плеч его внука.

ПОДГЛАВА № 02: КРИСТАЛЛОГРАФИЯ БОЯ И ЗАКОНЫ СКАЛЫВАНИЯ

Солнечный свет Ред-Рока, расколотый гранями кремниевых хрусталиков, переливался перед лицом слепящей сеткой спектральных градиентов. Выжженная тридцатичетырехградусным зноем песчаниковая стена в десяти метрах впереди светилась тусклым охристым тоном: пористая структура породы, плотность всего две целых две десятых грамма на кубический сантиметр — легкая, податливая мишень для кристаллического гидроабразивного реза. Сухой ветер швырял в лицо жесткую пыль, но базальтовые пластины лобного щитка не имели нервных окончаний; Бен чувствовал лишь, как песчинки с сухим шорохом скатываются по изумрудным плоскостям его плеч.

Правая рука медленно приподнялась, застывая неподвижной горизонталью над грунтом. Пять граненых пальцев-призм начали плавно сближаться, их стыки затягивались вязким кремниевым гелем, пока конечность не перестроилась в монолитный, граненый шип шириной в двенадцать сантиметров. Левая рука была жестко прижата к боку, компенсируя смещение центра тяжести трехсоткилограммовой массы. Под тяжелыми трехпалыми стопами хрустела сухая галька русла; Бен чувствовал каждую трещину гранитной плиты подошвами ног, но этот сейсмический отклик казался холодным, чужим, отделенным от его человеческой памяти.

— Локоть выше, Бен, — низкий бас Макса донесся слева, приглушенный плотным гулом циркулирующего в челюстях кремниевого геля. Тяжелая ладонь деда в замшевой перчатке легла на локтевой сустав его правой руки, корректируя угол возвышения.

— Ты заваливаешь ось. Твой выстрел уйдет в гравий. Омнитрикс не пулемет, Бен. Каждый кристалл — это твоя собственная костная масса. Сначала целься, потом дави поршень.

В пяти метрах правее, у самого подножия песчаной дюны, на складном стуле сидела Гвен. На ее коленях тускло мерцал синий экран дешифратора, сканирующий показатели деминерализации его скелета. Тонкий титановый стилус в ее пальцах непрерывно выстукивал нервную дробь по пластиковому корпусу прибора. Она не смотрела на Бена — ее взгляд был прикован к графикам падения уровня кальция в его крови.

Бен зафиксировал сустав. Внутри правого предплечья, в зоне формирования кассеты шипов, давление силикатного насоса начало стремительно расти, поднимаясь до шестнадцати атмосфер. Базальтовые костные каналы вибрировали от нагнетаемого геля; температура в предплечье подскочила до плюс восьмидесяти пяти градусов, проступая на изумрудных гранях легким белесым паром. Ожоги на шее и плече, оставшиеся от термита, под новой броней больше не горели — они были запечатаны кристаллическим клеем, но в самой глубине надкостницы уже зарождалась знакомая, сухая ноющая боль.

Я — камень. Я не горю. Меня нельзя сломать. Пусть они стреляют.

Бен проигнорировал предупреждение сканера. Спортивный азарт, подстегнутый ложным чувством абсолютной неуязвимости, требовал немедленного выстрела во всю силу. Он хотел пробить эту песчаниковую стену насквозь, доказать деду, что этот граненый панцирь совершенен.

Он резко сократил мышцы предплечья, вдавливая внутренний термический клапан ядра.

ПХУХ.

Звонкий, режущий уши щелчок выстрела разорвал мертвую тишину каньона Ред-Рок. Этот звук походил на мгновенный разрыв натянутого под напряжением высоковольтного кабеля. Из торца правого предплечья с сухим свистом вылетела кассета из трех граненых кремниевых шипов. Кинетическая отдача была такой силы, что тяжелые базальтовые плечи Алмаза качнулись назад на пять сантиметров, а правая стопа глубже ушла в песок, раздробив мелкий сланец под подошвой в серую пудру.

Один из отлетевших при выстреле острых кремниевых осколков с сухим шуршанием срезал ветку сухой юки у края площадки. Ветка соскользнула по камням и упала прямо на носок тяжелого армейского ботинка Макса.

Старик даже не опустил взгляда. Его глаза под поляризационным щитком шлема были устремлены на песчаниковую стену в десяти метрах впереди.

Три изумрудных шипа вошли точно в центр охристого пласта. Пористая порода песчаника не выдержала удара: плита треснула по трем радиальным осям, и огромный полутонный кусок скалы с сухим, глухим рокотом обрушился на песок у подножия стены, подняв облако рыжей пыли.

Бен опустил правую руку, позволяя ладони-призме снова распасться на пять неподвижных пальцев. На месте выстрела, у самого запястья, медленно остывали три пустых паза, из которых со свистом стравливался избыток давления.

— Мягче кисть, Бен, — Макс плавно убрал руку с его локтя, перехватив плазморез поудобнее.

— Алмаз хрупок на поперечный излом. Если бы на пути твоих шипов была не глина, а литая чимерийская броня, отдача разорвала бы твой локтевой сустав изнутри.

Бен попытался сделать вдох, но каменная грудь осталась неподвижной. Вместо слов из его гортани вырвался лишь глухой колокольный звон.

Тридцать четыре градуса сухого зноя застыли над подножием песчаниковой стены неподвижным, плавящимся маревом. Воздух каньона сделался плотным, лишенным малейшего движения; каждая оранжевая глыба песчаника выдыхала накопленное за день тепло прямо в лобный бронещиток Алмаза. Бен стоял, широко расставив ноги-колонны, но внутри его базальтовых суставов впервые родилось странное, раздражающее трение. Силикатный гель, заменяющий суставную смазку, не успевал охлаждаться под нагрузкой, и при каждом микродвижении в коленях раздавался глухой, шершавый шорох кремниевых передач.

Торец его левого предплечья упирался в плоскую вершину серого гранитного валуна высотой чуть больше метра. Текстура дикого камня под его ладонью была осязаема каждой призматической гранью: плотность две целых семь десятых грамма на кубический сантиметр, колоссальное сопротивление на сжатие. На поверхности валуна уже скопилась горсть мелкой, блестящей на солнце изумрудной крошки — следы его предыдущих неудачных попыток.

Справа, за пределами его личной зоны контакта, у сдвижной двери «Ржавого Ведра» сидела Гвен. Ее раскладной стул стоял в густой тени тента, но даже туда долетал сухой треск статического поля генератора маскировки. Пальцы девочки летали по экрану планшета с безумной скоростью; индикатор деминерализации Бена в ее руках продолжал мерцать тревожным оранжевым светом, фиксируя падение кальция в плазме крови до критических одной целой шести десятых ммоль/л.

Макс стоял слева, по другую сторону валуна. В его руке тускло поблескивал цилиндрический корпус портативного лазерного целеуказателя Санитаров. Тонкий красный луч прибора уперся точно в локтевой шарнир левой руки Бена, выхватив в изумрудном теле зону максимального напряжения материала.

— Алмаз не ломается, Бен, — дед произнес это без крика, но его сухой, обветренный голос прорезал давящую тишину каньона свинцовой тяжестью армейского устава. Он не смотрел внуку в лицо, его взгляд из-под козырька кепки был прикован к красной точке лазера на локте.

— Он скалывается по плоскостям спайности. Если ты ударишь под неверным углом, не рассчитав вектор инерции, твоя ладонь превратится в горсть бесполезной кремниевой пыли, а откат пойдет прямо в плечевой сустав.

Бен поднял левую руку. Ее ребро — широкая, идеально заточенная призма шириной в двенадцать сантиметров — зависло в воздухе над валуном. Правая ладонь уперлась в сухую землю у подножия камня, фиксируя тяжелый трехсоткилограммовый корпус. Кристаллическое зрение дробило фигуру деда на сотни преломленных граней, но Бен видел, как напряглось плечо Макса под синей фланелью фланелевой рубашки.

Холодный кремниевый разум Омнитрикса подавлял панику, но где-то в самой глубине детского сознания уже зарождался липкий, человеческий страх перед следующей секундой.

Он занес руку для удара.

Сила пошла не от мышц — ее нагнетало давление силикатного насоса в предплечье, поднявшееся до шестнадцати атмосфер. Ребро ладони Алмаза на долю секунды вспыхнуло ослепительным изумрудным светом, концентрируя плотность кремния до пиковой отметки в десять единиц по шкале Мооса.

УДАР.

Сухой, стеклянный звон разорвал неподвижный воздух каньона, оборвавшись на полуноте. Этот звук был похож на мгновенный разлом гигантского ледяного поля. Гранитный валун под ладонью Бена раскололся по идеальной, вертикальной трещине, и две его половины с глухим рокотом рухнули в пыль, обнажив свежий серый скол.

Но в ту же микросекунду по левой руке Бена снизу вверх прошла яростная вибрационная отдача.

Визжащий писк кремниевого трения в суставе мгновенно сменился резким, глубоким хрустом. Ребро его левой ладони — безупречная грань алмаза — раскололось пополам по продольной оси спайности. Из глубокой зияющей трещины шириной в палец на серый гранит посыпалась изумрудная пыль, а подкожные термические каналы внутри предплечья вспыхнули тусклым оранжевым светом сочащейся лимфы.

Ударный импульс пробил базальтовую броню, дошел до плечевого сплетения и ударил по стволу спинного мозга острой, разрывающей зубы болью.

Бен покачнулся. Его правая рука соскользнула с валуна, и он осел на одно колено, тяжело опираясь на поврежденное предплечье. В его человеческом мозгу под каменной маской закрутился панический вихрь: он не понимал, что этот излом — не просто повреждение камня, а результат микро-перелома его собственной человеческой лучевой кости, скрытой под броней.

Он инстинктивно поднес расколотую ладонь к пасти, пытаясь подуть на нее, чтобы унять жжение, но вместо воздуха из его гортани вырвался лишь глухой, вибрирующий гул, похожий на удар в разбитый колокол.

Макс выключил лазерный целеуказатель, убрал прибор в карман разгрузки и сделал шаг вперед, нависая над внуком. В его глазах под козырьком кепки не было жалости — только суровая, непреклонная надежность старого солдата.

— Ты не можешь переиграть плотность, Бен, — тихо сказал дед, и его рука в замшевой перчатке легла на расколотое плечо мальчика.

— Ты должен течь вместе с ней.

Под потолком кухонного блока надсадно дребезжал дефлектор кондиционера, выгоняя в салон узкую, пахнущую мокрой известью и фреоном струю воздуха. В тесном пространстве «Ржавого Ведра» этот искусственный холод в двадцать два градуса безуспешно пытался заглушить тяжелую, сладковатую одурь Орегона — сквозь открытую сдвижную дверь, за которой выбеленная солнцем песчаниковая стена каньона дышала жаром, тянуло утренней полынью и сухим кремниевым пеплом. В воздухе салона этот зной смешивался с резким, хирургическим ароматом изопропилового спирта, сушеной перечной мяты и плотного охлаждающего геля.

