Ветры Кейп-Сюзетт: Наследие пепла (гет)

ПОДГЛАВА № 01: «РЕВ ТИФОНА НАД ГАВАНЬЮ»

«Свободный город остается свободным ровно до того утра, когда владелец единственной пушки у входа решает, что закон обходится ему дороже пороха». — Ребекка Каннингем, речь на Бюджетной комиссии Совета, 1981 г.

Тонкий фарфор кофейного блюдца бил по мраморной столешнице мелкой, частой дробью — шестьдесят ударов в секунду, в точный резонанс с утробным басом главного парового тифона на скалах Прохода.

Звук не летел по воздуху — он давил на черепную коробку сквозь гранитную подошву северного склона. Сто десять децибел сырого, раскаленного пара, прорывающегося через медные раструбы береговой обороны за три мили отсюда, заставляли тонкие стекла балконных дверей прогибаться внутрь спальни с тихим, жалобным стоном оконной замазки.

Левая лапа намертво обхватила верхний прут чугунной балюстрады. Под шерстью на подушечках пальцев металл был мокрым, липким от осевшей за ночь морской соли и обжигал девятиградусной осенней стужей; когти сами собой выдвинулись из фаланг, со скрежетом упершись в старую черную краску литья, вздувшуюся волдырями ржавчины. Изумрудный твидовый жакет, наброшенный прямо поверх тонкого шелкового неглиже, не держал тепла — сырой сквозняк с залива забирался под полы, сжимая кожу на ребрах мелкой гусиной дрожью и заставляя короткую шерсть с серебристой проседью на висках топорщиться от влаги.

Под этим балконом — восемьдесят метров отвесного базальтового среза, а еще на триста двадцать метров ниже, на самом дне каменной чаши Кейп-Сюзетт, лежала бухта.

Гавань тонула в грязно-сером, слоистом молоке. Туман вонял не водорослями — от воды тянуло горелым флотским мазутом, жженой серой из заводских градирен и тошнотворным, прогорклым чадом дешевого маргарина с портовой маслобойни в нижнем квартале. Два узких, ослепительно-белых клинка зенитных прожекторов с западного и восточного капониров резали эту муть крест-накрест, намертво запирая полуторасотметровый створ морских ворот.

Ни единого навигационного огня внизу. Ни привычного в шесть утра захлебывающегося рокота двух четырнадцатицилиндровых моторов старого желто-красного гидросамолета, который пятнадцать лет назад имел наглость проходить прямо под ее террасой на бреющем, сбивая струей винта лепестки с герани в ящиках.

В небе висел только рев тифона.

Правая лапа прижимала к уху тяжелую, в два фунта весом, эбонитовую трубку прямого сенатского аппарата. Старая трещина на корпусе микрофона, склеенная изолентой еще при покойном мэре, больно врезалась в скулу; свободные пальцы вслепую, судорожно скручивали витой матерчатый шнур в тугие узлы, перетягивая собственные суставы до онемения. В височной артерии под кожей бился острый, раскаленный гвоздь — четыре часа прерванного сна и мгновенный выброс кортизола высушили слюну в пасти до состояния наждачной бумаги.

Молли. Первым делом после первого же гудка сирены мозг метнулся на восемьсот миль к югу — в пансион Святой Клары в Дакбурге, где тринадцатилетняя дочь сейчас досматривала сны за высокими кирпичными стенами. Далеко. За пределами досягаемости береговых батарей Шер-Хана.

Но здесь, внутри гранитного кратера, сто сорок тысяч горожан спали в каменном мешке, горловину которого кто-то только что затянул стальным тросом.

В мембране наушника сквозь треск перегруженной городской коммутаторной станции пробилось короткое, рваное дыхание.

— Эвелин, — голос Ребекки вышел из пересохшей гортани удивительно ровным, сухим и плоским, без единой ноты утренней слабости — тем самым поставленным контральто председателя Бюджетной комиссии, которым она вчера вечером требовала отчета по портовым пошлинам.

— Почему гудит главный тифон? Учения гарнизона в третьем секторе назначены на четверг.

На том конце провода что-то глухо грохнуло — словно в редакции «Голоса Кейп-Сюзетт» на пол уронили железный ящик с радиолампами.

— Забудьте про четверг, госпожа сенатор! — голос рыжей лисицы в трубке срывался на сиплый шепот, перекрываемый фоновым воем уличного репродуктора.

— Это не учения, Ребекка. Двадцать минут назад Дон Карнаж вышел на международной аварийной волне сто двадцать один и пять. Он сжег флагманский цеппелин Хана «Тигр-Одиннадцать» прямо в горле пролива Корморан!

Пальцы на чугунной балюстраде дернулись. Острый коготь большого пальца сорвался со скола ржавчины, содрав роговой слой до живого мяса.

Шестьдесят восьмой год. Точно такой же серый утренний туман за окнами старой конторы «Higher for Hire», запах остывшего кофе и вежливый клерк из кредитного отдела Khan Bank, раскладывающий на ее столе векселя за топливо с четырехсотпроцентной наценкой:

«Бизнес требует жертв, мисс Каннингем. Подпишите акт об отчуждении ангара, пока мы не описали ваше личное имущество».

— Что было в трюме у Брома? — челюсти сжались так плотно, что в углах пасти треснула сухая кожа.

— Из-за четырех тонн колониального каучука Хан не стал бы будить весь город в шесть утра.

— Не каучук, — Эвелин закашлялась в микрофон; в линии зашипел статический разряд, словно кто-то на центральной телефонной станции параллельно подключал к их паре штекер прослушки.

— Мой радист поймал закрытый телекс с острова Ланка перед самым глушением. Бром вез четыре бронеконтейнера Субстанции девяносто девять. Вся партия ушла в лапы Карнажа, оба истребителя прикрытия «Железного Когтя» сбиты в нейтральных водах!

Снизу, со стороны проспекта Адмиралтейства, сквозь плотную вату тумана прорезался новый звук — тяжелый, металлический грохот кованых гусеничных траков, дробящих базальтовую брусчатку набережной.

Резкий шквал сырого ветра вырвался из-за угла особняка, ударил в грудь Ребекки, сорвал с мраморного столика забытый с вечера желтый бланк муниципального счета за водоснабжение и со всего маху прилепил размокшую, пахнущую дешевой типографской краской бумажку прямо ей на морду, залепив левый глаз и ноздрю.

Ребекка с яростным хрипом содрала липкий лист с лица, смяла его в мокрый комок и швырнула вниз, в восьмидесятиметровую пропасть обрыва.

— Хан не поднял дежурный полк с военного аэродрома, — произнесла она в эбонитовый раструб, глядя, как далеко внизу на пересечении портовых эстакад вспыхивают желтые мигалки оцепления.

— Его перехватчики стоят в двух минутах лета от мыса. Он дал Брому утонуть. Ему нужен был повод, чтобы...

— Танки «Железного Когтя» уже вышли из ворот северного завода! — перебила ее Эвелин, и голос журналистки потонул в нарастающем высокочастотном гуле индукционной катушки.

— Раджа стягивает броневики «Мастодонт» к площади Ратуши. Через сорок минут Хан соберет экстренный Совет под дулами автоматов, чтобы продавить «Протокол Коготь» и закрыть...

Внутри телефонной трубки сухо, оглушительно щелкнуло электромагнитное реле принудительной блокировки.

Голос Эвелин оборвался на полуслове, сменившись мертвой, стерильной пустотой обесточенного медного провода, а на нижнем витке серпантина, ведущего прямо к воротам сенаторского особняка, туман распороли две слепящие желтые фары тяжелого трехосного бронетранспортера.

Тормозные колодки схватили барабаны с мокрым чугунным взвизгом, и трехтонную тушу сенатского «Паккарда» поволокло юзом по скользкому от мазута базальту.

Инерция рванула корпус вперед. Правая ступня в жесткой кожаной туфле вовремя уперлась в ковровый валик перегородки, удержав спину в двух дюймах от разделительного стекла, а пальцы обеих лап мертвой хваткой вдавили квадратные латунные замки портфеля в собственные колени. Острые грани металла пробили ткань изумрудной юбки, упершись в бедренные кости.

За стеклянной перегородкой, в девяноста сантиметрах перед глазами, мелко затрясся седой, коротко стриженный затылок старого Арчибальда. Водитель-спаниель судорожно перехватил бакелитовый обод руля; его обвисшие уши вжались в воротник ливреи, а левая нога на педали сцепления била мелкую чечетку, не попадая в паз нейтральной передачи.

Из щелей автомобильной печки в салон потянуло тяжелым, неперегоревшим солярочным перегаром.

Десять метров впереди, намертво перерезав въезд на портовую эстакаду Адмиралтейства, стояла серая стальная стена. Три трехосных бронетранспортера «Мастодонт» развернулись в шахматном порядке от гранитного парапета набережной до самых витрин маклерских контор. Двенадцатицилиндровые дизели ЯМЗ внутри бронированных капотов молотили на холостых оборотах с глухим, утробным рокотом, выплевывая из верхних патрубков густые клубы жирной черной сажи. Копоть оседала на мокром полированном лаке крыльев «Паккарда» маслянистыми хлопьями, смешиваясь с дождевой моросью в густую дегтярную грязь.

Гусеничные траки крайнего броневика, разворачивавшегося на месте у трамвайной стрелки, с сухим пушечным треском раздробили вековую гранитную плитку тротуара, вывернув из песка чугунный люк ливневой канализации. Позади него, заклинив рельсовый поворот, застыл утренний рабочий вагон первого маршрута — дуга его токоприемника сорвалась с провода и билась о мокрую крышу, осыпая брусчатку холодными синими искрами.

Прямо над перегороженной эстакадой, на сквозной клепаной арке портовых верфей, сквозь рваные космы тумана белели метровые рубленые литеры жестяного транспаранта:

«БЕЗОПАСНОСТЬ — ЭТО ПОРЯДОК. ПОРЯДОК — ЭТО ХАН».

Правый край щита оторвало ночным шквалом, и жестяной лист с именем тигра мерно, со скрежетом кровельного железа раскачивался над башней головного бронетранспортера, где в кольцевой турели уже торчал спаренный ствол крупнокалиберного пулемета. Под аркой, у чугунной будки КПП, мигал разбитый уличный фонарь: расколотая натриевая лампа гудела на излете, заливая мокрый асфальт дерганым трупным желтоватым светом.

В этом мигающем свете четверо муниципальных полисменов — рослые псы в синих дождевиках с бляхами Городского Совета — молча, не поднимая морд от брусчатки, отстегивали от поясов казенные кобуры с револьверами и складывали их в деревянный ящик из-под снарядов у ног рослого тигра в темно-синей шинели ЧВК.

Ни одного выстрела. Ни одного спора о юрисдикции. У каждого из этих псов в спальных кварталах за каналом сидели жены, дети и висели закладные на квартиры в *Khan Bank* со ставкой в двенадцать процентов годовых. Челюсти Ребекки сжались так, что в коренных зубах отдалось тупой, ноющей ломотой.

За правым окном машины, за стеклом, мутным от дыхания и наружной сырости, мелькнул темный кирпичный фасад старого трехэтажного дома с облупившейся золотой вязью под карнизом: «Каннингем и партнеры. Морской фрахт». Поверх старых букв, прямо по кирпичу, еще не просохшим обойным клеем был криво налеплен свежий серый лист комендантского предписания о мобилизации частного тоннажа. В глубине гавани за домами замерли стрелы портальных кранов — ни один лебедчик не вышел на утреннюю смену, оставив подвешенные в воздухе контейнеры качаться над пустыми пирсами.

В полированном черном борту «Паккарда», словно в кривом траурном зеркале, поплыла вытянутая тень.

От переднего «Мастодонта» отделился поджарый офицер ЧВК — черная пантера в каске с опущенным подбородным ремнем и с коротким десантным карабином на груди. Кованые сапоги наемника четко отбили шаг по битому граниту. Он подошел к водительской двери и без слов, коротким хозяйским движением ударил стальным прикладом по хромированному молдингу стекла, требуя освободить проезжую часть.

Арчибальд впереди вжал голову в плечи и потянулся было к рычагу заднего хода.

— Стоять на месте, Арчи, — отрезала Ребекка.

Она не повысила голоса, но палец спаниеля замер в полудюйме от кулисы коробки передач. Правая лапа медведицы легла на холодную никелированную ручку стеклоподъемника и с силой, на четыре полных оборота, опустила боковое стекло вниз.

В салон мгновенно ворвался рев танковых дизелей, сырость тумана и удушливая волна сизого солярочного чада.