Бен лежал на боку, поджав колени почти к самой груди и укрывшись до подбородка шуршащим фольгированным одеялом. Каждое движение, каждая попытка сместить центр тяжести отдавались в его теле глубокой, изнуряющей болью, похожей на судорогу роста, увеличенную в десять раз. Кости предплечий и голеней казались полыми, хрупкими, забитыми сухим, колючим песком. Минеральный дефицит после трансформации в Петросапиена выжег запахи кальция из его скелета, оставив в мышцах свинцовую слабость и непрекращающуюся тошноту. Его левая рука, онемевшая от плеча до пальцев, неподвижно лежала на коленях; левое запястье было стянуто свежей, тугой марлевой повязкой, из-под которой выступал пурпурно-черный, надувшийся валик био-интерфейса Омнитрикса.

Правая рука Бена, дрожащая от адреналинового истощения, судорожно сжимала шершавые бока тяжелой керамической кружки. Внутри кружки колыхался мутный, горячий раствор солей калия и кальция, пахнущий соленой содой и мятой.

— Пей, Бен. До конца, — Гвен сидела на коленях перед диванчиком, ее пальцы, влажные от холодной воды, аккуратно накладывали проспиртованный компресс на его распухший левый локоть. Она говорила тихо, без прежней язвительности, но в ее глазах за круглыми линзами очков читался холодный, сосредоточенный страх.

— Тебе нужно восстановить электролиты. Твой скелет сейчас пористый, как пемза.

Бен сделал короткий, прерывистый глоток. Раствор ожег язык соленой содовой горечью; желудок мгновенно отозвался спазмом, и Бен зажмурился, вжимая затылок в дерматиновую подушку дивана. На его бледном лбу выступили мелкие капли холодного пота.

У плиты в полутора метрах от них молча работал Макс. Его широкая спина в синей фланели была неподвижна, а пальцы в замшевой перчатке привычно, не глядя, настраивали частоту маскировочного генератора на приборной панели. Ветеран не вмешивался в медицинские манипуляции внучки, но его затылок под седыми волосами казался каменным.

Бен сделал еще один глоток, и в его воспаленном мозгу, перекрывая гул кондиционера, вдруг зазвучал низкий, рокочущий голос деда. Эти слова были выбиты на полях его старого опер-журнала, который Бен когда-то тайно листал в подвале беллвудского дома:

«Честь гарнизона измеряется не знаменем, а количеством цинги на деснах последнего часового. Твоя прочность — это баланс калия и кальция в твоей крови, Бен».

Тогда, в Беллвуде, это казалось скучной строчкой из старых военных мемуаров. Теперь, глядя на свою тонкую, синюшную человеческую руку, на которой массивный прибор выглядел как вросшая в кость опухоль, Бен понял подлинный смысл этих слов. Его прочность не была бесконечной. За каждый выращенный из воздуха кристаллический щит, за каждую кассету шипов Омнитрикс расплачивался минералами его собственного тела, высасывая кальций из его ребер и голеней, как голодный паразит.

Бен попытался сделать движение, чтобы поставить кружку на стол, но рука дрогнула. Мутная соленая вода выплеснулась из края, залив его разорванную штанину у колена.

— Лежать, Бенджамин, — голос Макса от приборной панели прозвучал сухо, с той непреклонной армейской интонацией, которая исключала малейший торг. Дед повернулся, его ладонь легла на плечо мальчика, прижимая его обратно к дивану.

— Ты не сделаешь ни шагу из этого фургона, пока костные каналы не стабилизируются. Твоя надкостница сейчас — как высушенная глина.

На ламинированной столешнице, подключенный гибким кабелем к Омнитриксу, внезапно завыл тактический планшет Гвен.

ПИ-И-И-И-И-И...

Тонкий, непрекращающийся ультразвуковой сигнал аварийного алертора заставил Гвен вздрогнуть и выпустить компресс из рук. Экран прибора мгновенно очистился от графиков, заливая кухонную зону фургона тревожным, пульсирующим рубиновым светом. В центре дисплея, перечеркивая анатомическую схему плечевого пояса Бена, загорелась крупная, мигающая системная надпись:

[ERR // BONE-DENSITY: 88%]

[КРИТИЧЕСКИЙ ИЗНОС КОСТНОЙ ТКАНИ // УГРОЗА СИСТЕМНОГО ДЕФИЦИТА КАЛЬЦИЯ] [РЕКОМЕНДОВАНА НЕМЕДЛЕННАЯ ГЛУБОКАЯ РЕГЕНЕРАЦИЯ В УСЛОВИЯХ СТАЦИОНАРА]

Бен посмотрел на красное свечение экрана, затем опустил глаза на Омнитрикс. Прибор на его руке молчал, но его зеленый ромб светился слабо, вполнакала, испуская редкие, холодные импульсы, отзывавшиеся ноющей болью в самой глубине сустава.

Макс медленно убрал руку с его плеча. Его взгляд из-под седых бровей скользнул по красному экрану планшета, зафиксировал цифры дефицита и перевел взгляд на лобовое стекло.

Там, за пыльным триплексом, на синей круговой сетке радара, смонтированного под магнитолой, вспыхнул тяжелый, медленно снижающийся баллистический маркер.

Вход объекта в мезосферу Сектора 3814 был подтвержден. До контакта оставалось семь часов.

Макс не спеша поправил ремень с пустой кобурой плазмореза на бедре, шагнул к кабине и положил тяжелую ладонь на руль. Его профиль в свете аварийного индикатора казался высеченным из темного орегонского гранита.

ПОДГЛАВА № 03: ПЕЛЕНГ ТЯЖЕЛОГО ЖНЕЦА

Стеклянная поверхность четырнадцатидюймового кинескопа Санитаров мерцала тусклым, зеленовато-синим фосфорным светом, отбрасывая холодные блики на круглые линзы очков Гвен. В узком, забитом кабельными жгутами радиоотсеке «Ржавого Ведра» держалась ровная температура в двадцать два градуса, но этот кондиционированный покой не приносил облегчения. Воздух пах сухим, едким озоном, разогретой пластмассой процессорных кулеров и горячим кремнием. Из-за близости высоковольтной ЛЭП, тянувшейся вдоль шоссе, по экрану терминала то и дело пробегала мелкая рябь, заставляя строки шестнадцатеричного дампа мелко подрагивать.

Пальцы правой руки Гвен лежали на жесткой карболитовой клавиатуре. Клавиши отзывались сухим, костоломным стуком; ее движения были быстрыми, точными, лишенными детской суеты. Левая ладонь сжимала титановый стилус планшета, кончик которого застыл у самой кромки защитного стального экрана терминала, предохраняющего электронику от внешнего импульса. В углублении интерфейса, зажатый пружинными фиксаторами, покоился извлеченный из дрона магниевый чип памяти.

В двух метрах позади, на узком диванчике под маскировочным фольгированным одеялом, спал Бен. Мальчик дышал редко, тяжело, с тихим сухим подсвистом в бронхах, а его левая рука в белом хлопковом бинте безвольно лежала на коленях.

Гвен заставила себя не смотреть на брата. Страх, сковавший желудок ледяным узлом еще в овраге, она принудительно вытесняла в сухую, безопасную плоскость цифр и частотных графиков. Ей нужно было доказать деду, что она полезна. Что ее мозг — не балласт, а тактическое оружие.

Справа от нее, заполнив собой почти все пространство прохода, навис дед. Макс не вмешивался в работу ее пальцев; его ладонь в замшевой перчатке лежала на тумблере радарного детектора, а взгляд из-под козырька кепки сканировал синюю сетку высот верхних слоев атмосферы.

— Частота ретранслятора девяносто три «эй-зет» закодирована военным шифром, — Гвен произнесла это ровно, чеканя каждый слог, точно зачитывала доклад на школьной олимпиаде.

— Но они использовали стандартный протокол обхода «КРАОС-5». Я ввожу дешифрующий пакет.

На экране, пробиваясь сквозь цифровую рябь, развернулся архивный маргинальный файл Санитаров, датированный маем девяносто пятого года. Текст пополз по стеклу кинескопа плотными зелеными строками:

[ДЕЛО №08-Б // ГРИФ СНЯТ // АРХИВ ТЕРРЫ] «Высадка тяжелого десантного модуля типа "Петрос-01" санкционирована Советом Магистрата в качестве меры принудительного изъятия Оружия Судного Дня. Любое сопротивление туземного населения классифицируется как бунт».`

Гвен замерла. Кончик ее стилуса со стуком опустился на металлическую рамку монитора.

Розовый свет под ее ногтевыми пластинами, проснувшийся этой ночью, оставался стабильным, не пробиваясь наружу, но в ушах тонко и мерзко завыл невидимый барометрический зуммер. Она медленно повернула голову к Максу.

— Любое сопротивление... как бунт, — повторила она, и в ее голосе проступила холодная, совсем недетская злость.

— Они летят убить его, да, дед? Санитары. Твои коллеги. Они сами дали код доступа наемникам, чтобы забрать прибор. Мы для них просто... просто бунтующие дикари.

Макс не шевельнулся. Его широкие лопатки под синей фланелью рубашки казались высеченными из гранита. Он смотрел на зеленую надпись тридцатилетней давности, и в его прищуренных глазах отражался сухой, выжженный пепел старых предательств.

— Санитары Космоса охраняют баланс сил, Гвен, — глухо, на одних связках произнес Макс.

— Для Совета один зараженный карантинный сектор — это приемлемая потеря в ведомости.

Сзади, с дивана, донесся громкий, беззаботный детский храп Бена — мальчик перевернулся на другой бок, шурша одеялом и сбрасывая напряжение боя. Этот нелепый звук на секунду разорвал ледяной панцирь саспенса в кабине.

Гвен шмыгнула носом, поправила очки и яростно ударила по клавише ввода.

Дешифратор выдал финальный результат. Синяя нить траектории спуска десантного модуля на экране резко сместилась на одну целую четыре десятых километра к востоку, зафиксировав точку падения ровно в географическом центре выработанного гранитного карьера Ред-Рок.

До контакта оставалось шесть часов и двенадцать минут.

Макс молча протянул левую руку к распределительному щитку за шкафом и с глухим, костоломным щелчком опустил вниз массивный тумблер аварийного маскировочного генератора «Штиль-1».

За тяжелой раздвижной створкой платяного шкафа, втиснутого между спальной полкой и кухонным блоком «Ржавого Ведра», температура перевалила за двадцать восемь градусов. Тесный, обшитый матовыми листами сплава ТВ-4 отсек генератора дышал сухим, обжигающим жаром перегретой обмотки. В воздухе стояла плотная, удушливая взвесь статического электричества, от которой волоски на обнаженных предплечьях Макса поднялись дыбом, а на губах осел сухой, кислый привкус жженого озона и плавящейся полимерной изоляции.

Ладонь Макса в замшевой перчатке с титановыми пластинами на фалангах намертво зафиксировала тяжелую стальную рукоять рубильника «Штиль-1». Прямо под его ботинком сквозь рифленую стальную плиту пола уходила шестнадцатимиллиметровая медная шина заземления — металл вибрировал от скрытого напряжения, гудя на частоте в четыреста сорок герц. В левой руке ветеран удерживал ребристый корпус Plumber-тестера, чей индикатор мелко дрожал на границе красной зоны.

Слева от него, втиснувшись между распределительным щитком и кабельным каналом, сидел Купер. Десятилетний мальчишка, бледный, с выступившими каплями пота на висках, судорожно сжимал в пальцах длинную диэлектрическую отвертку. Его аутичный, расфокусированный взгляд был прикован к колеблющейся стрелке вольтметра. За его спиной, в двух метрах дальше по проходу, у мерцающего зеленого экрана терминала связи замерла Гвен, контролируя уровень внешних радиопомех от ЛЭП.

— Экранирующий контур — это не просто медная сетка, Купер, — Макс произнес это тихо, но его низкий, рокочущий бас без труда перекрыл гул высоковольтного статора. Он не оборачивался, фиксируя плечом узкую перегородку отсека.

— Это замок на двери твоего дома. Если ты забудешь заземлить хотя бы один стык рамы — наемники Ориоса выжгут нас с орбиты за две секунды до того, как ты успеешь нажать на тормоз.

Пальцы Купера на рукояти отвертки побелели. Мальчик судорожно сглотнул сухую слюну, кивнул и осторожно коснулся жалом инструмента регулировочного винта на силовой панели. Его технопатический дар молчал, подавленный грохотом работающих компрессоров, но пальцы действовали с механической, заученной в лабораториях «Кадмуса» точностью.

Макс контролировал его движения краем глаза. ПТСР, готовое взорваться в любой момент воспоминаниями о выжженных телах гибридов, он привычно отсек глубоким, размеренным выдохом. Пульс держался на отметке шестьдесят два удара в минуту. Твердость рук была абсолютной.

— Держишь шину, Купер? — спросил Макс, и его ладонь на рубильнике плавно сместилась на два сантиметра вниз, выбирая свободный ход тяжелой пружины.

— Ток стабилен?

— Стабилен... одиннадцать целых две десятых вольта, дедушка Макс, — выдохнул Купер, не отрывая взгляда от шкалы.

— Потери на бериллиевой сетке в пределах нормы.

Макс с силой потянул стальную рукоять вниз до упора.

КЛАЦ-БУХ.

Массивный механический затвор сработал с глухим, костоломным металлическим ударом, отозвавшимся вибрацией в костях его коленей. Генератор маскировки мгновенно сменил тональность: низкий гул статора перешел в тонкий, неслышный для человеческого уха ультразвуковой свист, от которого у Макса заныли коренные зубы. Камуфляжный купол «Штиля» полностью накрыл кемпер, стирая его тепловой и радиолокационный след для орбитальных сканеров наемников.

В ту же секунду силовой контур дал короткий обратный разряд. Синяя электрическая искра со свистом сорвалась с медной шины, ударив прямо в металлическое жало отвертки Купера.

— Ай! — вскрикнул мальчик. От неожиданного статического удара его пальцы разжались. Тяжелая диэлектрическая отвертка с глухим стуком рухнула плоской частью прямо на его левый кед. Купер мгновенно поджал ногу, схватился за лодыжку обеими руками и запрыгал на одной ноге в узком проходе, тихо шипя и пытаясь не задеть плечом раскаленный кожух трансформатора.

Макс даже не повернул головы. Он спокойно вернул тестер в нагрудный подсумок разгрузки, скользнул взглядом по зеленому светодиоду, замигавшему на распределительной панели, и плавно закрыл раздвижную створку шкафа, возвращая генераторный отсек в темноту.

Металл капота «Ржавого Ведра» отдавал сухим, накопившимся за полдень жаром орегонской пустыни. Бен прижал ладони к теплой, шершавой от въевшейся пыли краске кузова, чувствуя, как под его пальцами медленно остывает стальной лист моторного отсека. Левая рука, туго стянутая чистым марлевым бинтом от локтя до запястья, больше не ныла — солевой раствор калия и кальция, который дед заставил его выпить полчаса назад, наконец снял остеопорозный спазм. Кости внутри предплечья казались тяжелыми, наполненными плотной, спокойной силой, а в самом центре повязки ровным изумрудным светом пульсировал зеленый ромб Омнитрикса.

Каньон Ред-Рок застыл в мертвой, оглушительной тишине выработки. Гранитные стены карьера высотой в сорок метров вздымались вокруг них циклопическими серыми плитами, полностью перекрывая обзор на восток. Воздух на дне карьера был неподвижен, раскален до тридцати четырех градусов и дрожал мелким тепловым маревом, превращая золотые грани далеких песчаниковых осыпей в зыбкую, колеблющуюся мозаику. Единственным звуком в этом каменном мешке был редкий, сухой щелчок остывающей породы где-то на верхних ярусах.

Справа от Бена, упершись бедром в бампер фургона, стоял дед Макс. Его седые усы застыли в жестком напряжении, а взгляд из-под козырька кепки непрерывно сканировал верхние выступы базальтового козырька, нависающего над лагерем. В левой руке Макс удерживал тяжелый армейский бинокль Санитаров с ИК-фильтром. Слева, привалившись плечом к крылу машины, замерла Гвен. Она держала свой планшет наготове, но ее глаза за линзами очков были устремлены вверх — в раскаленную, выбеленную солнцем синеву неба.

Бен запустил правую руку в карман джинсов, нащупал там плоскую жестяную банку и вытащил один мятный леденец. Сухая белая таблетка с хрустом разломилась на его зубах, наполнив гортань резким, ознобным холодом ментола. Он посмотрел на Макса.

— Земля под ногами тихая, Бен, — негромко произнес дед, не оборачиваясь к нему и не опуская бинокля. Его голос прозвучал спокойно, с той самой суровой, армейской лаконичностью, которая заменяла любые ласки.

— Пока она тихая — ты должен научиться стоять ровно. Твой враг идет сверху, и у него нет жалости.

Бен кивнул, чувствуя, как под марлей на левом запястье Омнитрикс издает ровный, едва заметный вибрационный импульс.

— Я выдержу этот камень, дед, — тихо, но твердо сказал он, и его правая рука легла поверх повязки.

— Я знаю плоскости спайности. В этот раз я не стану зажимать сустав.

Высоко в стратосфере, прямо над каменным мешком карьера, родилась тонкая, едва уловимая серебристая игла. Это был разведывательный самолет ВВС США, шедший на высоте двенадцати тысяч метров. Его турбины не издавали звука на такой высоте, но Бен затылком почувствовал легкую вибрацию воздуха. Гвен мгновенно вскинула бинокль к глазам, ведя объектив вслед за летящей точкой. Санитарский маскировочный экран «Штиля-1» работал безупречно — серебристый силуэт пролетел над выработкой, полностью проигнорировав скрытый под базальтовым козырьком фургон, и скрылся за хребтом.

Гвен шумно выдохнула, медленно опуская бинокль на ремне, но вдруг замерла. Ее взгляд за стеклами очков зафиксировал движение у подножия гранитной гряды в пяти метрах от них. Она навела объектив на сухой куст кактуса и разочарованно фыркнула: в фокусе прибора вместо «инопланетной ищейки» кружил крупный, мохнатый полосатый шмель, лениво перелетающий с одного желтого цветка на другой.

Бен улыбнулся кончиками губ, переводя дыхание. Сухой ветер шевельнул его волосы, принеся запах разогретой резины от колес кемпера.

И в эту секунду Гвен снова подняла бинокль, делая быстрый оптический свип по верхнему ярусу скалы над их головами.

— Дед... — шепот девочки прозвучал сухо, сорвавшись на свистящий выдох.

— Тень на скале. Левый уступ, под самым карнизом. Там кто-то есть. И это не птица.

ПОДГЛАВА № 04: ВЗГЛЯД ОСКОЛКА

Сухой полуденный зной Орегона разбивался о плоские грани плечевых плит из ультрамаринового базальта, не оставляя на них даже следа тепла. На высоте восьмидесяти метров над дном карьера Ред-Рок ветер пах выжженным кремнием, гранитной пылью и сухой полынью, но внутрь герметичного шлема наемника этот лесной воздух не проникал. Охлаждающий ксено-гель циркулировал по внутренним контурам шлема под стабильной температурой минус пять градусов, остужая затылочные рецепторы и гася любые тепловые погрешности оптики. Кремниевые насосы Тетракса работали на холостых оборотах с едва слышным, сухим механическим кликом; его тяжелое тело весом в триста двадцать килограммов застыло за сорокасантиметровым базальтовым бруствером в абсолютном, мертвом покое, слившись с выбеленной солнцем скалой.

Окуляр крупнокалиберной «Кайры» калибра двенадцать и семь десятых миллиметра плотно прижимался к правому визиру шлема. Оптическая сетка прицела, зажатая в жестком замке локтевого сустава, смотрела вниз под углом сорок пять градусов, рассекая пространство каньона на тридцать метров глубины. Тетракс не дышал — у него не было легких, и отсутствие биологических колебаний грудной клетки делало его наведение хирургически точным. Левая ладонь из граненого алмаза монолитно удерживала углепластиковое цевье винтовки, а правый указательный палец лежал на холодном металле спускового крючка.

Мелкая земная ящерица, выскользнувшая из трещины нагретого гранита, лениво выползла на его плечевой щиток. Ее мягкое теплое брюшко коснулось ультрамариновой плиты, но через секунду ящерица судорожно дернулась, испугавшись мертвенного, суб-нулевого холода его кристаллического панциря, и со смешным, коротким шипением соскользнула на камни уступа. Тетракс не шевельнулся. Его внимание было приковано к дну выработки.

В перекрестье прицела, в сорока метрах внизу, двигался Макс Теннисон. Старый санитар осматривал осыпи песчаника, держа плазморез на сгибе локтя. Тетракс узнал его сразу — по той тяжелой, выверенной походке ветерана глубокого внедрения, которая не меняется даже спустя десятилетия гражданской жизни. Рядом с ним у теплого капота фургона застыла фигура рыжей девочки. А на самом срезе крыла «Ржавого Ведра», прислонившись спиной к радиаторной решетке, стоял мальчик.

Пальцы Тетракса на ствольной коробке ощутили шероховатость гравировки. Алмазный резец когда-то глубоко вгрызся в казенник «Кайры», оставив после себя надпись на мертвой латыни Петропии:

«Истина высечена в камне; тот, кто выжил среди пепла, больше не верит словам».