Лейтенант-пантера наклонился к открытому проему. Его желтые, с вертикальными щелями зрачки скользнули по изумрудному твиду сенаторского жакета, задержались на портфеле и остановились на переносице Ребекки. В двадцати сантиметрах от ее лица пахло мокрой кошачьей шерстью, оружейным маслом «Беркут» и дешевым мятным порошком.

— Проезд закрыт, мэм, — процедил наемник, положив лапу в кожаной митенке на ствольную коробку карабина.

— Комендантский час первой категории. Гражданский транспорт подлежит временной реквизиции для нужд береговой обороны. Освободите салон.

В этот момент головной «Мастодонт» за спиной пантеры взревел продувкой цилиндров, выбросив из нижнего глушителя струю густого синего дыма прямо под ноги патрулю. Едкое облако сернистого ангидрида накрыло офицера с головой.

Грозный оскал пантеры внезапно дрогнул; его ноздри судорожно сжались, уши прижались к каске, и лейтенант элитного полка «Железного Когтя» разразился коротким, оглушительным, совершенно кошачьим чихом, забрызгав слюной собственный вороненый ствол.

Ребекка не шевельнулась. Ни один мускул на ее морде не дрогнул, только подбородок приподнялся на полдюйма выше.

Левая лапа плавно расстегнула верхний замок портфеля, извлекла узкую книжечку в переплете из темно-синего сафьяна с тиснением земного шара в лавровом венке и раскрыла ее прямо перед слезящимися от дыма глазами офицера.

— Перепишите номер моего мандата, лейтенант, — произнесла она в лицо пантере, отчеканивая каждый слог сквозь рокот моторов.

— Специальный уполномоченный Комиссии по свободному судоходству Лиги Наций. И пока будете писать, подумайте: хватит ли выходного пособия полковника Раджи на оплату адвокатов в Женевском военном трибунале за задержание дипломатического курьера?

Пантера замер. Его мокрый черный нос дернулся, втягивая запах дорогой гербовой бумаги и сургуча международной миссии. Палец на спусковой скобе карабина медленно сдвинулся в сторону предохранителя; взгляд хищника метнулся к лобовому стеклу, где застыл перепуганный водитель, и вернулся к ледяным, немигающим глазам медведицы.

Две секунды на перекрестке стоял только вой далекого тифона со скал да треск короткого замыкания на крыше брошенного трамвая.

Лейтенант не отдал чести — лишь медленно, с угрюмой неохотой сытого зверя, у которого из-под когтей выдернули кусок мяса, отступил на шаг от подножки автомобиля.

Его кулак в кожаной митенке с глухим, тяжелым буханьем опустился на мокрый от сажи капот «Паккарда», подавая сигнал постовым у шлагбаума, и едва машина рванула вперед в узкую горловину трамвайного переулка, за кормой сенаторского лимузина с сухим железным лязгом сомкнулись окованные сталью рогатки противотанкового заграждения.

Восемнадцать метров в секунду чистого океанского шквала срывали утренний туман с гранитных ступеней Ратуши, обнажая мокрый, отполированный тысячами подошв серый камень.

На верхней площадке лестницы ветер бил прямо в грудь. Холодный поток с залива мгновенно выморозил тепло из кончиков круглых медвежьих ушей до деревянного онемения; левая лапа в кожаной перчатке плотно сжала отвороты демисезонного пальто у горла, не давая сырости пробить воротник, а правая прижала пухлый сафьяновый портфель к бедру.

У подножия мраморного марша, жавшись к колоннам портика, сбилась в кучу дюжина крупных судовладельцев и биржевых маклеров.

Толстый брокер-морж в бобровой шубе нараспашку судорожно перебирал замшевыми пальцами пачку фрахтовых облигаций берегового каботажа. Порыв ветра ударил снизу, вырвал верхнюю стопку ценных бумаг из его лап и бросил в черную, подернутую масляной рябью лужу у водосточной трубы. Морж с коротким задушенным всхлипом бухнулся на четвереньки прямо в грязь, выхватил из кармана белый батистовый платок и принялся лихорадочно тереть промокшую гербовую бумагу, размазывая угольную копоть по золотым водяным знакам казначейства.

Ребекка даже не замедлила шага, поднимаясь мимо него к парапету смотровой площадки. Каблуки туфель отбивали по ступеням сухой, мерный ритм.

За две мили к западу туманная завеса над гаванью наконец лопнула, разодранная шквалом, и открыла сто пятьдесят метров главного створа Прохода Скал.

Вода между двумя черными базальтовыми утесами кипела белой пеной.

Из подводных казематов северного и южного бастионов, под надсадный, захлебывающийся паром вой чугунных шпилей, наружу выходила главная заградительная цепь. Кованые стальные звенья толщиной в обхват матросского торса и длиной в полный человеческий рост медленно, рывок за рывком, поднимались со дна фарватера. Сотни тонн изъеденного солью металла натягивались поперек бухты; с обросших черными мидиями и бурой тиной колец в изумрудный прибой осыпались пласты рыжей ржавчины, оставляя на воде широкую бурую полосу, похожую на след от рваной раны.

Сотни черных бакланов, гнездившихся на карнизах утесов, с истошным, скрипучим карканьем сорвались с камней от грохота натягиваемого железа и закружились в сером небе над запертыми воротами.

Пятьдесят второй год. Июль.

Тогда эта же самая ржавая цепь висела на полутора метрах над гребнями прилива во время учений береговой охраны, и Балу — тридцатичетырехлетний, хохочущий во всю глотку медведь в расстегнутой куртке — заложил крен в сорок градусов, протащив брюхо «Ныряльщика» в трех футах между мокрыми стальными звеньями и пеной. Она тогда сидела на правом кресле, вцепившись когтями в приборную доску, и клялась уволить его к чертям собачьим, как только шасси коснутся слипа.

Сейчас под этой цепью не проскочила бы даже портовая шлюпка.

На внутреннем рейде, сбившись в беспомощное стадо перед перекрытым выходом, качались на мертвых якорях три десятка океанских сухогрузов и пузатых нефтеналивных танкеров. На высоких трубах четырех крупнейших судов тускло блестели красно-золотые полосы с гербом клана Макдак — флот Скруджа, зашедший в гавань вчера вечером на бункеровку, оказался намертво запечатан в каменной бутылке вместе со всей торговлей города.

Ребекка шагнула к гранитному парапету. Левая лапа отпустила воротник пальто, легла на холодный мокрый тубус стационарного цейссовского бинокля морского обзора и повернула бронзовую трубу на верхние ярусы скальных укреплений.

Двадцатикратные линзы приблизили мокрый бетон артиллерийских капониров на расстоянии вытянутой руки.

Там, на высоте ста двадцати метров над водой, массивные бронированные купола главных батарей пришли в движение. Шестнадцатидюймовые спаренные орудия — четыреста шесть миллиметров крупповской стали, построенные на налоги горожан для защиты бухты от пиратских эскадр с моря, — медленно, со скоростью часовой стрелки, проворачивались на шаровых погонах.

Они не смотрели в пролив Корморан.

Многотонные башни совершили полный разворот на сто восемьдесят градусов через плечо, пересекли линию берега и замерли, опустив темные жерла стволов вниз — прямо на крыши портовых складов, якорную стоянку танкеров и купол здания Городского Совета.

В перекрестии правого окуляра бинокля чернело дульное отверстие шестнадцатидюймового ствола, нацеленного точно в грудь стоящей на парапете медведицы.

Под ребрами, чуть ниже солнечного сплетения, скрутило тугим, ледяным узлом. Она оторвала глаза от резины наглазников и сделала глубокий, до хруста в грудине вдох, заполняя легкие резким запахом озона, йода и сырого камня, прежде чем шагнуть под своды Ратуши.

Над шестиметровыми дубовыми дверями входа, в темном граните полукруглого фронтона, зубилом старых мастеров были глубоко выбиты позеленевшие от мха литеры девиза вольного полиса:

«Врата открыты для всех ветров и всех флагов. 1894».

В полутора метрах перед этими буквами, по бокам от дверного проема, вместо штатных парламентских приставов в ливреях с булавами стояли двое рослых тигров из личного батальона охраны *Khan Tower*. Наемники в длинных темно-синих шинелях держали у бедра пистолеты-пулеметы со сложенными прикладами; их когтистые пальцы в черной коже лежали прямо на спусковых скобах.

Правая створка двери приоткрылась на ладонь. Из теплого, пахнущего восковой мастикой и табачным перегаром полумрака вестибюля высунулась узкая, взмокшая от пота морда старшего секретаря канцелярии — седого хорька в очках с золотой оправой.

— Госпожа Каннингем, — прошептал секретарь, судорожно косясь на полосатые плечи часовых ЧВК.

— Кворум собран по чрезвычайному списку. Спикер просит занять места без предварительной записи... Господин Хан уже в центральной ложе.

Ребекка поправила манжет изумрудного жакета. Когти втянулись в подушечки лап с тихим сухим щелчком; пульс в сонной артерии выровнялся, став редким и тяжелым, как ход маятника в банковском зале.

— Он не опоздал, Бернард, — произнесла она достаточно громко, чтобы правый тигр у косяка повел ухом в ее сторону.

— Когда делят чужую собственность, хищники всегда приходят первыми.

Она не позволила секретарю придержать перед ней створку — шагнула вперед и сама, всей тяжестью плеча и свободной левой лапы, толкнула трехсотфунтовую дубовую дверь внутрь зала Совета, заставив несмазанные кованые петли отозваться под мраморными сводами протяжным, ржавым металлическим стоном.

ПОДГЛАВА № 02: «МРАМОР ПОД КОВАНЫМ САПОГОМ»

Тепло ста двадцати распаренных тел ударило в ноздри сразу за порогом, смешиваясь с аптечным духом спиртовой валерьянки, кислым кабаньим потом и резким, ни с чем не сравнимым минеральным запахом ружейного масла.

Высокий полукруглый амфитеатр Городского Совета, рассчитанный на морской сквозняк из верхних фрамуг, сегодня был запечатан наглухо. Вытяжные решетки под куполом молчали. Влажная шерсть десятков промокших по дороге депутатов — псов из портовых профсоюзов, откормленных барсуков из купеческих гильдий, суетливых выдр из таможенного комитета — парила под светом хрустальных люстр, превращая мраморный зал в подобие натопленной солдатской бани перед санитарной обработкой.

Вдоль белых каннелированных колонн нижнего яруса, ровно через каждые десять шагов, стояли часовые ЧВК «Iron Claw».

Шестеро рослых тигров и леопардов в распахнутых темно-синих шинелях замкнули полукруг прямо под центральной трибуной президиума. Никаких церемониальных алебард городской стражи — в опущенных к сапогам лапах тускло лоснилась вороненая сталь армейских самозарядных карабинов с примкнутыми коробчатыми магазинами на двадцать патронов. Боковые двустворчатые двери, ведущие в кулуары и буфет, были притянуты снаружи цепями; когда у северного выхода сменился парный пост, кованые затыльники двух прикладов одновременно, с сухим костяным стуком опустились на плиты каррарского мрамора.

Ребекка поднималась по боковой лестнице на второй ярус, три метра над уровнем партера, не поворачивая головы в сторону нижних рядов.

Подошвы туфель шуршали по вытертой ковровой дорожке. Правая лапа несла сафьяновый портфель; пальцы левой на ходу расстегнули верхнюю пуговицу демисезонного пальто, выпуская из-под воротника скопившийся от быстрого подъема жар.

Сектор Либеральной фракции на левом крыле амфитеатра зиял пустотой.

Восемь дубовых кресел справа и слева от ее места, обитых выцветшим до рыжины малиновым бархатом с протертыми до дерева подлокотниками, пустовали. Ни старого бобра Хендерсона из строительного треста, ни обоих депутатов от гильдии вольных лоцманов в своем ряду не было — все трое сидели сейчас двумя ярусами ниже, в гуще правого крыла большинства, вжав головы в плечи и старательно изучая собственные колени. На полированной столешнице соседнего пюпитра валялся лишь забытый кем-то в спешке надкусанный кусок рафинада, желтый от накапанной на него валерьянки.

Двенадцатью метрами ниже, в самом первом ряду партера, грузный седой тюлень — старшина гильдии рыботорговцев — воровато оглянулся на застывшего у колонны автоматчика-леопарда и принялся носком лакированного ботинка запихивать под дубовую скамью круглую плетеную корзинку. Из-под клетчатой салфетки корзинки торчал край промасленного пергамента и несло копченой сельдью с луком: старик панически боялся, что наемники примут его утренний завтрак за часовую мину и откроют огонь без предупреждения.