Этот девиз его первого взвода тяжелой пехоты давно перестал быть для него воинской присягой. Он стал формулой его цинизма. Контракт синдиката «Слепой Сектор» на изъятие Омнитрикса был простой механической задачей утилизации белкового мусора. Ему нужно было просто нажать на спуск, отсечь предплечье цели и забрать прибор Азмута, пока десантный модуль Шести-Шести не вошел в атмосферу Земли.

Внезапно экран оптического визира под шлемом вспыхнул багровой сеткой аварийного предупреждения.

Приборная панель фургона внизу испустила короткий, высокочастотный ультразвуковой импульс — заработал маскировочный генератор, пытаясь скрыть тепловой след лагеря Санитаров. Но этот импульс вошел в резонанс с ядром Омнитрикса на руке мальчика.

На левом запястье ребенка, пробиваясь сквозь белую хлопковую повязку, нарастающим изумрудным сиянием вспыхнул знакомый, граненый символ. Прибор транслировал в пространство баллистический код ДНК.

HUD-экран шлема Тетракса мгновенно перестроился, выведя в центр визира зеленую трехмерную дифракционную решетку, от которой кремниевые насосы в его груди сделали судорожный, тяжелый толчок.

[ОБНАРУЖЕНА ГЕНЕТИЧЕСКАЯ СИГНАТУРА #003]

[ВИД: ПЕТРОСАПИЕН // ПЛАНЕТА: ПЕТРОС][СТАТУС: ПОДТВЕРЖДЕНО // 100% СОВМЕСТИМОСТЬ]

Тетракс медленно, не веря показателям процессора, провел пальцем левой руки по регулятору увеличения визира. Картинка в прицеле сжалась, выведя на экран тонкую человеческую шею мальчика и зеленый ромб на его запястье.

Петрос был мертв. Его башни расплавились в песок под лучами Вилгакса семнадцать лет назад по его собственной вине. Но сканер шлема продолжал бесстрастно транслировать живой, вибрирующий пульс его погибшей расы, исходящий от рук земного ребенка.

Наемник медленно убрал палец со спускового крючка.

Сухой песчаниковый ветер Орегона со свистом обтекал бирюзовые грани его плечевых плит, но внутри герметичного шлема Тетракса царила ледяная, принудительно стабилизированная тишина. Давление в кремниевых приводах наемника подскочило до критических восемнадцати атмосфер; жидкий силикатный гель под напором хлынул в соединительные узлы ладоней, отозвавшись в пальцах-призмах мелкой, контролируемой приборами дрожью. Оптический прицел «Кайры» калибра .50 BMG упирался в правый визир, ловя тепловой след дна карьера в сорока метрах внизу.

Чуть правее локтя, прямо на грубой базальтовой поверхности скалы, белела старая, выщербленная надпись. Буквы были выбиты наспех, грубыми ударами стального ножа, забиты многолетней пылью и сухой паутиной, но в ультрафиолетовом спектре прицела они читались с идеальной, беспощадной четкостью:

«Здесь был Фил. Мы выжгли это гнездо под ноль. Магистр Макс ушел варить свой цикорий. Санитары Космоса — суки»

Эта настенная мародерская пометка, оставленная Фила Бриксьяром во время зачистки девяносто пятого года, висела перед глазами Тетракса как грязное напоминание об изнанке галактического правосудия. Санитары Космоса не защищали Землю. Они просто вычищали ее, как карантинный барак, убирая свидетелей и забирая технологии. И этот старый уставной пес Макс Теннисон, стоящий внизу у капота «Ржавого Ведра», тридцать лет служил этой системе мясников.

На тактическом экране прицела зеленое свечение Омнитрикса на руке мальчика вдруг запульсировало с частотой сорок герц. Прибор завершил буферизацию.

[СПЕКТРАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ ДНК-МАТРИЦЫ #003]

[РЕГИСТРАЦИЯ: PETROSAPIEN][ХАРАКТЕРИСТИКА: ИДЕАЛЬНАЯ КРИСТАЛЛИЧЕСКАЯ РЕШЕТКА // 100% СОВМЕСТИМОСТЬ]

Тяжелые пальцы левой ладони наемника с такой силой вдавились в базальтовую плиту бруствера, что серый гранит под ними с сухим хрустом лопнул, осыпаясь вниз струей серого пепла. В ушах Тетракса, пробиваясь сквозь датчики шлема, зазвучал далекий, стертый из звездных каталогов крик его собственного уничтоженного народа. Миллионы голосов, сгоревших в плазме Чимерии, ожили в этом зеленом ромбе на груди земного ребенка.

Он видел, как мальчик-Петросапиен делает первый неуклюжий шаг по каменистому дну карьера. Слишком высоко поднят центр тяжести. Левая ладонь-призма вытянута для удара, но локтевой сустав зажат, лишен осевой свободы.

Бен нанес удар по гранитному валуну.

ХРЯСЬ-КРАК.

Сухой, хрустальный звон лопнувшей плоскости спайности ударил по акустическим мембранам Тетракса. Он увидел, как по изумрудному предплечью ребенка побежала глубокая продольная трещина, сочащаяся оранжевым светом лимфы. Мальчик не знал законов кремниевой физики. Он ударил под углом в девяносто градусов, направив всю силу отдачи прямо в собственную лучевую кость. Конечный перелом под броней.

Внутренний скрежет кристаллической челюсти Тетракса отозвался в шлеме басовитым гулом.

Они не возьмут его живым. Фил пришлет Шести-Шести, а тот просто срежет руку пилой вместе с плечевым суставом. Я не дам им содрать с него кожу. Он — это Петрос.

Внезапно на его визир шлема, прямо перед правым оптическим каналом, с сухим шуршанием прыгнул огромный серый кузнечик каньона. Насекомое замерло, шевеля длинными усами, испугавшись мертвенного холода брони. Тетракс инстинктивно, по-человечески дернул головой, сгоняя помеху, и кузнечик кувырком полетел на камни уступа.

Наемник медленно убрал палец со спускового крючка винтовки. Правая рука скользнула вбок, нащупывая тяжелую титановую рукоять кристаллического ховерборда на магнитном подвесе.

Утренний ледяной туман окончательно растворился, уступив место тяжелому, выбеленному полуденному зною. Оранжевые песчаниковые скалы каньона Ред-Рок дышали сухим, колеблющимся жаром, нагревая базальтовую плиту уступа под ногами Тетракса до тридцати четырех градусов. Сухой ветер обтекал его плечевые плиты, свистя в прорезях радиаторов шлема, но кремниевые насосы в его груди работали ровно, со скоростью шестьдесят тактов в минуту. Внутренний ксено-гель стабилизировал температуру сочленений на отметке плюс двадцать два градуса. Шок от обнаружения живого Петросапиена на Земле утих, уступив место ледяной, математической ясности тактического расчета.

Правая ладонь Тетракса, отлитая из граненого ультрамаринового кристалла, лежала на холодном титановом поручне его штурмового ховерборда. Аппарат висел в тридцати сантиметрах справа на магнитном подвесе за спиной, беззвучно вибрируя антигравами. Левая рука скользнула по ствольной коробке крупнокалиберной «Кайры», переводя селектор огня в положение автоматической отсечки по три выстрела. Сухой металлический клик предохранителя отозвался в его шлеме тихим, коротким зуммером.

В сорока метрах внизу, на самом дне каменистого карьера, Макс Теннисон бережно поднял на руки укрытый фольгой сверток с телом десятилетнего мальчика. Шаги ветерана по гальке были медленными, но устойчивыми. Он перевалил через порог кемпера, занес раненого ребенка в жилой отсек и с глухим металлическим стуком задвинул за собой тяжелую створку двери. «Ржавое Ведро» полностью ушло во тьму под нависающим базальтовым карнизом скалы, скрывшись от орбитального сканирования под запущенным маскировочным куполом.

Тетракс зафиксировал время по внутреннему хронографу шлема. До входа десантного модуля Шести-Шести в плотные слои атмосферы оставалось ровно три часа и двенадцать минут. Сотораггский наемник будет атаковать по баллистической траектории сверху, пытаясь выжечь весь сектор каньона кассетными микроракетами.

В тишине уступа Тетракс шевельнул широкими плечами. Его левый наплечник задел сухую, выбеленную солнцем ветку дикого кактуса. Ветка обломилась с сухим, древесным хрустом и со шуршанием упала прямо в его раскрытую ладонь-призму. Тетракс секунду смотрел на колючий сухой обрубок, лежащий на его бирюзовом кристалле, а затем с тихой досадой отбросил его в сторону обрыва — ветка кувырком полетела вниз, беззвучно исчезнув в сосновой чаще у подножия.

Он принял решение.

Внутренний журнал его шлема зафиксировал последнюю, окончательную строчку в личном лог-файле:

[АКТ СУБОРДИНАЦИИ // ЛИГА ОРИОСА]«Тот, кто выжил среди пепла, больше не подчиняется контрактам Лиги. Мой контракт с Ориосом окончен. Мой новый контракт — это жизнь этого ребенка».

Шести-Шести рассчитывал на легкую зачистку зверя силами орбитального залпа. Он не знал, что Тетракс Шард встретит его десантный конус на бреющем полете, используя тяжелую «Кайру» для пробития топливных магистралей его ранца. Наемник заблокировал передачу координат с ретранслятора, навсегда вырезав Землю из навигационных карт синдиката.

Он шагнул на кристаллическую платформу ховерборда.

Пальцы левой ладони прижали кнопку ручного пуска на управляющей консоли. Аппарат отозвался на команду низким, плотным, свистящим шипением антигравитационных статоров. Волна сжатого воздуха сорвала серую пыль с базальтовой плиты уступа, закружив ее в утреннем луче солнца.

Тетракс перенес вес тела вперед, наклонив корпус под углом в пятнадцать градусов к плоскости обрыва. Ховерборд бесшумно отделился от каменного карниза скалы и ушел по косой баллистической дуге вниз — в холодный, сырой туман у подножия каньона Ред-Рок, маскируя свой тепловой след среди теней соснового бора.

ПОДГЛАВА № 05: ОСТЕОЛОГИЧЕСКИЙ КРИЗИС И ДУЭЛЬ НА ГРАНИ

Оранжевый закатный свет каньона Ред-Рок резал глаза сквозь призмы кремниевых хрусталиков, дробя выжженные песчаниковые стены на тысячи плоских, раскаленных плоскостей. Воздух остыл до двадцати восьми градусов, но эта вечерняя прохлада не приносила облегчения — взвешенная в карьере каменная пыль висела неподвижным золотистым облаком, оседая на плечевых плитах Алмаза. Под тяжелыми трехпалыми стопами Бена гранитный щебень мелко, сухо трещал; от запредельного давления трехсот двадцати килограммов кристаллической массы сухой песок под его подошвами плавился, превращаясь в крошечные зеркальные чешуйки остывающего стекла.

Левая ладонь зверя была приподнята на уровень груди, где в самом центре базальтового щитка ровным изумрудным светом пульсировал зеленый ромб Омнитрикса. Правая рука, опущенная вдоль тела, вибрировала от нагнетаемого в предплечье силикатного геля — суставы готовились к мгновенному синтезу кристаллической массы. В пятидесяти метрах впереди, пробивая оранжевое марево заката, на дно карьера с диким, режущим уши свистом падал десантный конус наемника.

Сквозь ИК-сканеры лобного бронещитка Бен видел этот объект как пылающую багровую капсулу с температурой обшивки под восемьсот градусов. Маневровые плазменные сопла дросселировали, стравливая перегретый газ со звуком разрываемого железа.

Внутри кремниевой черепной коробки Бена на долю секунды вспыхнул человеческий, детский страх перед неизбежным ударом. Кости предплечий заныли фантомной болью остеопорозного кризиса, но в ту же микросекунду по нервным узлам пробился соматический флешбэк его вчерашнего звериного триумфа:

«Свет — это иллюзия тех, кто привык прятаться за стенами. Настоящий мир начинается там, где гаснут глаза...»

Этот инстинкт Вульпимансера выжег остатки слабости. Страх отступил, сменившись ледяной, математической концентрацией Петросапиена. Бен расставил ноги шире, глубже вжимая базальтовые стопы в щебень карьера.

Слева из открытой двери фургона выскочил Макс, вскидывая тяжелый двухствольный плазморез.

— В укрытие, Бен! — гаркнул дед, но его крик захлебнулся в монументальном грохоте удара.

Десантная капсула Шести-Шести врезалась в каменистый грунт. Взрывная волна выбила из почвы тридцатиметровый гейзер пыли и колотого бута. Тяжелые броневые плиты конуса распахнулись со свистом гидравлики, и из дымящихся недр шагнул трехметровый силуэт в черной матовой броне сотораггского наемника. Его спаренные плечевые пусковые установки с металлическим щелчком провернулись на шарнирах, наводя пакеты микроракет точно на «Ржавое Ведро».

ПИ-И-И-И!

Первая кассета игольчатых ракет сорвалась с направляющих со свистом циркулярной пилы.

— Держи купол, Бен! Угол сорок пять! — заорал Макс, открывая огонь по наемнику.

Бен выбросил правую руку вперед, сжав пальцы-призмы в кулак. Под давлением шестнадцати атмосфер силикатный насос в его предплечье взорвался плазменным синтезом. Температура в руке подскочила до плюс восьмидесяти пяти градусов, и из его локтя со стеклянным, режущим уши звоном мгновенно выросла пятиметровая, граненая изумрудная плита, расходясь веером над кузовом фургона.

Взрывы игольчатых снарядов обрушились на кристаллический щит сплошным, сухим пулеметным треском.

Осколки ракет со звоном рикошетили от базальтовых граней купола, осыпая капот кемпера искрами и каплями горящего лития. Сила кинетического удара была такой, что Алмаз покачнулся на скользком гравии. Его левая рука судорожно дернулась вбок для балансировки, и тяжелое призматическое предплечье со скрежетом задело стальную выхлопную трубу кухонной плиты фургона, едва не срезав тонкую жестянку под корень. Бен неуклюже взмахнул ладонями, выравнивая центр тяжести своего трехсоткилограммового тела.

На тактическом дисплее Омнитрикса на его груди изумрудное свечение просело до восьмидесяти восьми процентов, сигнализируя о начале масштабной деминерализации его человеческого скелета под броней.

В дыму впереди Шести-Шести уже взводил спаренные лазерные пушки на плечевых пилонах.

Оранжевый закатный свет каньона Ред-Рок резал глаза сквозь призмы кремниевых хрусталиков, дробя выжженные песчаниковые стены на тысячи плоских, раскаленных плоскостей. Воздух остыл до двадцати восьми градусов, но эта вечерняя прохлада не приносила облегчения — каждая оранжевая глыба выдыхала накопленное за день тепло прямо в лобный бронещиток Алмаза. Бен стоял, широко расставив ноги-колонны, но внутри его базальтовых суставов впервые родилось странное, раздражающее трение. Силикатный гель, заменяющий суставную смазку, не успевал охлаждаться под нагрузкой, и при каждом микродвижении в коленях раздавался глухой, шершавый шорох кремниевых передач.

Торец его левого предплечья упирался в плоскую вершину серого гранитного валуна высотой чуть больше метра. Текстура дикого камня под его ладонью была осязаема каждой призматической гранью: плотность две целых семь десятых грамма на кубический сантиметр, колоссальное сопротивление на сжатие. На поверхности валуна уже скопилась горсть мелкой, блестящей на солнце изумрудной крошки — следы его предыдущих неудачных попыток.

Справа, за пределами его личной зоны контакта, у сдвижной двери «Ржавого Ведра» сидела Гвен. Ее раскладной стул стоял в густой тени тента, но даже туда долетал сухой треск статического поля генератора маскировки. Пальцы девочки летали по экрану планшета с безумной скоростью; индикатор деминерализации Бена в ее руках продолжал мерцать тревожным оранжевым светом, фиксируя падение кальция в плазме крови до критических одной целой шести десятых ммоль/л.

Макс стоял слева, по другую сторону валуна. В его руке тускло поблескивал цилиндрический корпус портативного лазерного целеуказателя Санитаров. Тонкий красный луч прибора уперся точно в локтевой шарнир левой руки Бена, выхватив в изумрудном теле зону максимального напряжения материала.

— Алмаз не ломается, Бен, — дед произнес это без крика, но его сухой, обветренный голос прорезал давящую тишину каньона свинцовой тяжестью армейского устава. Он не смотрел внуку в лицо, его взгляд из-под козырька кепки был прикован к красной точке лазера на локте.

— Он скалывается по плоскостям спайности. Если ты ударишь под неверным углом, не рассчитав вектор инерции, твоя ладонь превратится в горсть бесполезной кремниевой пыли, а откат пойдет прямо в плечевой сустав.

Бен поднял левую руку. Ее ребро — широкая, идеально заточенная призма шириной в двенадцать сантиметров — зависло в воздухе над валуном. Правая ладонь уперлась в сухую землю у подножия камня, фиксируя тяжелый трехсоткилограммовый корпус. Кристаллическое зрение дробило фигуру деда на сотни преломленных граней, но Бен видел, как напряглось плечо Макса под синей фланелью рубашки.

Холодный кремниевый разум Омнитрикса подавлял панику, но где-то в самой глубине детского сознания уже зарождался липкий, человеческий страх перед следующей секундой. В памяти всплыл резкий, как удар тока, голос деда, звучавший в салоне фургона всего час назад:

«Честь гарнизона измеряется не знаменем, а количеством цинги на деснах последнего часового. Твоя прочность — это баланс калия и кальция в твоей крови, Бен».

Он занес руку для удара.

Сила пошла не от мышц — ее нагнетало давление силикатного насоса в предплечье, поднявшееся до шестнадцати атмосфер. Ребро ладони Алмаза на долю секунды вспыхнуло ослепительным изумрудным светом, концентрируя плотность кремния до пиковой отметки в десять единиц по шкале Мооса.

УДАР.

Сухой, стеклянный звон разорвал неподвижный воздух каньона, оборвавшись на полуноте. Этот звук был похож на мгновенный разлом гигантского ледяного поля. Гранитный валун под ладонью Бена раскололся по идеальной, вертикальной трещине, и две его половины с глухим рокотом рухнули в пыль, обнажив свежий серый скол.

Но в ту же микросекунду по левой руке Бена снизу вверх прошла яростная вибрационная отдача.

Визжащий писк кремниевого трения в суставе мгновенно сменился резким, глубоким хрустом. Ребро его левой ладони — безупречная грань алмаза — раскололось пополам по продольной оси спайности. Из глубокой зияющей трещины шириной в палец на серый гранит посыпалась изумрудная пыль, а подкожные термические каналы внутри предплечья вспыхнули тусклым оранжевым светом сочащейся лимфы.

Ударный импульс пробил базальтовую броню, дошел до плечевого сплетения и ударил по стволу спинного мозга острой, разрывающей зубы болью.

Бен покачнулся. Его правая рука соскользнула с валуна, и он осел на одно колено, тяжело опираясь на поврежденное предплечье. В его человеческом мозгу под каменной маской закрутился панический вихрь: он не понимал, что этот излом — не просто повреждение камня, а результат микро-перелома его собственной человеческой лучевой кости, скрытой под броней.

Он инстинктивно поднес расколотую ладонь к пасти, пытаясь подуть на нее, чтобы унять жжение, но вместо воздуха из его гортани вырвался лишь глухой, вибрирующий гул, похожий на удар в разбитый колокол.

Макс выключил лазерный целеуказатель, убрал прибор в карман разгрузки и сделал шаг вперед, нависая над внуком. В его глазах под козырьком кепки не было жалости — только суровая, непреклонная надежность старого солдата.

— Ты не можешь переиграть плотность, Бен, — тихо сказал дед, и его рука в замшевой перчатке легла на расколотое плечо мальчика.

— Ты должен течь вместе с ней.

Оранжевый закатный свет каньона Ред-Рок разбивался о бирюзовые грани его плечевых плит, не оставляя на них даже следа тепла. На высоте восьмидесяти метров над дном выработки воздух дрожал от сухого, выбеленного зноя, но внутри герметичного шлема Тетракса царила ледяная, принудительно стабилизированная тишина. Кремниевые насосы в его груди работали ровно, со скоростью шестьдесят тактов в минуту, прогоняя вязкий силикатный гель по соединительным узлам. Внутренний термостат удерживал температуру сочленений на отметке плюс двадцать два градуса, полностью игнорируя раскаленную атмосферу Терры.

Шок от обнаружения живого Петросапиена на этой дикой, закрытой карантином планете утих, уступив место тяжелой, математической ясности тактического расчета.

Правая ладонь Тетракса, отлитая из граненого монокристалла, неподвижно лежала на холодном титановом поручне штурмового ховерборда. Аппарат висел в тридцати сантиметрах справа на магнитном подвесе, беззвучно вибрируя антигравами. Левая рука наемника сжимала ствольную коробку крупнокалиберной «Кайры», палец из граненого алмаза замер на селекторе огня. Сухой металлический клик предохранителя отозвался в его шлеме тихим, коротким зуммером подтверждения.

В сорока метрах внизу, на самом дне каменистого карьера, Макс Теннисон медленно задвинул тяжелую створку двери фургона. «Ржавое Ведро» полностью ушло во тьму под нависающим базальтовым карнизом скалы, скрывшись от орбитального сканирования под запущенным маскировочным куполом. Тетракс зафиксировал время по внутреннему хронографу: до входа десантного модуля Шести-Шести в плотные слои атмосферы оставалось ровно три часа и двенадцать минут. Сотораггский наемник будет атаковать по баллистической траектории сверху, пытаясь выжечь весь сектор кассетными микроракетами.