В груди у Ребекки поднялась сухая, горькая оскомина. Она положила портфель на свой пюпитр, вытащила на сукно тисненную золотом папку с текстом городской Конституции и опустилась в кресло, держа позвоночник на весу, в трех дюймах от бархатной спинки.

Внизу, на возвышении президиума, зияло пустотой высокое резное кресло с гербом Кейп-Сюзетт — место покойного мэра О’Брайена, при котором ни один подрядчик с оружием не смел подняться выше швейцарской будки на первом этаже. Чуть правее, за кафедрой спикера, тряс седой кудрявой головой престарелый баран Донован. Его левая лапа скомканным батистовым платком промокала мокрый лоб под рогами, а правая пыталась удержать за деревянную ручку серебряный парламентский колокольчик. Медный язычок колокольчика мелко, предательски позванивал о края юбки от старческого тремора пальцев.

За высокими стрельчатыми витражами восточной стены внезапно потемнело.

Снаружи, прямо над черепичной крышей внутреннего двора Ратуши, воздух начали рубить тяжелые трехлопастные винты. Низкий, утробный рокот турбовального двигателя десантного вертолета ворвался в зал сквозь цветное стекло: свинцовые переплеты витражей с изображением парусников первопроходцев загудели, осыпая подоконники сухой вековой замазкой, а в графине с водой на столе спикера побежала частая концентрическая рябь.

Донован судорожно взмахнул колокольчиком, но дребезжащий звон утонул в реве садящейся за окном машины.

— Господа сенаторы... — голос барана в динамиках прозвучал тонко и надтреснуто, перебиваемый собственным тяжелым сопением в микрофон.

— Ввиду чрезвычайных обстоятельств в проливе... предлагается открыть заседание без оглашения повестки и предоставить слово...

Левая лапа Ребекки с силой, до упора вдавила черную эбонитовую клавишу на основании своего микрофона. Правая сжала граненый корпус серебряной авторучки так, что металл врезался в подушечки пальцев, согреваясь от прилившей к ладоням крови.

Под куполом зала сухо щелкнуло реле перехвата канала.

— По порядку ведения, господин спикер! — ее голос, усиленный четырьмя рупорными громкоговорителями под сводами, ударил по сгорбленным спинам партера, заставив старшину рыботорговцев вздрогнуть и пнуть свою корзинку с бутербродами прямо в проход.

Слюны во рту не было вовсе; язык царапал сухую слизистую нёба, но каждое слово вылетало из гортани отточенным, литым куском льда.

— Статья четвертая Хартии вольного города Кейп-Сюзетт, — Ребекка не смотрела в раскрытую папку перед собой — она чеканила текст наизусть, глядя поверх рогов Донована прямо в желтые зрачки леопарда-сержанта у центральной колонны.

— Ни одно вооруженное формирование частного капитала не имеет права переступать порог Ратуши с оружием в руках под угрозой пожизненного лишения торговой лицензии. Господин спикер, я требую немедленно очистить зал от посторонних лиц в корпоративной униформе до начала любого голосования!

В нижнем ярусе пронесся короткий, испуганный шелест — словно ветер пробежал по сухому камышу. Бобер Хендерсон в третьем ряду судорожно втянул шею в воротник сюртука и закрыл морду папкой с отчетами.

— Госпожа Каннингем... — Донован замахал мокрым платком в воздухе, не смея поднять глаз к верхнему балкону.

— Ситуация не терпит формализма... В проливе идут бои...

— В проливе тонут моряки, которых никто не пытается спасти! — Ребекка подалась грудью вперед над дубовым барьером ложи, и серебряное перо авторучки в ее правой лапе с тихим звоном уперлось в латунную окантовку пюпитра.

— А здесь, на суше, частная охранная контора берет под арест законодательную власть суверенного полиса! Посмотрите на двери, господа сенаторы. На цепи посмотрите. Вы голосуете в клетке!

Она намеренно выдержала паузу, давая эху от последнего слова прокатиться под мраморным куполом и удариться о запертые выходы. Кто-то в задних рядах купеческой фракции глухо, надрывно закашлялся в кулак; молодой выдра из таможенного надзора дернулся было привстать со скамьи, но сосед-кабан тут же с силой потянул его за фалду фрака обратно на место.

За спиной президиума, в глубине правительственного тамбура, глухо щелкнул внутренний замок.

Две четырехметровые створки центральной ложи, инкрустированные морским перламутром и черным деревом, плавно, без единого скрипа петель разошлись в стороны.

В проеме, в окружении двух полковников ЧВК в парадных аксельбантах, стоял Шер-Хан.

На нем не было ни бронежилета, ни портупеи — только безупречно скроенный двубортный костюм из серой английской фланели, белая сорочка с жестким воротником и темно-бордовый шелковый галстук, скрепленный золотой иглой. Тяжелые, мягкие тигриные лапы с полностью втянутыми когтями беззвучно ступили на белую мраморную лестницу, ведущую к центральной трибуне, и сто двадцать голосов в амфитеатре оборвались за одну секунду, оставив под куполом лишь сухой шелест осыпающейся со старых витражей известковой пыли.

Пятьдесят герц холостого хода микрофонных усилителей гудели под мраморными сводами на одной низкой, зудящей ноте.

Шер-Хан не взял со стола спикера ни одной папки. Он даже не покосился на поفرхностно дышащего барана Донована, который попятился к задней драпировке президиума, прижимая к груди свой онемевший колокольчик. Тигр встал точно в фокус косого снопа утреннего света, бившего сквозь верхнее стрельчатое окно: серая английская шерсть двубортного пиджака лежала на широких, литых плечах без единой складки, золотая игла на темно-бордовом шелке галстука поймала холодный солнечный блик, а тяжелые полосатые лапы с наглухо втянутыми когтями спокойно сцепились за спиной на уровне поясницы.

Десять метров по прямой и три метра вниз от барьера второго яруса.

До левого крыла амфитеатра, перебивая кислый дух мокрой собачьей шерсти и аптечной валерьянки, дотянулся тонкий, сухой шлейф восточного сандала и выдержанного кедрового масла.

Правая лапа тигра медленно выплыла из-за спины, протянулась к зеленому сукну трибуны, и две подушечки пальцев беззвучно опустили рядом с центральной стойкой микрофона маленький, почерневший от копоти кружок штампованной нержавеющей стали.

Личный жетон пилота палубной авиации ЧВК. Нижний край металла был оплавлен в неровную каплевидную бахрому — такую температуру дает только прямое попадание двадцатимиллиметрового зажигательного снаряда в алюминиевый бензобак.

— Господа сенаторы, — произнес Шер-Хан.

Он не повышал голоса и не наклонялся к микрофону в тридцати сантиметрах перед своей мордой. Грудная клетка трехсотфунтового хищника сработала как живой инфразвуковой резонатор: тридцать пять герц бархатного, рокочущего баритона прошли сквозь дубовые перегородки и каменные плиты пола напрямую в диафрагму каждого сидящего в зале.

В нижнем партере три депутата от гильдии вольных лоцманов — мелкие коротконогие выдры — синхронно, на чистом спинномозговом рефлексе добычи, втянули головы в плечи и прижали уши к черепам. У самой Ребекки под ребрами мелко, против воли задрожала грудина, пульс в запястьях толкнулся к отметке сто десять, а подушечки пальцев, упертые в резную кромку дубового барьера, мгновенно похолодели.

— В целях предотвращения топливного голода и защиты граждан от пиратского террора мы вынуждены пересмотреть утреннюю повестку, — продолжал тигр тем же ровным, убаюкивающим тоном, каким на закрытых собраниях акционеров зачитывают списание обанкротившегося филиала.

— Два часа назад в нейтральных водах пролива Корморан воздушными каперами уничтожен грузовой цеппелин «Тигр-Одиннадцать» со стратегическим запасом промышленных катализаторов для наших верфей. Оба перехватчика сопровождения потеряны вместе с пилотами.

Промышленных катализаторов.

Ни слова о четырех тоннах Субстанции девяносто девять. Ни слова о том, что излучение этого «катализатора» выжгло радарные трубки на тридцать миль вокруг.

Хан стоял неподвижно, не переводя желтых, залитых янтарным светом глаз с центрального прохода, но его правое ухо с белым пятном на тыльной стороне бархатной раковины плавно, на четверть оборота развернулось вверх и влево — точно в сторону пустого сектора Либеральной фракции, где за своим пюпитром сидела Ребекка.

— Резервуары городской теплоэлектростанции на Южном молу заполнены мазутом ровно на четырнадцать суток работы при текущем лимите потребления, — голос тигра катился по амфитеатру тяжело и неотвратимо, как чугунный каток по гравию.

— Семнадцать танкеров снабжения заблокированы в проливе. Вы можете потратить оставшиеся две недели на парламентские прения, создание следственных комиссий и чтение статей городской Хартии. Или вы можете позволить тем, кто располагает реальным калибром, обеспечить выживание этого полиса.

Шестьдесят седьмой год. Точно так же, стоя в дверях ее разоренного ангара с папкой просроченных закладных, он говорил о «рациональной консолидации воздушного флота бухты», пока судебные приставы сбивали вывески с частных гидропланов от мыса Скал до старого маяка.

— Демократия — это роскошь, которую оплачивают профицитные бюджеты, — Шер-Хан сделал короткую, выверенную до полусекунды паузу.

— Сегодня в пять сорок утра ваш профицит утонул в проливе Корморан. С этой минуты город переходит на баланс Khan Industries.

В наступившей мертвой тишине, когда сто двадцать глоток внизу боялись выдохнуть лишний кубик воздуха, в первом ряду партера, прямо под кафедрой трибуны, у грузного кабана — председателя Торговой палаты — от животного, спазматического ужаса протяжно, булькающе и оглушительно заурчало в пустом желудке.

Кабан залился багровой краской до самых щетинистых ушей и зажал живот обеими лапами, но никто вокруг даже не улыбнулся.

— На ратификацию ставится чрезвычайный декрет «Протокол Коготь», — Хан даже не опустил взгляда на сжавшегося внизу толстяка.

— Пункт первый: передача командования береговыми батареями, таможней и портовой инспекцией в прямое подчинение полевого штаба «Железного Когтя». Пункт второй: немедленная реквизиция всех пригодных к полетам частных воздушных судов и ангаров на территории бухты для нужд обороны. Пункт третий: введение военных трибуналов за саботаж и несанкционированный выход в радиоэфир. Без прений. Открытым голосованием.

Это не была оборона от пиратов. Это была тотальная зачистка последних независимых пилотов Кейп-Сюзетт под шумок сожженного цеппелина — конец «Ныряльщика» Балу, конец свободной гавани, превращение вольного города в закрытую казарму корпорации.

Медленные, немигающие глаза тигра скользнули по рядам онемевшего партера.

— Если мои пушки на скалах замолчат хотя бы на час, господа сенаторы, завтра утром Дон Карнаж будет пить виски из ваших черепов. Голосуйте.

Когти Ребекки с сухим хрустом вошли в лакированный дуб барьера.

Она не стала ждать, пока баран Донован пролепечет формулу начала голосования. Обе лапы с размаху, так что взлетела пыль из корешка, захлопнули тяжелую папку с Конституцией, медведица во весь рост поднялась над пустыми креслами второго яруса, опрокинув бедром дубовый стул, и большим пальцем левой лапы до хруста пружины вдавила кнопку включения своего микрофона, прорезав гул усилителей сухим, хлестким, как взвод курка, щелчком тумблера.

Красная контрольная капля на чугунном основании микрофона моргнула и погасла.

Ни щелчка мембраны, ни привычного сетевого фона в динамиках под потолком — на центральной коммутационной панели за спиной спикера дежурный связист ЧВК одним движением выдернул штекер второго яруса из гнезда. Одновременно под сводами зала с сухим треском контакторов отключились две боковые хрустальные люстры: энергосеть Ратуши перевели на лимит первой категории, и партер провалился в серый, разбавленный дождевым светом из окон полумрак.

Лапа Ребекки с силой ударила по гибкой хромированной стойке, отшвыривая мертвый микрофон в сторону. Металлическая трубка согнулась, с визгом прочертила дугу по сукну пюпитра и повисла над проходом на вырванном из клеммной коробки двужильном проводе.

Ей не нужны были усилители. Архитекторы прошлого века строили этот купол по лекалам оперных театров — чтобы голос лоцмана с верхнего балкона перекрывал штормовой гул гавани.