Тетракс шевельнул широкими плечами. Его левый наплечник задел сухую, выбеленную солнцем ветку дикого кактуса, торчащую из расщелины. Ветка обломилась с сухим, древесным хрустом и со шуршанием упала прямо в его раскрытую ладонь-призму. Наемник секунду смотрел на колючий сухой обрубок, лежащий на его бирюзовом кристалле, а затем с тихой, почти человеческой досадой отбросил его в сторону обрыва. Ветка кувырком полетела вниз, беззвучно исчезнув в сосновой чаще у подножия.

Он принял решение.

Внутренний журнал его шлема зафиксировал последнюю, окончательную строчку в личном лог-файле, навсегда разрывающую его связь с синдикатом:

«Тот, кто выжил среди пепла, больше не принадлежит контрактам Лиги. Мой контракт с Ориосом окончен. Мой новый контракт — это жизнь этого ребенка».

Шести-Шести и Крааб рассчитывали на легкую зачистку неразумного зверя силами орбитального залпа. Они не знали, что Тетракс Шард встретит их десантные конусы на бреющем полете, используя тяжелую «Кайру» для пробития топливных магистралей их ранцев. Наемник заблокировал передачу координат с ретранслятора, навсегда вырезав этот квадрат Орегона из навигационных карт «Слепого Сектора».

Он шагнул на кристаллическую платформу ховерборда.

Пальцы левой ладони прижали кнопку ручного пуска на управляющей консоли. Аппарат отозвался на команду низким, плотным, свистящим шипением антигравитационных статоров. Волна сжатого воздуха сорвала серую пыль с базальтовой плиты уступа, закружив ее в оранжевом луче заката.

Тетракс перенес вес тела вперед, наклонив корпус под углом в пятнадцать градусов к плоскости обрыва. Ховерборд бесшумно отделился от каменного карниза скалы и ушел по косой траектории вниз — в холодный, сырой туман, начинающий клубиться у подножия холма. Кристаллический штурмовик растворялся среди теней соснового бора, превращаясь в невидимый клинок, занесенный над головами своих бывших напарников.

ПОДГЛАВА № 06: ТАКТИЧЕСКАЯ ЛОВУШКА И ДЕФОРМАЦИЯ СУСТАВОВ

Рев двухконтурных плазменных дюз сотораггского ранца ударил в гранитную чашу карьера плотной, вибрирующей звуковой волной, от которой мелкая кварцевая крошка на дне выработки заплясала в воздухе. Вечернее солнце окончательно ушло за гребень, оставив на дне каньона глубокие, вытянутые тени цвета запекшейся крови. Температура упала до двадцати восьми градусов, но раскаленный выхлоп парящего в пятнадцати метрах над землей наемника сжигал кислород, наполняя каменный мешок гарью технического керосина и едким запахом паленого лития.

Шести-Шести завис прямо над открытой площадкой. Его трехметровый силуэт в черной матовой броне из композитного титана не имел плавных линий — только острые, скошенные углы и массивные сервоприводы, компенсирующие отдачу бортового арсенала. На плечевых пилонах наемника с сухим пневматическим щелчком провернулись спаренные рельсотронные турели, их направляющие налились тусклым малиновым светом накачки конденсаторов.

Бен стоял у подножия полутораметрового гранитного валуна, вжимая трехпалые стопы в осыпающийся щебень. Тяжелая трехсотдвадцатикилограммовая масса тела больше не казалась монолитной: внутри локтевых сочленений с каждым микродвижением нарастал противный, сухой визг трущихся кремниевых плоскостей. Силикатного геля не хватало. Костные каналы под базальтовой броней пульсировали глубокой, изнуряющей болью — Омнитрикс в аварийном порядке выкачивал соли кальция и фосфора из его человеческого скелета, восполняя микросколы на изумрудных гранях.

Кристаллическое зрение дробило фигуру наемника на десятки тепловых векторов. Шести-Шести не целился в корпус фургона. Его наведение было зафиксировано на левой руке Бена — ровно в той точке, где за изумрудной пластиной скрывался нервный узел сопряжения с часами.

В полутора метрах левее, укрывшись за срезом колесной арки «Ржавого Ведра», вскинул оружие Макс. Сдвоенные стволы его плазмореза выплюнули короткую бело-голубую дугу, срезавшую нижний стабилизатор ранца наемника. Сотораггца качнуло в воздухе, но гироскопы стабилизировали корпус за сотую долю секунды.

В ту же микросекунду с плечевых блоков Шести-Шести сорвался сплошной веер вольфрамовых игл.

— Купол, Бен! Держи угол! — сорванный крик деда потонул в грохоте кинетического залпа.

Бен вскинул левую руку, выбросив ребро ладони навстречу падающей с неба стальной лавине. Под давлением восемнадцати атмосфер кристаллическая решетка предплечья мгновенно расширилась, формируя трехметровый наклонный клин толщиной в ладонь.

УДАР.

Тысячи игл калибра четыре миллиметра врезались в изумрудную грань с оглушительным, дробящим кости треском. Кинетическая энергия перегрузки в двадцать единиц прошла по руке Бена сверху вниз, вогнав его стопы в гранит на глубину щиколотки. Защитный клин держал удар, расщепляя вольфрам в слепящие белые брызги, но по самой толще кристалла с сухим, стеклянным звоном побежала сетка глубоких трещин.

В голове Бена, заглушая свист рикошетов, вспыхнул хриплый голос деда:

«Честь гарнизона измеряется не знаменем, а количеством цинги на деснах последнего часового. Твоя прочность — это баланс калия и кальция в твоей крови, Бен».

Вспышка боли в грудине была такой острой, будто человеческие ребра под панцирем начали крошиться сами по себе. Уровень кальция в крови рухнул еще на восемь процентов — наниты Омнитрикса в слепом режиме латали трещины на внешнем щите, пережигая минеральный каркас мальчика.

Один из срезанных рикошетом стальных сердечников с визгом ударил в правое боковое зеркало «Ржавого Ведра», разнеся хромированный корпус в мелкие дребезги.

— Мое зеркало, тварь! — рявкнул Макс из-за колеса, загоняя в казенник плазмореза свежий картридж с сухим металлическим лязгом.

— Франшиза этого не покроет!

Шести-Шести прекратил ракетный обстрел. Его турбины взвыли на форсаже, и наемник пошел на вертикальное пике, сокращая дистанцию до десяти метров. На его правом предплечье с щелчком раскрылись два массивных магнитных захвата.

Сдвоенные пневмопоршни на руках сотораггца с шипением сжались, и две тяжелые титановые гарпунные стрелы, соединенные с бронежилетом плетеными стальными тросами, с грохотом выстрелили прямо в растрескавшийся локтевой сустав Бена.

Зубчатые титановые захваты гарпуна сомкнулись на левом предплечье Алмаза с сухим, костоломным скрежетом. Металл вонзился в кристаллическую породу на три миллиметра, выбив фонтан изумрудной крошки и заклинив в продольной трещине руки. В ту же долю секунды лебедка на ранце Шести-Шести взвыла на пределе мощности: пятимиллиметровый плетеный стальной трос натянулся струной, звеня на высокой ультразвуковой ноте.

Триста двадцать килограммов базальта и кремния сорвало с места. Инерция натяжения потащила Бена по дну карьера, пропахивая трехпалыми стопами глубокие борозды в осыпающемся гравии. Центр тяжести сорвался. Внутри левого плечевого сочленения раздался надсадный, сухой визг — силикатный насос захлебывался, сбрасывая давление в гидролиниях до восьми атмосфер. Связок не было; натяжение троса передавалось напрямую на костные кремниевые замки сустава, грозя вырвать руку из плечевой розетки целиком.

Слева, в десяти метрах у колеса фургона, плазморез Макса рявкнул частой сдвоенной очередью. Голубые сгустки плазмы ударили в направляющий ролик лебедки наемника. Титан поплыл вишневым жаром, но трос продолжал наматываться на барабан, сокращая дистанцию между парящим сотораггцем и Беном до шести метров.

— Руби трос, Бен! Правой! На сорок пять градусов! — крик деда пробился сквозь свист турбин.

Кристаллическое зрение Бена дробило натянутую стальную жилу на сотни вибрирующих сегментов. Трос раскалялся от трения о камни, испуская тонкий жгут сизого дыма. Боль в глубине левого плеча больше не была каменной — она пробивала базальтовый панцирь насквозь, отдаваясь в человеческих нервных узлах Бена судорожным, выламывающим спазмом.

В памяти, вспыхивая сквозь призмы глаз, зазвучал голос Макса из радиоотсека:

«Честь гарнизона измеряется не знаменем, а количеством цинги на деснах последнего часового. Твоя прочность — это баланс калия и кальция в твоей крови, Бен».

Омнитрикс на груди пульсировал тусклым, истощенным светом. Уровень кальция в костном мозге мальчика упал до критических пределов — кристаллическая решетка правой руки формировалась медленно, со скрипом, вытягиваясь в тяжелое, полутораметровое лезвие с неровной, шероховатой кромкой. Плотность материала едва дотягивала до восьми единиц по Моосу.

Бен вогнал правую стопу в расщелину гранитного валуна, гася инерцию волочения. Корпус накренился. Правая рука взметнулась вверх, концентрируя остатки давления силикатного геля в острие клинка.

УДАР.

Граненое лезвие Алмаза обрушилось на натянутый трос под косым углом.

Звон расщепляемой стали и треск ломающегося кристалла слились в единый, оглушительный взрыв звука. Стальные жилы троса лопнули с визгом разорванной струны, хлестнув раскаленными обрывками по базальтовому брустверу. Но сопротивление закаленной легированной стали оказалось запредельным для истощенного ксено-организма: все лезвие правой руки Бена от кончика до запястья покрылось сетью глубоких продольных сколов.

Клинок разлетелся на тысячи мелких изумрудных игл, осыпавших гальку под его ногами сверкающей зеленой пылью.

Бен покачнулся, инстинктивно прижав поврежденную культю к груди, и по-детски тряхнул предплечьем, пытаясь сбросить жгучую боль в суставе. Рука отозвалась глухим, тяжелым каменным стуком о нагрудную пластину, напомнив ему, что у него нет пальцев, чтобы сжать их в кулак.

В воздухе в пяти метрах над ним Шести-Шести отстрелил перебитый трос. Сотораггский наемник отключил маршевые дюзы и с тяжелым грохотом приземлился на обе бронированные опоры прямо перед Беном. На его запястьях с сухим шипением пневматики выдвинулись спаренные термовиброножи, лезвия которых светились слепящим оранжевым угаром под три тысячи градусов.

Оранжевое лезвие термовиброножа рассекло сумерки каньона с тонким, вибрирующим свистом, оставляя в воздухе шлейф раскаленного ионизированного газа. Шести-Шести не делал замаха: сотораггский наемник сократил двухметровую дистанцию одним поршневым выпадом тяжелых бронированных опор, целясь раскаленным до трех тысяч градусов лезвием точно в шейный стык базальтового панциря Бена.

Бен успел лишь сместить корпус влево, подставив под удар массивный граненый наплечник.

Ш-Ш-Ш-С-С-Т!

Звук соприкосновения термовиброножа с кремниевой броней походил на шипение раскаленного утюга, опущенного в ледяную воду. Органический алмаз Петросапиена, рассчитанный на колоссальное механическое давление, не выдерживал направленного термического среза: кристалл на плече мгновенно вспучился черными пузырями и потек жидкой, вязкой смолой.

Сквозь нейронный мост Омнитрикса в затылок мальчика ударил концентрированный болевой импульс — нервная система человека, зажатая внутри чужой минеральной структуры, восприняла разрушение кремниевой решетки как ожог третьей степени на живом плече.

Внутри левого локтя Бена с сухим треском лопнул второй базальтовый шарнир. Давление в силикатных гидролиниях просело до шести атмосфер. Омнитрикс на грудной пластине тревожно замигал ядовито-красными искрами по внешнему ободу ромба: запасы кальция в крови мальчика упали до критической отметки в одну целую одну десятую ммоль/л, и прибор заблокировал функцию регенерации конечностей.

Шести-Шести навалился всем весом своего полутонного экзоскелета. Его второй вибронож со свистом вонзился в гранитный валун у бедра Бена, раскроив камень на две дымящиеся половины. Маслянистый выхлоп наемника ударил в лицо Алмаза запахом горящей гидравлики и перегретого вольфрама.

Бен не стал формировать новый клинок — у него не было на это ни капли минеральной массы. Вместо этого он использовал чистую кинетику трехсот двадцати килограммов своего тела.

ШАГ. УДАР.

Алмаз впечатал широкую базальтовую грудь прямо в центральный бронелист сотораггца, вжимая наемника в осыпающуюся песчаниковую стену. Гранит за спиной Шести-Шести содрогнулся, пустив радиальные трещины во все стороны. Сервоприводы наемника заскрежетали от встречной перегрузки, правая рука со спаренным виброножом оказалась намертво зажата между телами.

В трех метрах справа щелкнул пустой затвор плазмореза.

— Пустой! — донесся хриплый голос Макса. Ветеран отбросил бесполезное оружие в щебень, мгновенно выдернул из кармана разгрузки тяжелый стальной монтажный ключ Санитаров длиной в полметра и с размаху швырнул его в голову наемника.

КЛАЦ!

Тяжелая железка весом в три килограмма врезалась в оптический блок Шести-Шести. Защитное стекло правого сенсора наемника брызнуло мелкими осколками, блок наведения закоротило синими электрическими искрами, и сотораггец на секунду потерял ориентацию, дернув головой назад.

Этой секунды было достаточно, чтобы наемник перешел в режим терминального уничтожения.

На нагрудной бронеплите Шести-Шести с пневматическим шипением открылся круглый сервисный люк. Внутри, в гнезде из плавящегося кремнезема, замигала плоская кассета противопехотной кумулятивной мины, взводя таймер детонации на одну десятую секунды для подрыва в упор.

Бен замер, не успевая оттолкнуть полутонную тушу.

ХЛЫСТ!

Сверху, с восьмидесятиметрового базальтового уступа скалы, ударил раскатистый, монументальный грохот выстрела крупнокалиберной «Кайры». Сверхзвуковой кристаллический бронебойный снаряд калибра .50 BMG с визгом прошил сумерки каньона и вошел точно в правый плечевой шарнир Шести-Шести.

Титановое крепление руки наемника срезало как бритвой вместе с виброножом и кабелями питания, швырнув оторванную механическую конечность в пыль у колес «Ржавого Ведра».

ПОДГЛАВА № 07: СЛОМ КЛИНКА И ТОЧКА ОТДАЧИ

Оторванный титановый манипулятор Шести-Шести с шипением зарылся в гравий у колес «Ржавого Ведра», выбрасывая в сумерки веера синих электрических дуг. Сотораггского наемника отбросило на три метра назад; кинетический импульс крупнокалиберного кристаллического бронебойного снаряда «Кайры» вырвал плечевой узел с мясом сервоприводов, но машина не отключилась. Его левая уцелевшая лапа судорожно вдавила аварийный инжектор на поясе, и разорванный нагрудный отсек наемника налился слепящим белым светом — кумулятивное ядро перешло в режим неконтролируемого теплового разгона.

Багровый закат окончательно угас, оставив каньон во тьме, разорванной лишь мерцанием горящего лития и оранжевыми отсветами догорающего термита. Температура воздуха упала до двадцати четырех градусов, но на дне выработки стоял плотный удушливый чад из испарившейся синтетики, паленого железа и озона.

В радиогарнитуре Санитаров, настроенной на частоту Омнитрикса, прорезался хриплый, надрывный голос Макса:

— Один удар, Бен. У тебя нет кальция на второй. Либо ты раскалываешь ядро сейчас, либо Омнитрикс сожрет твою собственную кость до локтя.

Слова деда упали свинцовой гирей, отсекая любые пути к отступлению.

Бен опустился на правое колено, вогнав базальтовые стопы в спекшийся гравий. Кристаллическое зрение зафиксировало микроскопическую трещину в трехслойной бронеплите реактора наемника — ровно по центральной оси, где металл истончился от взрыва плечевого шарнира.

Он не стал беречь ресурсы. Человеческий страх перед болью выгорел, сменившись холодной, отчаянной яростью загнанного в угол бойца.

Бен до упора вдавил внутренний нагнетательный клапан Омнитрикса.

Ш-Ш-Ш-В-Ы-Х!

Давление в силикатных гидролиниях подскочило до двадцати двух атмосфер — абсолютного, запредельного максимума, при котором кремниевые каналы начинали расслаиваться изнутри. Наниты прибора, подчиняясь слепой команде на максимальную экспрессию массы, с яростью выкачивали остатки солей кальция из его человеческого скелета. Под базальтовым панцирем собственные ребра Бена отозвались сухой, ломающей судорогой, ключицу свело мучительным спазмом деминерализации, но левое предплечье Алмаза уже преобразовывалось.

Из изумрудного сустава с оглушительным, нарастающим звоном хрустального разлома рванул монолитный массив кристаллического кремния.

Один метр. Три метра. Пять метров.

Тяжелое, пятиметровое граненое лезвие шириной в полтора локтя вытянулось вперед, переливаясь в темноте ультрамариновыми гранями высшей прочности по шкале Мооса. На раскаленном основании клинка, у самого запястья, застрявший лоскут его детской футболки с ракетами обуглился за секунду, вспыхнув крошечной оранжевой искрой и осыпавшись серым пеплом с тихим, нелепым шипением.

Алмаз оторвал стопы от грунта в мощнейшем толчке.

Триста двадцать килограммов базальтовой массы плюс вес пятиметрового монокристаллического лезвия взмыли в воздух по короткой баллистической дуге.

УДАР.

Пятиметровый клинок обрушился на Шести-Шести сверху вниз по идеальной вертикальной оси.

ХРУСТ-ЗВОН-БАМ!

Граненое острие вошло в трещину бронеплиты наемника, как раскаленный топор в сухой лед. Органический алмаз пробил внешнюю титановую обшивку, со скрежетом перекусил силовые шины и вонзился точно в центр перегруженного кумулятивного реактора сотораггца.

Звук пробития металла потонул в оглушительном, вибрирующем гуле детонирующего ядра.

Бен почувствовал, как металл под его лезвием потерял твердость, превращаясь в кипящую плазменную кашу. Нагрудная броня наемника раздулась изнутри, треснула по швам, и из всех технологических щелей машины вырвался слепящий, мертвенно-белый факел взрыва с температурой в четыре тысячи градусов.

Ударная волна плазменной детонации ударила снизу вверх, прямо в ребро пятиметрового клинка Бена, заливая карьер ослепляющим, ядерным сиянием.

Звон разрушающегося монокристалла разорвал ночную тьму каньона с частотой лопающегося соборного витража. Пятиметровое изумрудное лезвие, вонзенное в кипящую плазменную сердцевину наемника, не выдержало встречной детонационной волны: резонансный скол пошел от самого острия, со свистом расщепляя базальтовую породу по плоскостям спайности. В следующую долю секунды клинок взорвался, осыпав дно карьера градом раскаленных изумрудных игл и острой кристаллической пыли.

Ударная отдача прошла по левой руке Бена снизу вверх, дробя локтевой сустав изнутри. Внутренние кремниевые каналы разорвало: силикатный гель под остаточным давлением выплеснулся наружу, шипя на раскаленном корпусе поверженной машины. Вся левая конечность от запястья до плеча превратилась в осыпающийся, лишенный чувствительности массив растрескавшегося базальта.

Перед призматическими глазами Алмаза, забивая обзор багровой рябью системного сбоя, вспыхнул аварийный телеметрический дамп матрицы:

[SYS_WARN // OMNITRIX_MODEL_001-A]

-> Критическая деформация кристаллического контура ДНК #003.

-> Разрушение решетки по плоскостям спайности (100% излом).

-> Аварийный сброс формы во избежание дезинтеграции скелета носителя.

[ERR_0x9: ПОТЕРЯ СВЯЗИ С ЛЕВОЙ КОНЕЧНОСТЬЮ]

Зеленый ромб на груди прибора захлебнулся ядовитым рубиновым огнем.

Пи-и-ип... Пи-и-ип...

Зуммер разрядки отсчитал последний вибрирующий такт, и Омнитрикс принудительно обвалил биологический контур.

Это не было постепенным переходом. Температура тела рухнула с тысячи четырехсот градусов до тридцати пяти и восьми за девять десятых секунды. Ледяной воздух ночного карьера — плюс восемнадцать градусов — ударил по обнажающейся человеческой плоти, как струя жидкого азота. Базальтовая броня на груди, спине и бедрах с треском лопалась, отваливаясь от кожи тяжелыми, дымящимися пластами и с глухим стуком падая в пыль. Кристаллические корни выдирались из дермы с мясом, оставляя за собой сплошную, кровоточащую поверхность глубоких контактных ожогов.

Бен не удержался на ногах.

Триста двадцать килограммов массы мгновенно испарились, оставив на холодной гальке маленького, истощенного десятилетнего мальчика. Ноги подогнулись, и он тяжело рухнул на колени, инстинктивно прижимая покалеченную левую руку к животу.

Тело заколотила мелкая, неуправляемая судорожная дрожь. Зубы выбивали частую дробь, дыхание со свистом вырывалось из обожженной гортани. Левая рука от плеча до пальцев висела мертвой, плетевидной массой, покрытой черным слоем спекшейся крови и копоти; вокруг впаянного в лучевую кость серого обода Омнитрикса вздулся синюшный, багровый валик воспаленной ткани.