— Что было в тех четырех контейнерах, Шер-Хан?! — она подалась через дубовый барьер всем корпусом, и ее голос, сорвавшись с грудного регистра на высокое, звенящее на пределе связок сопрано, ударил в мраморные стены и вернулся от купола хлестким двойным эхом.

— Опубликуйте грузовой манифест «Тигра-Одиннадцать»! Почему ваш дежурный полк на северном аэродроме даже не запустил двигатели, когда Вацлав Бром горел в двадцати милях от мыса?!

Внизу, у подножия трибуны, шеренга автоматчиков в темно-синих шинелях не шелохнулась, но в первом ряду партера три головы в бархатных беретах синхронно вжались в сукно пюпитров.

Шер-Хан уже спускался с третьей ступени президиума.

На звук ее крика тигр не остановился — лишь чуть замедлил шаг, поднял правую лапу и кончиком указательного когтя сделал короткий, в полдюйма, росчерк в воздухе перед кафедрой барана Донована.

— Голосование! — заблеял спикер, хватаясь обеими лапами за края кафедры.

— Поступило предложение голосовать пакет «Протокола Коготь» без открытия прений, ввиду минной угрозы в проливе и невозможности проведения поисковых работ... Кто «за»?!

Из ста двадцати кресел партера вверх взметнулся густой, безмолвный лес конечностей.

Псовые лапы в потертых манжетах профсоюзных пиджаков, жирные барсучьи кисти с золотыми перстнями, перепончатые лапы речных выдр — сто шестнадцать картонных квадратов депутатских мандатов поднялись в сером сумраке одновременно, с сухим, торопливым шелестом перелистываемой бухгалтерской книги. Никто не смотрел на соседний ряд. Никто не поднимал глаз к верхнему ярусу. Вдоль балюстрады пресс-ложи застрекотали пружинные приводы фотоаппаратов «Leica»: правительственные репортеры снимали единодушие Совета, и сизый дым от сгоревшего на лотках магния поплыл над головами голосующих сладковатым туманом.

— Вы не защищаете город от пиратов, господин Хан! — правая лапа Ребекки вытянулась вперед, указывая сквозь магниевую дымку прямо в полосатую спину уходящего от трибуны магната, а левая намертво прижала к груди папку с городской Конституцией.

— Вы сами открыли им ворота! Вы просто меняете флаг на мачте с черепа и костей на золотого тигра!

Горло обожгло сухим спазмом, будто она наглоталась битого стекла. Колени под длинной юбкой мелко, противно задрожали от резкого отлива адреналина, а между лопаток по шелковой подкладке жакета поползла тяжелая ледяная капля пота.

«С тигром нельзя играть по правилам, Бекки, — хриплый, пропахший дешевым табаком и касторкой голос Балу из далекого шестьдесят восьмого года прозвучал прямо у левого уха, перекрывая стрекот фотокамер. — Он сам написал эту книгу и сам купил типографию».

— Сто шестнадцать — «за»! — прокричал Донован, даже не пытаясь пересчитывать поднятые карточки.

— Кто «против»?!

Ребекка стояла одна на весь второй ярус. Ее поднятая правая лапа без мандата — с зажатым в пальцах серебряным корпусом авторучки — чернела одиноким штрихом на фоне пустых малиновых кресел Либеральной фракции.

— Один — «против»! Декрет ратифицирован! — баран схватил тяжелый деревянный молоток и со слепого размаха, зажмурившись от ужаса, ударил по кафедре.

Деревянный боек промахнулся мимо круглой медной наковаленки на три дюйма и со всей силы опустился прямо на сложенные рядом очки спикера в тонкой золотой оправе. Стеклянные линзы с сухим, жалобным хрустом разлетелись вдребезги по зеленому сукну; Донован вздрогнул, порезал палец об осколок, но даже не посмел стряхнуть стекло на пол:

— Сессия Городского Совета объявляется закрытой на период действия военного положения!

У двустворчатых дверей центральной ложи Шер-Хан остановился.

Тигр повернул голову вполоборота к верхнему левому балкону. В сером свете, падавшем из-под купола, его желтые глаза встретились с взглядом Ребекки через двенадцать метров опустевшего воздуха. На морде хищника не было ни гнева, ни торжества — только холодная, почти вежливая оценка бухгалтера, закрывшего последнюю графу в годовом балансе. Голова тигра едва заметно, на четверть дюйма наклонилась вперед в сухом салонном поклоне.

— Берегите горло, мисс Каннингем, — его низкий голос спокойно перешагнул через затихший партер, не нуждаясь в микрофонах.

— В этом сезоне в бухте очень сырые ветры.

Двери правительственной ложи бесшумно сомкнулись за его спиной.

Ребекка резким рывком сдернула с пюпитра сафьяновый портфель, развернулась к боковому проходу, чтобы спуститься к черной лестнице архива, но кованые сапоги уже отбили шаг по ступеням ее сектора. В полутора метрах перед ней из-за мраморной колонны вышли двое офицеров ЧВК в мокрых шинелях и молча, без единого слова сомкнули широкие плечи поперек узкого прохода, отсекая единственную дорогу в зал стеной темно-синего сукна и вороненой стали.

ПОДГЛАВА № 03: «ТАЙНЫЙ ПРИКАЗ В КУЛУАРАХ»

Тонкий лист папиросной бумаги прошуршал между когтями, переходя из узкой лисьей лапы в широкую, еще влажную от утреннего тумана ладонь медведицы.

В семидесятисантиметровом проходе между стальными стеллажами земельного кадастра не хватало места, чтобы разойтись плечами. Запах вываренного костного клея, прелой целлюлозы сороковых годов и едкого кристаллического нафталина стоял под низкими сводами книгохранилища неподвижным слоем; каждый вдох через полуоткрытую пасть сушил слизистую носа горькой архивной пылью. Под самым потолком, на витом шнуре в растрескавшейся резиновой оплетке, раскачивалась голая сорокаваттная лампа — ее вольфрамовая нить горела тусклым медным накалом, отбрасывая решетчатые тени от полок на твидовый брючный костюм Эвелин и изумрудный лацкан жакета Каннингем.

Правое ухо Лин под краем фетрового берета повернулось на сорок пять градусов назад и вверх — к каменному своду перекрытия.

Там, за полуметровой толщей ракушечника, прямо над их головами, кованые подковы армейских сапог отбивали дробный шаг по мраморным плитам кулуаров первого этажа. Два отделения. Восемь или десять крупных кошачьих: тяжелая, мягкая поступь с характерным переносом веса на внешнюю сторону стопы, сопровождаемая сухим лязгом антабок на карабинах.

В трех метрах правее, из узкой щели вентиляционной отдушины, выходившей на уровень брусчатки внутреннего двора Ратуши, тянуло сырым сквозняком и неперегоревшей соляркой. Снаружи урчал на холостых оборотах дизель трехосного «Мастодонта»; с каждым тактом его выхлопа со свода срывалась мелкая известковая крошка и бесшумно оседала на рыжую шерсть лисьих скул.

В углу подвала, за грудой списанных бухгалтерских ведомостей, из проржавевшего вентиля пожарного гидранта раз в три секунды срывалась тяжелая капля воды, с глухим жестяным звоном падая на дно подставленного цинкового ведра.

Пальцы левой лапы Лин, спрятанной в глубоком кармане жакета, лежали на ребристом алюминиевом корпусе репортерского магнитофона «Nagra». Клавиша записи была отжата до упора. Никаких пленок. Никаких магнитных следов, которые контрразведка полковника Раджи могла бы вытащить из ее сумки при обыске на выходе из оцепленного квартала.

«Когда диктатор закрывает газеты — ищи правду в журналах портовых смотрителей и сводках морских течений».

Строка из девятого раздела закрытой памятки, которую старик Клювер дал ей прочесть три года назад за столиком женевской кофейни под шум дождя по маркизе, сработала сегодня точнее любых правительственных телетайпов. Цензоры Хана успели перерезать телефонные пары Ратуши и выставить караул у радиостанции, но они забыли про старика-маячника на южной косе, который по старинке дублировал пеленги аварийных буев флажным семафором на крышу рыбной биржи.

Ребекка в шестидесяти сантиметрах напротив тяжело оперлась плечом о железную стойку стеллажа и развернула папиросную трубку под тусклым светом лампы. Бумага просвечивала насквозь; выведенные жестким графитом цифры широты и долготы — четырнадцать градусов двадцать две минуты северной — дрожали в такт вибрации стен.

— У вас всего десять минут до того, как люди Раджи перекроют старую котельную, госпожа сенатор, — Эвелин говорила одними губами, почти не разжимая зубов, так что звук гас в двух шагах между папками сорокового года. Свободные пальцы правой лапы привычным нервным движением перекатили из сустава в сустав пустой эбонитовый мундштук со следами зубов на плоском кончике.

— Цензурный отдел ЧВК уже выносит передатчики из моей редакции. Через полчаса в городе не останется ни одного рабочего катера, кроме патрульных лодок синдиката.

Медведица подняла взгляд от цифр. В полумраке стеллажа ее зрачки казались сплошь черными, а дыхание со свистом вырывалось сквозь плотно сжатые ноздри.

— Субстанция девяносто девять, — так же тихо повторила Ребекка, сгибая листок вдвое.

— Откуда у Карнажа оказались точные минуты входа «Тигра-Одиннадцать» в грозовой фронт? Бром менял высоту трижды за ночь по закрытой сетке.

Эбонитовый мундштук в пальцах лисицы на долю секунды замер, упершись холодным краем в подушечку большого пальца.

Кит. Вчера в одиннадцать вечера, когда они стояли у парапета нижнего моста, от его темно-синей шинели несло озоном аппаратного зала башни, а лапа, сжавшая ее плечо на прощание, была ледяной.

«Не выходи завтра в утренний эфир, Лин. Возьми отгул и сиди дома». Он знал про конвой. Он сам подписывал маршрутные карты для лейтенанта Торы и того черного пацана-пантеры.

Пальцы снова провернули мундштук по кругу. Лицо журналистки осталось неподвижным, гладким, как отполированная кость; потертый кожаный ремешок пресс-карты «Голоса Кейп-Сюзетт» привычно холодила шею под воротником блузки. Ей незачем было говорить сенатору, что копия этого пеленга уже ушла по сверхдлинным волнам в Дакбург на стол Эдгара Клювера.

— Коды эшелона слили изнутри башни Khan Tower, — сухо ответила Лин, глядя прямо в переносицу Каннингем.

— И Вацлав Бром с боцманом Гроссом сейчас качаются в четырехградусной воде на резиновом плоту ПСН-6 в восьми милях к западу от Волчьего горла. Приливное течение тянет их прямо на минную банку. Если чистильщики Раджи найдут этот плот первыми — старый капитан утонет во второй раз. И уже навсегда.

Во дворе за вентиляционной решеткой взревел, переключаясь на первую передачу, тяжелый тягач ЧВК.

Волна низкочастотной дрожи прошла по фундаменту Ратуши снизу вверх; на верхней полке стеллажа, в двух метрах над их головами, с места стронулся пудовый, переплетенный в грубую свиную кожу гроссбух «Таможенные пошлины на бочковую сельдь за 1924 год». Фолиант со скрежетом проехал по ржавому железу, сорвался с края и с глухим, пушечным буханьем рухнул на каменный пол в полудюйме от пушистого рыжего хвоста лисицы.

Облако серой вековой пыли и тертого нафталина взметнулось до колен. Эвелин мгновенно, без единого звука подобрала хвост к бедру, присев на полусогнутых лапах в готовности сунуть папиросный листок в пасть и проглотить его целиком, если грохот привлечет часовых с лестницы.

Шаги за дверью не приблизились — там, наверху, грохотало куда сильнее.

Ребекка не вздрогнула. Ее правая лапа достала из кармана жакета узкую бензиновую зажигалку; колесико высекло искру, и желтый язычок пламени лизнул угол папиросной бумаги с координатами. Бумага вспыхнула без дыма, свернувшись за две секунды в невесомую черную чешуйку на ладони медведицы.

— Старый шкипер Максвелл дежурит сегодня на таможенном баркасе в закрытом эллинге у восточного мола, — Ребекка растерла пепел между пальцами, оставив на коже серый графитовый след.

— Его внучка лежит в муниципальном госпитале на моей квоте. Он выйдет в море по старому желобу контрабандистов, даже если Хан поставит пулеметы на каждом пирсе.

Сверху, со стороны парадной лестницы второго этажа, сквозь каменные своды донесся оглушительный треск выбиваемой прикладами дубовой филенки и звон осыпающегося стекла — штурмовая группа ЧВК вскрывала опечатанную приемную сенатора Каннингем.