— Одеяло! Накрывай голову! Быстрее! — тяжелый шаг Макса сотряс гравий. Ветеран упал на колени рядом с внуком, разворачивая фольгированный майлар и набрасывая серебристое полотно на дрожащие детские плечи. Пальцы деда в замшевых перчатках действовали быстро, жестко фиксируя ключицу Бена, чтобы предотвратить смещение плечевого сустава.

Подбежавшая Гвен опустилась на камни с другой стороны. Ее руки дрожали: она лихорадочно сорвала крышку с полевой аптечки Санитаров, но флакон с прозрачным антисептиком выскользнул из пальцев, с глухим стуком разбился о гальку и залил ее левый кед едкой жидкостью с запахом спирта и камфоры.

— Чертовы кристаллы... — сквозь зубы выдохнула девочка, вытирая сажу со щеки тыльной стороной ладони. Она схватила ампулу местного анестетика, зубами сорвала пластиковый колпачок и прижала иглу шприц-тюбика к основанию шеи брата.

На поясном ремне Макса монотонно и сухо пищал разрядившийся радиомаяк. Ветеран смотрел на обугленную руку внука, и в его прищуренных глазах читалась та же самая немая, тяжелая тьма, с которой он когда-то смотрел на закрытый цинковый контейнер с останками отца Кевина Левина, списанного трибуналом в графу неизбежных потерь.

— Деда... — голос Бена прозвучал тонко, шелушаще, как треск сухого листа на морозе. Его правые пальцы судорожно коснулись забинтованного локтя.

— Рука... Деда, я не чувствую пальцев...

— Это фантомный блок, Бенджамин. Нервы перегружены, — Макс прижал ладонь к его мокрому от холодного пота лбу.

— Кость цела. Дыши. Просто дыши.

Бен попытался сфокусировать взгляд на лице сестры, но веки налились свинцом. Зрачки закатились, дыхание перешло в редкий, поверхностный вдох, и голова мальчика тяжело упала на плечо Гвен, пока ее пальцы судорожно затягивали фиксирующий ремень шины вокруг его плеча на фоне медленно оседающего плазменного дыма.

ПОДГЛАВА № 08: ПЕПЕЛИЩЕ РЕД-РОК И ПЕРВЫЙ УРОК ВЕТЕРАНА

Низкая, монотонная вибрация семилитрового чугунного блока V8 поднималась от дощатого пола фургона прямо в пятки Бена, смывая остатки адреналинового озноба. «Ржавое Ведро» шло на крейсерской скорости в пятьдесят миль в час, разрезая ночную тьму шоссе 101 на восток. В салоне держались стабильные двадцать два градуса: навязчивый дребезг кондиционера стих, уступив место тяжелому, теплому духу домашнего уюта. В воздухе переплетались ароматы свежеподжаренного в тостере белого хлеба, горьковатого дедушкиного цикория и ментоловой прохлады регенерационного геля Санитаров, которым Гвен щедро обработала ожоги на спине Бена.

Бен сидел в углу диванчика, укутав плечи шуршащим серебристым майларом. В правой руке он держал тяжелую керамическую кружку, обхватив ее ладонью и впитывая сухое, живое тепло глины. Соленый бульон с высокой концентрацией калия и кальция обжигал язык плотным, мясным вкусом, возвращая телу ощущение нормальной человеческой биологии. Кости внутри голеней и предплечий все еще отзывались глухой, ноющей тяжестью, но этот остеопорозный спазм больше не парализовал мышцы.

Его левая рука была намертво зафиксирована легкой титановой шиной от локтя до запястья и покоилась на мягкой поролоновой подушке. Чувствительность возвращалась медленными, покалывающими волнами: кончики пальцев отзывались на легкие прикосновения сухой колючей парестезией, точно в них впивались сотни микроскопических иголок, а вокруг вросшего в лучевую кость серого обода Омнитрикса спадал багровый отек.

Напротив за узким ламинированным столиком сидела Гвен. Ее очки ровно сидели на переносице, рыжие волосы были убраны в небрежный хвост, а пальцы крутили в руках остывающий тост с арахисовой пастой. Она не смотрела в свой планшет. Ее взгляд — внимательный, цепкий, лишенный прежнего школьного высокомерия — был прикован к лицу брата, отслеживая ритм его дыхания и цвет кожи на скулах.

В двух метрах впереди, за узким кухонным проемом, возвышалась широкая спина деда. Макс вел кемпер уверенно, его руки в замшевых перчатках плавно лежали на виниловом ободе руля, компенсируя неровности асфальта без лишних подруливаний. На приборной панели ровно мерцал круглый синий экран локатора: воздушное пространство сектора было чистым, маскировочный купол «Штиля-1» надежно гасил радиоэлектронный след машины.

Взгляд Макса в прямоугольнике зеркала заднего вида встретился с глазами Бена.

— Сила — это не то, насколько тверд твой кулак, Бен, — негромко произнес дед, и его хриплый, прокуренный бас заполнил салон спокойной, гранитной надежностью старого солдата.

— Сила — это способность стоять на ногах, когда твой скелет весит триста килограммов, а кости кричат от боли. Ты выстоял сегодня. Ты — воин.

Слова деда легли на плечи мальчика тяжелым, осязаемым весом. В них не было сюсюканья или снисходительности. Макс говорил с ним не как с нашкодившим десятилетним пацаном, разбившим коленку на каникулах, а как с соратником по боевому расчету, принявшим на себя первый удар орбитального штурма. Детский страх перед болью трансформаций, копившийся в груди эти двое суток, окончательно растворился, уступив место трезвому, холодному осознанию своей новой роли.

Бен сделал большой глоток горячего бульона, опустил кружку на стол и повернулся к сестре. Звонкий щелчок керамического донышка о ламинат прозвучал в тишине кабины чисто и четко.

— Спасибо за глаза, сестренка, — тихо произнес Бен, глядя прямо в зеленые глаза Гвен.

— И за руку. Если бы ты не прижала тогда компресс... я бы сорвался.

Гвен моргнула, ее щеки на секунду тронул легкий румянец, но она тут же вскинула подбородок, пытаясь вернуть привычную маску язвительной всезнайки:

— Кто-то же должен держать тебя в узде, Теннисон. Иначе ты разнесешь этот фургон на второй минуте любого боя.

И в этот момент в тишине салона раздался сокрушительный, громкий утробный звук — желудок Бена, переваривший солевой раствор, яростно потребовал калорий для восполнения запасов гликогена.

Гвен коротко фыркнула, не сдержав смешка, покачала головой и придвинула к нему тарелку с поджаренным хлебом:

— Ешь, скелет ходячий. У нас еще сорок миль до границы штата.

Бен подхватил тост правой рукой, с аппетитом вгрызаясь в хрустящую корочку. За окнами фургона сплошной черной стеной проносились вековые орегонские сосны, скрывавшие их от спутниковых орбит.

А под чистой белой марлей на его левом предплечье изумрудный ромб Омнитрикса вспыхнул один раз — ровно, глубоко и спокойно, зафиксировав завершение регенерации костных каналов в такт мерному биению человеческого сердца.

Ночной воздух каньона остыл до шестнадцати градусов, заставив базальтовые пластины на плечах Тетракса мелко, едва слышно щелкнуть от температурной усадки минерала. Сильный западный ветер выдувал из чаши карьера остатки плазменной гари, унося белесый дым сгоревшего лития в сторону сосновых массивов. На высоте восьмидесяти метров над дном выработки стояла глухая, первозданная тишина, разорванная лишь далеким шорохом крон вековых псевдотсуг. Небо над Орегоном очистилось от туч, распахнувшись бескрайним черным куполом, усыпанным миллионами острых, немигающих звезд.

Тетракс стоял на самом краю базальтового уступа. Обе его ступни из ультрамаринового монокристалла были намертво зафиксированы в магнитных пазах штурмового ховерборда. Оптический визир шлема, работающий в пассивном инфракрасном режиме, в последний раз прочертил дно опустевшего карьера: старый фургон Санитаров полностью исчез из спектра, растворившись под бериллиевым куполом «Штиля-1». В воздухе над выбитой колеей грунтовой дороги остался лишь едва уловимый, тающий след ионизированного азота — остаточный квантовый отпечаток Маны, оставленный пальцами девочки.

Пальцы наемника, лежащие на сенсорной консоли ховерборда, коснулись граненого обода затылочного процессора.

В памяти шлема, сквозь удаленные служебные протоколы синдиката Ориоса, развернулась древняя эпитафия Первого Магистра Петропии, выбитая на реликварном обелиске ордена за триста лет до падения их мира:

[РЕЛИКВАРНЫЙ ЗАВЕТ // СЕКТОР ПЕТРОС]«Тот, кто держит в руках Осколок Петропии, больше не принадлежит себе. Кристалл возродится из пепла, когда его коснется чистая кровь Хранителя».

Кремниевые насосы в груди Тетракса работали на стабильном давлении в двенадцать атмосфер. Внутри его граненого тела не осталось сомнений. Его контракт с Лигой наемников был сожжен тем самым выстрелом, который снес руку сотораггца. Теперь у него была другая война.

Он перевел тумблер высотного наддува в крайнее верхнее положение.

ВЖ-Ж-Ж-И-И-И-У-У-Т!

Антигравитационные статоры ховерборда взвыли на ультразвуковой частоте, выбросив вниз плотный, сжатый поток ионизированного воздуха. Сноп серой гранитной пыли и мелких камней сорвался с уступа скалы, закружившись в ночи. Аппарат оторвался от базальтовой плиты и свечой ушел в вертикальный набор высоты, разгоняясь до трехсот километров в час за полторы секунды.

На высоте ста метров, срезая границу соснового бора, ховерборд задел верхушку вековой лиственницы. Упругая сосновая лапа с резким, сухим хлестом ударила прямо в левую сторону визира шлема. Ветка отскочила с треском, оставив на полированном триплексе каплю вязкой, липкой смолы с налипшей хвоинкой. Тетракс даже не сбавил тягу — лишь коротко смахнул хвою ребром ладони, продолжая вертикальный подъем сквозь плотные слои тропосферы.

Встречный поток ледяного ветра со свистом обтекал корпус винтовки «Кайра», закрепленной на его спине.

Аппарат пробил тонкую кромку перистых облаков на высоте десяти тысяч метров, выйдя в черное пространство ближнего космоса.

Оптический сканер шлема провел круговую панораму орбитального горизонта Терры. Среди тысяч холодных точек созвездий, прямо над северным полюсом планеты, одна из звезд внезапно мигнула чужим, тяжелым багровым светом — на частоте синдиката запульсировал телеметрический маяк приближающегося тяжелого десантного крейсера Лиги.

Тетракс отключил передатчик опознавания «свой-чужой», заложил крутой вираж и лег на курс перехвата в верхних слоях мезосферы.