Ребекка шагнула мимо лисицы к сырой кирпичной стене у трубы котельной, одним рывком сорвала с ржавого гвоздя тяжелую связку медных ключей от подземного дренажного коллектора таможни и первой толкнула плечом обитую кровельным железом потайную дверь в переулок.

Известковый раствор посыпался из свода прямо за воротник, когда тяжелая кованая решетка дренажного стока со скрипом подалась вверх, впуская их под каменное брюхо восточного мола.

Сбитое полукилометровым бегом по трубам котельной дыхание рвало бронхи. Правая пятка, стертая в кровь жестким задником кожаной лодочки на скользких ступенях коллектора, горела при каждом шаге по гнилым, осклизлым от рыбьей слизи сосновым мосткам. Подол изумрудных брюк по щиколотку почернел от болотной жижи и отработанного мазута, но Ребекка даже не взглянула вниз — подошла вплотную к борту прижавшегося к сваям узкого двадцатифутового баркаса.

В затопленном эллинге старой муниципальной таможни стояла полутьма подземного колодца.

Низкий базальтовый свод грота, обросший бородами бурой ламинарии и гроздьями острых черноморских мидий, нависал всего в полуметре над низкой жестяной рубкой катера. Вода внутри каменного мешка поднималась рывками: утренний прилив гнал с пролива тяжелую зыбь, и каждые десять секунд черная, пахнущая тухлой треской и сырой соляркой волна с глухим чавканьем лизала подошвы туфель на настиле. Еще пятнадцать минут — и вода перекроет четырехметровую полукруглую арку выхода в море, намертво запечатав лодку под сводом до вечернего отлива.

На борту «Альбатроса-4» поверх облупившейся казенной синей краски широкими мазками лежал свежий, еще липкий черный деготь — ночью номера таможенного надзора замазали наспех, чтобы посудина не светилась в прицелах береговых прожекторов. Деревянный привальный брус мерно, с сухим костяным хрустом терся о ракушечник на дубовых сваях.

В метре от края пирса, в тесном вырезе открытой рубки, стоял старый Максвелл.

Огромный седой морж в пропитанных тресковым жиром брезентовых штанах и клеенчатой зюйдвестке держал лапу на чугунном маховике реверса. Его маленькие, воспаленные от вечного морского ветра глаза смотрели мимо лица сенатора — вниз, на собственные потрескавшиеся ласты; густые желтоватые усы над бивнями мелко подрагивали. Наемники ЧВК за несанкционированный выход за боны сегодня не выписывали штрафов — они топили лодки вместе с рулевыми из спаренных крупнокалиберных пулеметов.

Левая лапа Ребекки нырнула в сафьяновый портфель, выдернула пухлый банковский конверт без маркировки и резким движением расстегнула мочки собственных ушей, сдернув тяжелые золотые серьги с фамильными гранатами.

Она шагнула на самый край гнилого бруса, схватила холодную, дубленую солью и канатами лапу моржа и силой вдавила в его мозолистую ладонь бумажную пачку вместе с еще теплым от кожи золотом.

— Закон сегодня стоит дешевле галлона солярки, Максвелл, — выдохнула она прямо в мокрую клеенку его зюйдвестки, перекрывая гулкий плеск воды под килем. — Но жизнь Вацлава Брома и его боцмана стоит ровно столько, сколько лежит в этом конверте. Этого хватит на оплату швейцарской клиники для твоей Марты на три года вперед.

Пальцы моржа рефлекторно сомкнулись вокруг конверта. Грани золотых серег звякнули о роговые мозоли; старик тяжело, с хриплым свистом втянул ноздрями воздух, так и не осмелившись поднять веки.

Правая лапа медведицы развернула на крыше рубки промасленную лоцию прибрежных банок и когтем указательного пальца прочертила линию через узкую, усеянную крестами подводных камней протоку к северу от главных ворот бухты.

— Главный фарватер заперт цепью, на скалах дежурят четырехсотмиллиметровые башни Раджи. Пойдешь Волчьим горлом на самом малом газу, впритирку к бурунам. Плот ПСН-6 несет течением в восьми милях за внешней грядой, квадрат четырнадцать-двадцать два. Вытащишь Брома и Гросса из воды — в порт не возвращайся. Уйдешь на северный берег к старому угольному маяку и спрячешь их в штольнях до моего сигнала.

Максвелл сунул конверт за пазуху промасленного свитера, навалился животом на штурвал и впервые посмотрел прямо на пробоину в серой водяной пыли за аркой грота.

— Осадка три фута с половиной, — глухо пророкотал старик, сплевывая за борт густую слюну.

— Прилив даст еще полфута над рифом. Балу водил меня этим желобом в пятьдесят четвертом, мэм, когда мы прятали почтовый бот от тайфуна. Пройдем, если киль не оставим на устрицах.

От этого короткого, брошенного вскользь имени внутри грудной клетки что-то болезненно, горячо провернулось — точно в старый, сросшийся пятнадцать лет назад перелом снова загнали железный клин. В этом проклятом городе каждый ржавый фарватер, каждая мель и каждый старый контрабандист до сих пор сверяли курс по медведю, который пил дешевый эль на другом конце залива и даже не знал, что она продолжает прикрывать его небо.

— Заводи, — коротко бросила Ребекка, отступая на шаг от борта и сбрасывая со ржавого кнехта петлю кормового швартова.

Максвелл рванул на себя пусковую рукоять декомпрессора.

Шестицилиндровый судовой дизель в трюме катера чихнул, провернулся с натужным металлическим лязгом и ударил вспышкой в цилиндрах. Выхлопная труба баркаса была выведена через транец прямо под воду для глушения звука, но из верхнего перепускного патрубка вентиляции картера с оглушительным хлопком вырвался плотный сноп черной жирной сажи вперемешку с конденсатом и масляной эмульсией.

Черное облако ударило точно в узкий проход у входа в туннель, где с диктофоном наготове стояла Эвелин Монро.

Светлый кофейный твид безупречного брючного костюма лисицы за долю секунды покрылся густой сеткой жирных мазутных клякс от берета до самых туфель; Эвелин задохнулась, судорожно вытирая лапой залитые сажей ресницы и беззвучно шевеля губами в отборном портовом проклятии.

Максвелл не стал ждать, пока паровая лебедка поднимет маскировочную деревянную решетку грота до конца.

Винт под кормой бешено взбил черную воду в густую мыльную пену; корпус «Альбатроса-4» рванулся вперед, со скрежетом продравшись рубкой под самыми зубьями решетки, срезал антенный штырь о нависший базальт и выскользнул в узкую горловину между двумя гранитными клыками мола.

Корма баркаса растворилась в серой, клубящейся пелене океанского тумана, оставив на воде лишь булькающий масляный след.

А секундой позже сверху, сквозь чугунные прутья вентиляционной решетки потолка эллинга, на черную воду грота упала длинная решетчатая тень: прямо над их головами по каменному парапету восточного мола, шаря прожектором по прибрежным камням, медленно катился патрульный броневик «Железного Когтя».

Стеклянная колба генераторного триода лопнула под кованым каблуком с коротким, глухим хлопком вакуума, и вольфрамовая сетка анода со скрежетом вмялась в мокрый асфальт.

В двадцати пяти метрах за чугунной решеткой подворотни двое рослых барсов из комендантского взвода «Железного Когтя» выволакивали из дубовых дверей редакции тяжелый двухтумбовый студийный магнитофон «Ampex». Они не спускали его по ступеням — просто толкнули стальную раму с крыльца в грязь. Угловой кожух ударился о бордюрный камень, дверца лентопротяжного тракта отлетела в сторону, и километровый рулон коричневой оксидной ленты — архив городских дебатов за прошлый месяц — покатился под колеса стоящего у тротуара армейского грузовика, разматываясь по радужным бензиновым лужам длинной мертвой кишкой.

Мелкий, ледяной дождь шипел на раскаленном капоте трехосного тягача ЧВК, поднимая в сырой воздух переулка парок, воняющий пригоревшим солидолом и мокрой пылью.

Под фетровым беретом треугольные уши Эвелин плоско прижались к черепу. Пушистый кончик рыжего хвоста, спрятанный под полой промокшего макинтоша, свело мелкой, зудящей судорогой — той самой хищной дрожью, какая бьет лисицу у разоренной собаками норы. На левом лацкане ее кофейного твидового жакета чернело жирное мазутное пятно от выхлопа баркаса Максвелла; запах сырой солярки въелся в шерсть на груди, перебивая привычный аромат духов с горьким миндалем.

Пальцы левой лапы легли на холодный мокрый молдинг опущенного окна сенатского «Паккарда», замершего с выключенными фарами в глубокой тени каменной арки газетного киоска.

Правая лапа внутри кармана плаща нащупала сквозь подкладку ребристый край пятидюймовой алюминиевой бобины — единственную уцелевшую копию ночного радиоперехвата с острова Ланка, вынесенную из аппаратной за десять минут до прихода цензоров. Одновременно каблук правой туфли с тихим щелчком прижался к выступу водосточной трубы у стены, проверяя надежность потайной латунной задвижки в каблуке, где лежал микрофильм со списком швейцарских транзакций порта.

Над перекрестком, из жестяного раструба уличного репродуктора на телеграфном столбе, сквозь шум дождя и грохот разбиваемой аппаратуры, неестественно громко, с жизнерадостным треском заезженной шеллаковой пластинки неслась утренняя заставка, которую военный цензор поставил на бесконечный повтор вместо выпуска новостей:

«В Кейп-Сюзетт восемь утра! Погода отличная, ветер попутный, пейте витаминный фруктовый сок "Кхан-Тропик"! Покупайте билеты на комфортабельные пассажирские дирижабли Khan Logistics — крылья вашей безопасности в любом эшелоне!..»

На слове «безопасность» игла звукоснимателя в радиоузле сорвалась с дорожки, с визгом проехавшись по винилу, и бодрый мужской тенор принялся сначала расхваливать фруктовый сок.

Прямо под столбом, в грязной канаве у решетки ливневого стока, плавал расколотый надвое черный диск эталонной студийной пластинки с золотым тиснением «Голос Свободы» на бумажном яблоке — вода медленно затягивала осколок под чугунные прутья.

На плоской крыше трехэтажного особняка радиостанции два силуэта в брезентовых плащ-палатках ЧВК замахнулись тяжелыми саперными лопатками, рубя стальные оттяжки тридцатиметровой мачты независимого коротковолнового ретранслятора. Снизу, с башни головного броневика оцепления, медленно пополз в сторону подворотни белый конус поискового прожектора.

Эвелин беззвучно, одним перекатом со ступни на пятку отступила на полшага назад в глухую нишу за киоском, уходя с линии света.

«Лин, не выходи завтра в утренний эфир, прошу тебя, — глухой, усталый голос Кита в телефонной трубке вчера за полночь стоял в памяти так отчетливо, будто он говорил прямо сейчас из-за кирпичной стены. — Возьми больничный. Уезжай на два дня к тетке в южные сады».

Он не назвал причину. Он не имел права назвать причину по городскому телефону, который слушали операторы полковника Раджи. Но сегодня вечером, когда спадет первая волна облав в порту, он придет на нейтральную полосу — за угловой столик под пальмовым навесом Луи. И она вытащит из него имя того, кто стер коды эскорта в башне, даже если для этого придется пройти по самому краю его присяги.

Из темного нутра автомобильного салона, в полутора метрах за стеклом, прозвучал низкий, глухой голос Ребекки Каннингем:

— Они закрыли вам рот, Лин. Ваша фамилия в комендантском списке второй очереди. Возвращайтесь домой через рынок и не высовывайтесь до снятия оцепления.

Лисица повернула голову к окну машины.

Мускулы на скулах разгладились; узкая пасть тронула безупречная, легкая светская улыбка, в которой не осталось ни следа от судороги в хвосте.

— У лисиц всегда есть вторая нора, госпожа сенатор, — она чуть наклонилась к проему, обдав салон запахом мокрого твида и мазута.

— А микрофоны хороши только тогда, когда в зале сидят те, кто еще не оглох от страха. Увидимся вечером у Луи — там подают лучший ананасовый сок во время диктатуры.

Наверху, на крыше редакции, сапер ЧВК с размаху опустил лезвие топора на толстый медный кабель антенного фидера.

Ослепительная синяя дуга короткого замыкания брызнула искрами по мокрой жести парапета; голос диктора в уличном репродукторе на полуслове подавился рекламой дирижаблей, издав короткий захлебывающийся хрип, и сдох.

Следом с высоты третьего этажа донесся протяжный, стонущий визг лопнувших талрепов.

Решетчатая стальная мачта ретранслятора медленно накренилась над карнизом, ломая кирпичную кладку дымохода, и с оглушительным железным грохотом обрушилась поперек черепичной крыши, хороня под собой остатки гражданского эфира Кейп-Сюзетт.

Эвелин не обернулась на грохот падающего металла — левая лапа оттолкнулась от мокрой дверцы «Паккарда», пальцы подняли промокший воротник макинтоша до самых глаз, и лисица, круто развернувшись на каблуках, бесшумно нырнула в узкую, пропахшую тухлой камбалой и сырым льдом тьму проходных дворов старого рыбного ряда.

ПОДГЛАВА № 04: «ЛЕДЯНОЙ БУНКЕР KHAN TOWER»

Красный восковой карандаш с тупым, сальным скрипом проехался по матовому плексигласу, замыкая третью крестообразную засечку в квадрате четырнадцать градусов двадцать две минуты северной широты.

Шесть на четыре метра подсвеченного с торцов синими люминесцентными лампами органического стекла висели в центре полутемного зала на стальных растяжках. На обратной стороне прозрачной плиты дежурный планшетист — тощий сервал в черных нарукавниках — смочил край фланелевой тряпки в скипидаре и одним круговым движением стер белую тактическую литеру «Джамал // Борт-02» из колонки дежурных перехватчиков. На ее месте в графе «Статус экипажа» легли три сухие печатные буквы: KIA. Безвозвратные потери.

Шестнадцать градусов выше нуля.

Мощные потолочные диффузоры климатической установки гнали в центральный командный пункт шестидесятого этажа ледяной, высушенный силикагелем воздух, не давая перегреться трем сотням электронных ламп баллистического вычислителя вдоль стен. В зале пахло скипидаром, озоном от высоковольтных выпрямителей, восковой мастикой для паркета и густым, пережженным колумбийским кофе из генеральского термоса.

От этого сухого искусственного холода старый, пятидюймовый рубец на левом предплечье Кита — след зенитного осколка над плато Узулдустана — тянуло тупой, мозжащей ломотой под сукном рукава.

Обе лапы в черных перчатках из тонкой козлиной кожи лежали на широком никелированном поручне верхнего балкона. Центр тяжести коренастого стодвадцатикилограммового тела был привычно смещен на переднюю треть стопы — въевшаяся в подкорку стойка воздушного серфера, который даже на бетонном полу за двести сорок метров над уровнем бухты инстинктивно ловит качку под каблуками. Под жестким стоячим воротником темно-синего кителя набухла сонная артерия; латунный крючок застежки впивался в кадык при каждом глотке сухого воздуха, а под правой лопаткой намертво заклинило сведенную судорогой трапециевидную мышцу.

На правом рукаве шинели, перекинутой через стойку балкона рядом с фарфоровой пепельницей и раздавленной потухшей сигарой, тускло поблескивал вышитый золотой канителью тигриный коготь. Нижний край шеврона разлохматился — нитки перетерлись о брезентовые лямки подвесной системы парашюта еще в те годы, когда директор полевой безопасности сам водил звенья в грозовые эшелоны, а не подписывал полетные ведомости за бронированным стеклом.

Он сам поставил свою подпись на маршрутном листе вчера в двадцать один ноль-ноль.

Синими чернилами, в правом нижнем углу бланка: «Вылет разрешаю. Директор Ветрогон». Три дня назад на пристрелочном полигоне двадцатипятилетний черный пантера Джамал — пацан из южных доков, первый выпуск летной школы синдиката — скалил белые клыки у мишени, хвастаясь новым кожаным шлемофоном, купленным с первой квартальной премии.

Теперь от этого шлемофона не осталось даже радиоэха на воде.

«Если ты надел ошейник тигра, малыш, не удивляйся, когда однажды он прикажет тебе загрызть собственных братьев по небу».

Хриплый, прокуренный бас Балу ударил из памяти прямо в затылок — точно так же, как звучал в дождливом ноябре семидесятого года у распахнутых ворот старого ангара, когда двадцатилетний Кит впервые пришел на пирс в новенькой, пахнущей складским нафталином форме *Khan Industries* с чеком на погашение отцовских долгов в кармане. Старик тогда даже не взял бумажку в лапы — просто сплюнул мазутную слюну под ноги приемышу и захлопнул калитку перед самым его носом.

Внизу, в полутора метрах под балконом управления, двенадцать операторов-кошачьих сидели перед зелеными круглыми экранами береговых локаторов «Триумф» в такой плотной, вымороженной тишине, что было слышно, как шуршит бумажная лента самописца в угловой стойке да жужжат на двух тысячах оборотов вентиляторы охлаждения серверного шкафа.

Никто не переговаривался. Никто не снимал наушников. В зеркальной поверхности плексигласовой карты пролива отражалось широкое, застывшее лицо медведя — красная восковая черта перечеркнутого маршрута «Тигра-Одиннадцать» проходила по стеклу ровно поперек его переносицы и желтоватых, воспаленных от бессонной ночи белков глаз.

Кит подался грудью вперед, заставив никелированную трубу поручня глухо скрипнуть в крепежных фланцах.

— Оператор третьего сектора, — голос вышел сиплым, сдавленным воротником, но в мертвой акустике бункера прозвучал как удар железного лома о рельс.

— Прогоните диапазон от двухсот сорока до двухсот пятидесяти мегагерц через узкополосный фильтр еще раз. У лейтенанта Торы на «Ястребе-Один» стоял дублирующий солевой буй индивидуального спасения. Он срабатывает автоматически при контакте с морской водой.

Дежурный оператор внизу — молодой рысь с черными кисточками на ушах, прижатых дужкой тяжелых гарнитур, — вздрогнул плечами. Его когти торопливо защелкали по тумблерам фазовой отстройки, переключая антенные контуры северного маяка.

На круглом экране индикатора побежала зеленая гребенка атмосферных разрядов.

Пять секунд. Десять.

В дальнем углу зала, у бронированной переборки бытового отсека, внезапно громко, жизнерадостно и абсолютно неуместно звякнул никелированным колокольчиком автоматический кофейный диспенсер: реле времени отсчитало утренний цикл промывки, и машина с сухим картонным стуком выплюнула пустой вощеный стаканчик мимо решетки поддона прямо на натертый мастикой кафельный пол.

Стаканчик покатился по плитке и замер у сапога связиста.

Рысь за пультом медленно убрал лапу с верньера настройки и втянул голову в плечи, не оборачиваясь к балкону:

— В третьем секторе чисто, господин директор. На двухстах сорока трех мегагерцах нулевой фон. Только грозовой разряд над банкой Корморан... Оба борта эскорта ушли под воду без отстрела буев.

Пальцы Кита в черной козлиной коже сжались вокруг пятисантиметровой стальной трубы поручня с такой силой, что тонкая кожа перчаток на костяшках натянулась и побелела, готовая лопнуть по швам. Тора не мог не отстрелить буй. Командир первого звена летал на перехватчиках восемь лет, знал эту машину до последнего шплинта и выходил из плоского штопора на пятистах метрах при нулевой видимости. Чтобы завалить пару Торы и Джамала за четыре минуты без единого сигнала бедствия в эфире, пираты Карнажа должны были точно знать не только высоту конвоя, но и рабочую частоту их закрытых транспондеров.

А коды транспондеров на эту ночь менялись в три часа утра прямо здесь — на нижнем ярусе этого самого зала.

За спиной Кита, в глубине стального тамбура спецдопуска, мягко, с коротким бархатным вздохом стравливаемого воздуха разошлись бронированные створки скоростного лифта из крыла Совета директоров, и по полированному паркету командного мостика четко, с металлическим прищелкиванием серебряных шпор зашагали лакированные сапоги полковника Раджи.

От серебристо-серой, в черных розетках шерсти снежного барса несло холодным ружейным вазелином и приторной аптечной мятой.

Полковник Раджа не остановился на уставной дистанции двух шагов — он подошел вплотную, на восемьдесят сантиметров с левого фланга, бесцеремонно вторгаясь на узкий стальной мостик балкона управления. Длинный пятнистый хвост полковника плавно, с ленивой хозяйской грацией скользнул по начищенному паркету и замер у самого сапога Кита; позади, перекрывая оба спуска к боковым трапам, встали двое молодых адъютантов-гепардов с папками под мышкой.

Для кошачьей аристократии верхних этажей Khan Tower ни директорские погоны, ни пятнадцать лет выслуги на Фронтире не меняли главного: перед ними стоял чужак. Тяжеловесный, косолапый медведь из портовой грязи, подобранный когда-то на пиратских задворках и допущенный в стаю по личной прихоти хозяина.

Внизу, перед зелеными экранами локаторов, двенадцать операторов синхронно замерли над пультами. Ни один не повернул головы к балкону, но двадцать четыре острых уха под дужками наушников развернулись назад, ловя каждый шорох на верхнем мостике.

Над матовой плексигласовой картой пролива с сухим электромагнитным щелчком перескочила минутная стрелка больших корпусных часов.

Семь пятьдесят две.

Еще двенадцать минут в четырехградусной воде. При такой температуре у псовых отказывают почки, а у легковесных кошачьих сводит дыхательную мускулатуру за полчаса.

Раджа медленно раскусил клыками очередную мятную пастилку — сухой, отчетливый хруст сахара прозвучал прямо у левого уха Кита — и протянул вперед жесткую папку из серого прессованного картона с красной диагональной полосой: «Приказ №01-ЧП».

Левая лапа Кита оторвалась от никелированного поручня и приняла документ. Правая, спрятанная в глубоком кармане накинутой на плечи шинели, сжалась в каменистый кулак, впиваясь тупыми медвежьими когтями в собственную ладонь сквозь козлиную кожу перчатки.

На верхнем листе, прямо поверх его утренней заявки на вылет дежурного звена летающих лодок «Каталина» к мысу Корморан, лежала жирная фиолетовая резолюция: «Отказать. Эскадрилью перевести в резерв комендатуры». Внизу, в графе утверждения, темнело узкое, похожее на росчерк когтя факсимиле самого Шер-Хана.

Кровь толкнулась в височные артерии тяжелым, горячим молотом; под стоячим воротником кителя мгновенно взмокла шерсть на загривке, а шейные вены набухли так, что латунный крючок застежки едва не сорвало с петли.

Корпус медведя сам собой подался на полдюйма вперед — сместить центр тяжести на левую ногу, короткий разворот плеча, перехватить барса за накрахмаленные лацканы и сбросить через никелированные перила вниз, прямо на стеклянный стол планшета дальнего обнаружения.

Мышцы предплечья затвердели под сукном.

Раджа не отступил ни на миллиметр. Его бледно-голубые, подернутые ледяной пленкой глаза смотрели в переносицу Кита с ленивым любопытством укротителя, ждущего, когда зверь кинется на прутья клетки, чтобы получить разряд тока. В левом углу узкой белой пасти полковника дрогнула едва заметная, кривая усмешка.

— Спасательная операция в шестибалльный шторм с риском входа в зону ПВО пиратов обойдется корпорации в четыреста двадцать тысяч долларов, — голос барса скрипел, как несмазанный блок на морозе, намеренно громко разносясь над головами затихших внизу радистов.

— Единовременная страховая выплата вдовам экипажа капитана Брома по коллективному договору — сорок тысяч. Господин Хан умеет считать до десяти, Ветрогон.

«С вами мы вернемся из любого пекла, командир».

Вчерашний голос двадцатипятилетнего Джамала у ангарной полосы — звонкий, захлебывающийся мальчишеским восторгом перед ночным вылетом — полоснул по памяти хуже зазубренного ножа.

Пальцы левой лапы Кита свело спазмом. Трехмиллиметровый прессованный картон папки не выдержал давления медвежьей хватки — сухо хрустнул, сгибаясь пополам и сминаясь в уродливую рваную гармошку прямо на глазах у полковника.

— Там в воде еще могут быть живые люди, Раджа, — челюсти Кита разжались ровно настолько, чтобы вытолкнуть слова сквозь стиснутые клыки; слюна во рту стала густой и соленой от прикушенной щеки.

— Тора не умирает от одного попадания. Он посадил бы машину на воду даже без половины крыла. Дайте мне один борт без прикрытия. Я пойду сам, за свой счет.

— Для бухгалтерии они уже мертвы, — отрезал барс, и усмешка сползла с его морды, сменившись плоской, казенной маской начальника штаба.

— Любой самолет, поднявшийся сегодня с водной поверхности бухты без кода комендатуры, будет сбит нашими же зенитками со скал на десятой секунде полета. Внешний периметр закрыт.

За спиной полковника молодой адъютант-гепард от невыносимого напряжения, повисшего на мостике, неловко переступил с лапы на лапу и выронил из когтей тяжелый цанговый карандаш.

Граненый металлический корпус со звонким стуком ударился о рифленый чугун площадки, проскакал по трем ступеням и, крутясь, выкатился прямо под каблук правого сапога Кита. Адъютант дернулся было поднять его, но под тяжелым взглядом медведя замер, вжавшись спиной в поручень.

— С восьми ноль-ноль вы отстранены от оперативного управления воздушными эшелонами, директор Ветрогон, — Раджа коснулся кончиком когтя смятого угла папки в лапе Кита.

— Совет директоров поручает вам сектор внутренней гавани. Разоружение и реквизиция частного воздушного парка согласно пункту второму «Протокола Коготь». Все гидросамолеты мелких лавочников должны быть опечатаны и отбуксированы на штрафную стоянку завода к полудню. Начните со старых доков у Южного мыса. Кажется, вы неплохо знаете тамошних обитателей.

Проверка на вшивость.

Хан и Раджа не просто хоронили конвой — они бросали ему кость в грязь, желая посмотреть, как бывший штурман «Выше облаков» придет с автоматчиками конфисковывать последний ржавый ангар собственного названого отца. Если он сейчас сорвет погоны и ударит барса в морду — его запрут в каземате внутренней стражи через две минуты, а к Балу и в редакцию к Эвелин поедет карательный взвод того же Раджи. Без тормозов и без свидетелей.

Кит медленно, сустав за суставом, разжал пальцы на изуродованной папке. Дыхание выровнялось; вены на шее опали, уходя обратно под жесткое сукно воротника.

— Принято, полковник, — глухо произнес он, глядя сквозь плечо снежного барса на часы над картой.

— Старые доки будут зачищены по уставу.

Раджа выдержал паузу в три удара секундной стрелки, проверяя крепость его взгляда, затем удовлетворенно прикрыл желтые веки, развернулся на каблуках с тихим звоном шпор и в сопровождении адъютантов зашагал к лифту Совета директоров.

Кит не двинулся с места, пока створки подъемника не сомкнулись за спиной барса, а затем тяжело шагнул на боковой железный трап, спускаясь с командного балкона вниз — прямо в узкий полутемный проход между стойками аппаратного стола, где хранился прошнурованный журнал ночной прошивки частот.

Ступени железного трапа дрожали под подошвами сапог с частой, зудящей дрожью: на нижнем ярусе бункера двадцать четыре вентилятора охлаждения продували стойки криптографических шкафов ЗАС, заполняя узкий проход сплошным семидесятидецибельным гулом.

Здесь не было мрамора и чистых стекол. Воздух между стальными стойками стоял тяжелый, перегретый до тридцати градусов, пахнущий кислой канифольной гарью, горелым текстолитом и машинным маслом, подтекавшим из редукторов вентиляционных коробок.

Кит протиснулся сквозь зазор в восемьдесят сантиметров между двумя рядами аппаратурных шкафов. Широкие плечи в темно-синей шинели задели тумблеры резервного питания; ткань сухо зашуршала о штампованную сталь кожухов.

В глубине тупика, за железным столом связи, освещенным единственной лампой в жестяном козырьке, сидел дежурный техник — сержант Линкс. Тощий рыжий камышовый кот в засаленной полевой пилотке держал над эмалированной кружкой остывающий паяльник. При звуке шагов директора кот вздрогнул всем телом: острие жала сорвалось со стойки, прожгло край соснового верстака с коротким шипением и подняло к потолку струйку белого канифольного дыма.

В полуметре от левого локтя техника, в жестяной пепельнице среди окурков папирос «Фронтир», лежал двухсантиметровый обломок лезвия безопасной бритвы «Gillette». На его тонкой, переломленной пополам кромке тускло блестели присохшие чешуйки соскобленной синей типографской краски.

— Сержант, — голос Кита перекрыл вой вентиляторов без крика, сухим низким рокотом, от которого у кота мгновенно прижались к черепу острые уши.

— Журнал ночной прошивки. Сюда. На стол.

Линкс дернулся, выронил паяльник на асбестовую подставку и обеими лапами вцепился в край тяжелого, переплетенного в грубый суровый холст тома. Книга была опечатана сургучом и прошита сквозь корешок трехпрядным капроновым шнуром.

— Господин директор... регламент требует присутствия дежурного офицера контрразведки при вскрытии нулевого раздела...

Кит не стал спорить.

Левая лапа в черной перчатке легла на холщовую обложку, придавив ее к столешнице так, что ножки стола со скрежетом прочертили по бетону дугу в полдюйма, а правая лапа рывком откинула верхний клапан книги прямо на шестой раздел: «Эскортная группа "Коготь". Предварительная настройка частот навигации».

Страница за номером тридцать четыре.

Бумага пахла не типографской краской. От белого листа формата А3 несло резким, хлорным духом химического отбеливателя чернил.

Кит приблизил морду к тексту на сорок сантиметров. В желтом луче лампы было отчетливо видно: в графе «Резервная частота пеленгации борта Hawk-01» плотный типографский глянец был варварски нарушен. Волокна бумаги топорщились мелкой, пушистой щетиной там, где острая сталь безопасной бритвы соскоблила первоначальные цифры заводской сетки Кейп-Сюзетт.

Поверх соскобленного слоя, свежими фиолетовыми чернилами из дешевой авторучки, дрожащей рукой было выведено: «400.00 Гц».

Та самая несущая частота пиратской глушилки, забившая эфир Брома в четыре утра.

Чуть правее, в узкой графе системного регистратора перфокарт, синела приклеенная канцелярским клеем узкая лента машинного оттиска скоростного телетайпа:

[03:10 GMT-8 // OVERRIDE_AUTH: DIR_BOARD_00 // FREQ_LOCK: 310_MHz_OPEN]

Холод вошел под воротник шинели, прошил загривок и опустился к крестцу ледяным железным штырем.

DIR_BOARD_00.

Этот код не принадлежал ни диспетчерам порта, ни полковнику Радже, ни штабу береговой обороны. Литера «ноль-ноль» в корпоративной иерархии *Khan Industries* существовала в одном-единственном экземпляре — на персональном золотом ключе-перфокарте, лежавшем во внутреннем кармане жилета самого Шер-Хана.

Истребители Торы и Джамала не просто ослепли в грозовом эшелоне. Их бортовые радиокомпасы были принудительно перешиты на частоту пеленгаторов «Железного Грифа» за час до выруливания со стоянки. Руководство корпорации само привязало колокольчик на шею своим пилотам, превратив два тяжелых перехватчика в слепых поводырей для пиратской засады.

«Кит, твоя форма пахнет чужой нефтью и чужими трупами».

Слова Эвелин Монро, брошенные неделю назад у парапета набережной, вспыхнули в памяти с отчетливостью вспышки магния. Не чужими. Своими. Трупами пацанов, которым он лично вручал летные книжки на выпуске.

Левая лапа Кита оторвалась от стола, метнулась вперед и со сжатием железного пресса сомкнулась на воротнике серой хлопковой сорочки Линкса.

Ткань затрещала. Медведь оторвал сержанта от стула, как пустой мешок, и с глухим металлическим ударом впечатал лопатками в перфорированный кожух ламповой стойки ЗАС.

Круглые стеклянные колбы внутри шкафа отозвались испуганным звоном накальных нитей; из кармана техника выскочил латунный цанговый карандаш и со стуком покатился под верстак.

— Кто? — Кит не кричал. Голос шел из самой глубины диафрагмы, вибрируя на сорока герцах тяжелого звериного рыка.

— Кто спускался сюда в три часа ночи, Линкс?

Зрачки кота расширились, залив радужку черной мутью животного ужаса; уши намертво вжались в короткую шерсть черепа, а лапы судорожно уперлись в тяжелые медвежьи предплечья, пытаясь ослабить удушающий захват. От кота пахло холодным, кислым потом пойманного грызуна.

От резкого толчка о стойку латунная пряжка узкого форменного ремня на поясе сержанта с сухим жестяным щелчком расстегнулась.

Тяжелая кожаная кобура со служебным «Браунингом» потянула портупею вниз: форменные серые брюки техника предательски поползли по тощим бедрам, запутавшись складками вокруг колен и оставив его стоять в полосатых нижних кальсонах с растопыренными лапами.

— Приказ... — засипел Линкс, захлебываясь слюной и царапая когтями черную кожу перчаток Кита.

— Приказ шел по закрытому телексу из Цюриха, сэр... В три ноль пять... С подтверждением из приемной господина Хана... Сказали — внеплановая юстировка маяков перед грозой... Я думал... я думал, это учебная тревога ПВО!..

Кит смотрел в дрожащие глаза связиста три бесконечные секунды.

Пальцы медленно, по миллиметру, разжались.

Сержант кулём осел на рифленый пол между шкафами, судорожно подтягивая штаны дрожащими лапами и захлебываясь кашлем.

Кит повернулся к столу.

Правая лапа легла на тридцать четвертую страницу прошнурованного журнала. Когти вышли из подушечек на полдюйма, вонзились в бумагу у самого корешка, рядом с сургучной печатью, и одним коротким, яростным движением дернули лист вверх и на себя.

Капроновый шнур прорезал переплет со звуком лопнувшей гитарной струны.

Плотная страница с выскобленной частотой, напечатанным логом DIR_BOARD_00 и каплями канифоли вырвалась из переплета с сухим, хрустящим треском.

Кит сломал лист вчетверо, не глядя сунул его глубоко во внутренний карман шинели — прямо к ребрам, под левую подмышку, где холодная бумага мгновенно прижалась к горячему сукну кителя рядом с наплечной кобурой.

В дальнем конце коридора, у бронедверей грузового лифта, глухо стукнули в железо кованые армейские сапоги: патруль полковника Раджи начал утреннюю зачистку аппаратных горизонтов.

Кит не стал ждать, пока створки лифта разойдутся.

Он круто развернулся на каблуках, сметая полами шинели окурки с верстака, и бесшумно, перекатом широких медвежьих лап нырнул в узкий низкий лаз пожарной лестницы, ведущий в обход постов прямо к подземному гаражу башни.

ПОДГЛАВА № 05: «ДОСКА ПОД ШИНЕЛЬЮ»

Пятьдесят восьмой этаж пах сухим аргоном, полированным серым дюралем и кондиционированной пустотой.

После сырого канифольного чада нижнего аппаратного яруса воздух в личном кабинете директора казался вымороженным до хруста: шестнадцать градусов, выставленные на настенном термостате, вытягивали тепло из взмокшей под шинелью спины за считанные секунды. Одышка от подъема по пожарным лестницам с нижних горизонтов жгла гортань медным привкусом. Кит остановился у массивного стола из черного ударопрочного пластика, не включая верхнего света.

За панорамным, во всю стену стеклом, наклоненным под отрицательным углом в десять градусов, в двухстах сорока метрах внизу задыхался утренний город.

Кейп-Сюзетт лежал на дне гранитной чаши под рваной пеленой сизого смога: над портовыми пакгаузами чадили факелы аварийного сброса мазута, Проход Скал перечеркивала черная пунктирная нить натянутой якорной цепи, а на зеркальной глади внутреннего рейда застыли без движения полсотни запертых торговых судов. На такой высоте не было слышно ни рева танковых дизелей на набережной, ни завывания тифона — только глухой, утробный шум наружного ветра, полирующего стеклянный шпиль башни со скоростью тридцать метров в секунду.

В четырех метрах за спиной, сквозь матовое рифленое стекло приемной, медленно проплыла смазанная темно-синяя тень.

Часовой полковника Раджи.

Офицер ЧВК шел вдоль коридора размеренным, мерным шагом патрульного, отсчитывая двадцать шагов от лифтового холла до порога директорского кабинета и обратно. Подошвы его форменных сапог с металлическими набойками издавали сухое, цокающее эхо, приглушенное толстым слоем звукоизолирующего линолеума.

Кит подошел к столу, протянул правую лапу в черной перчатке к никелированному рычажку селектора внутренней связи и щелкнул тумблером:

— Машину к северному пандусу, — бросил он в металлическую решетку динамика, и в его голосе не дрогнула ни единая связка; это был привычный, уставший тон начальника службы безопасности, отдающего рутинное утреннее распоряжение.

— Личный вездеход. Заправка под пробку. Я выезжаю на инспекцию старых доков по декрету комендатуры.

Из динамика отозвался сухой, вышколенный голос дежурного гаража:

— Принято, господин директор. Платформа номер три, готовность через шесть минут.

В телефонном аппарате с дисковым набором, стоявшем на левом краю столешницы, в ту же секунду раздался едва различимый, тончайший щелчок срабатывания реле — микроскопический паразитный импульс индукционной катушки магнитофона, заведенного на линию на пятидесятом этаже контрразведки. Раджа слушал. Каждый вдох, каждую паузу между словами.

Кит не стал опускать тумблер селектора обратно.

Он обошел стол, шагнул к глухой восточной переборке, обшитой матовыми серыми панелями из анодированного алюминия, и когтем большого пальца поддел малозаметный паз на высоте полутора метров.

Панель бесшумно скользнула в сторону на шариковых направляющих.

В бетонной нише стены чернела прямоугольная дверца встроенного шведского оружейного сейфа завода «Бофорс». Двухдюймовая легированная броня, трехригельный цилиндрический замок и хромированный лимб с насечкой на сто делений.

Лапа легла на круглую металлическую головку лимба.

Пальцы двигались с автоматизмом слесаря-лекальщика: три полных оборота вправо до упора на сорока четырех, два влево до семнадцати, медленный довод по часовой стрелке до щелчка третьего балансира на цифре ноль-два.

Внутри двери глухо, с маслянистым чавканьем провернулись закаленные сувальды.

Кит потянул рукоять на себя.

На верхней полке сейфа, на зеленом суконном коврике, лежал табельный девятимиллиметровый «Браунинг Хай-Пауэр» в полированном воронении и две запасные тринадцатизарядные обоймы. Он не стал вытаскивать оружие небрежно: пальцы привычно легли на рифленые щечки из орехового дерева, ладонь ощутила увесистую плотность девятисот граммов стали, указательный палец скользнул по скобе.

Правая лапа загнала первый магазин в рукоять пистолета до сухого, смачного щелчка фиксатора; затвор с коротким металлическим лязгом отошел назад, досылая патрон с цельнооболочечной пулей в патронник, и встал на предохранитель.

Пистолет лег в наплечную кобуру под левой подмышкой, прижавшись тяжелым стальным стволом к ребрам сквозь тонкий хлопок сорочки.

Но Кит не закрыл дверцу.

Его левая лапа нырнула глубже — в темную, непроветриваемую глубину нижней полки, где за стопкой секретных топографических планшетов пролива Корморан лежали два предмета, о существовании которых в этом здании не знал ни один тигр из Совета директоров.

Первой наружу вышла синяя хлопковая бейсболка.

Выцветшая на экваториальном солнце сороковых годов почти до белизны, с протертым до обнажившегося картона козырьком, со следами въевшейся в швы черной графитовой смазки и позеленевшим латунным люверсом над ухом.

Ткань огрубела от времени, но стоило поднести ее к носу, как сквозь стерильный озон башни ударил густой, въедливый, забытый на пятнадцать лет запах: авиационный бензин Б-70, прелое машинное масло моторов «Ныряльщика», табачный перегар старого сенбернара и сырая морская тина залива.

Запах дома, который он продал за директорское кресло.

Следом за кепкой из ниши сейфа выдвинулся узкий, полутораметровый брезентовый чехол оливкового цвета на кожаных ремнях.

Молния на чехле разошлась с тугим металлическим скрежетом.

Внутри лежал согнутый по аэродинамическому профилю лист закаленного дюралюминия толщиной в полтора миллиметра — обтекаемое крыло облачной доски с двумя шарнирными педалями под пятки и выдвижными рулевыми закрылками на хвостовом срезе. Металл по краям был иссечен глубокими зазубринами от зенитной шрапнели, левый лонжерон выправили тяжелым молотком на наковальне, а на нижней полированной плоскости крыла, прямо между заклепками силового набора, коряво, глубоко, с нажимом гвоздя-сотки была выцарапана одна-единственная строка:

«Держи ветер под каблуком, штурман. И никогда не смотри вниз».

Буквы выводила лапа, привыкшая держать разводной ключ на сорок восемь и штурвал гидросамолета в семибалльный шторм. Лето семьдесят первого. Балу сидел на теплом поплавке «Ныряльщика», щурился на заходящее солнце и царапал металл, пока двенадцатилетний Кит полоскал ноги в бирюзовой воде лагуны.

Кит провел подушечкой большого пальца по рваным краям надписи. Кожа ощутила шероховатый заусенец на слове «штурман».

Пятнадцать лет в душных кабинетах. Пятнадцать лет согласований бюджетов, инспекций военных караулов, вычетов страховок и молчаливого наблюдения за тем, как Шер-Хан медленно, заклепка за заклепкой, душит город в тисках своей монополии. И всё это — ради того, чтобы счета старого медведя за аренду слипа оплачивались вовремя через подставные фонды.

— Похоже, пора вернуть долг по аренде, папа Балу, — шепот сорвался с губ глухо, утонув в воротнике кителя.

Кит достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист из журнала прошивки частот с кодом DIR_BOARD_00, вытащил из сейфа кальку с координатами скрытых минных полей у Прохода Скал и сунул бумаги внутрь брезентового чехла, зажав их между закрылками доски.

Он перекинул плечевой ремень подвески через голову, пытаясь застегнуть крепежную пряжку у себя на груди.

Кожаный ремень скрипнул.

Кит потянул конец ремня обеими лапами, пытаясь совместить язычок с дыркой, но пряжка встала в распор: за пятнадцать лет сидячей штабной службы и кабинетного пайка его плечевой пояс и грудная клетка раздались вширь на добрых два дюйма. Шерсть на боках натянулась, швы кителя затрещали, а пряжка с сухим, натужным стоном сошлась лишь на самом краю, на последнем, кое-как проколотом когтем отверстии. Металл врезался в ребра через ткань, но замок держал.

Кит натянул синюю бейсболку на голову, развернув ее козырьком назад, привычным движением мальчишки-пирата спрятал уши под сукно и шагнул к столу.

Пальцы левой лапы подцепили золотой значок с эмблемой Khan Industries на левом лацкане парадного мундира. Булавка с тихим щелчком расстегнулась.

Металл весом в пол-унции червонного золота с легким шорохом упал в тяжелую латунную корзину для бумаг у ножки стола, звякнув о смятую пачку из-под папирос и расколотый окурок сигары.

За спиной Кит задвинул брезентовую молнию чехла.

Зубья замка сошлись с резким, визгливым металлическим скрежетом, разорвавшим тишину кабинета.

И ровно в ту же секунду матовая стеклянная дверь приемной дернулась: никелированная ручка плавно, без стука опустилась вниз, и створка начала медленно отходить внутрь кабинета.

Никелированная ручка распахнулась внутрь без стука, и в тридцатиметровый коридор пятьдесят восьмого этажа вырвался сухой сквозняк директорского кабинета.

Полированные стальные плиты пола уходили вперед зеркальной серой полосой. Сквозь матовое остекление потолочных кессонов белый свет люминесцентных ламп падал отвесно, без полутеней, выбеливая стыки между броневыми листами переборок.

В двадцати шагах впереди, перекрыв собой створки скоростного лифта спецдопуска, стоял капитан внутренней контрразведки.

Поджарый пятнистый гепард в коротком приталенном кителе с серебряными шевронами комендатуры стоял в уставной стойке «вольно» — ноги на ширине плеч, хвост неподвижно опущен вдоль левого бедра, когти правой лапы мерно, с сухим щелканьем постукивали по клапану кожаной кобуры девятимиллиметрового пистолета-пулемета «Спектр». От наемника на десять шагов тянуло едким сапожным воском, глаженой шерстью и кислым духом застоявшегося утреннего страха.

Кит не замедлил шага.

Подошвы его тяжелых форменных сапог с рифленым накатом тяжело, с глухим чугунным гулом отпечатывали шаг по стальным плитам коридора: раз, два, три.

Широкий плечевой ремень оливкового брезентового чехла давил на левую ключицу сквозь плотное сукно шинели; полутораметровый край дюралевой доски за спиной слегка покачивался в такт поступи, упираясь нижним рулевым закрылком в крестец. Для любого постороннего глаза зачехленная доска выглядела как стандартный геодезический тубус артиллерийского наводчика или футляр для крупномасштабных морских планшетов.

Правая лапа Кита лежала глубоко в прорези правого кармана шинели.

Шершавые щечки из комлевого ореха на рукояти «Браунинга» грели ладонь сквозь тонкую козлиную кожу перчатки. Большой палец лежал на флажке предохранителя: металл был опущен вниз до упора, зуб шептала взведен на боевой взвод. Тринадцать тяжелых патронов с тупоконечными свинцовыми пулями в латунных гильзах ждали хода спускового крючка в полтора миллиметра.

Дистанция схлопнулась до двух метров.

Желтые, круглые глаза гепарда скользнули по лицу директора, опустились к оливковому брезенту за его левым плечом и замерли на утолщении чехла, где сквозь ткань проступали контуры шарнирных ножных педалей. Кончики усов наемника дрогнули; правая лапа на кобуре сжалась, когти выдвинулись из подушечек, царапнув сыромятную кожу чехла оружия.

«Главное — делай морду кирпичом, будто везешь ночной горшок самого султана».

Хриплый смешок Балу из далекого шестьдесят пятого года, когда они протаскивали три ящика контрабандного рома мимо таможенного поста на рейде Мак-Аравии, отозвался в затылке сухим щелчком.

Кит не стал останавливаться перед носом конвоира — он продолжал движение вперед, наваливаясь всей массой своих ста двадцати килограммов, сокращая личное пространство до полуметра и заставляя гепарда инстинктивно вжать затылок в стальной наличник лифтовой шахты.

Пульс под стоячим воротником кителя держал ровные шестьдесят пять ударов.

— Полковник Раджа приказал сопровождать вас в порт, господин Ветрогон, — голос капитана прозвучал с легким гортанным присвистом, в котором субординация смешивалась с наглостью цепного пса, получившего право лаять на старшего офицера. Когти гепарда приподняли клапан кобуры на четверть дюйма.

— В целях вашей личной безопасности на внешних причалах. Разрешите принять ваш багаж для досмотра и погрузки в комендантскую машину.

Левая бровь Кита медленно поползла вверх.

Медведь остановился в восьмидесяти сантиметрах от пятнистой морды. Его правая лапа в кармане шинели чуть сдвинула ствол «Браунинга», направив дульный срез сквозь плотное сукно пальто прямо в живот наемника — туда, где под тонкой шерстью кителя сходились ребра грудины.

— Хочешь проверить тубус директора безопасности, капитан? — голос Кита упал на октаву ниже гула вентиляции, став сухим, плоским и давящим, как сорвавшийся с домкрата маховик.

Он выдержал паузу в два удара сердца, глядя прямо в расширившиеся зрачки гепарда.

— Давай. Но сначала напиши рапорт о переводе в пехоту Узулдустана. На третью линию окопов, где песок выжигает глаза за неделю, а жалованье выдают сушеными финиками. Лично подпишу твой перевод до захода солнца.

Когти охранника на кобуре замерли.

Мышцы на узкой челюсти гепарда свело мелким нервным тиком; ноздри хищника дрогнули, втягивая запах мокрого медвежьего сукна, оружейного пороха и холодного спокойствия вожака, готового выстрелить прямо через карман без предупреждающего окрика.

Капитан знал: у директора безопасности в этом здании все еще было право полевого расстрела за неподчинение в условиях «Протокола Коготь». Раджа сидел на шестидесятом этаже, а Кит стоял здесь, в одном шаге, перекрывая плечами свет потолочных плафонов.

Позади гепарда в глубине шахты с тихим мелодичным звоном сработало прибытие кабины.

Латунная стрелка этажного указателя над дверями замерла на цифре «58».

— Поедешь во второй машине, капитан, — Кит шагнул вперед, сдвигая плечом наемника к стене так, что пуговицы форменного кителя гепарда с треском проехались по крашеному металлу переборки.

— У меня аллергия на пятнистых в тесном салоне.

Штурман отвернулся от офицера, не дожидаясь ответа, и протянул левую лапу к круглой кнопке вызова.

Распашные створки скоростного подъемника разошлись в стороны с мягким пневматическим шипением.

Внутри просторной кабины, обшитой панелями из матового анодированного алюминия и зеркал, стоял стерильный запах кондиционированного озона. Из скрытых динамиков в потолке негромко, издевательски лились скрипичные пассажи струнного квартета Вивальди — стандартный звуковой фон элитных этажей башни, призванный успокаивать нервы директоров после тяжелых биржевых сводок.

Кит перешагнул порог кабины.

Широкий шаг вперед, разворот корпуса к выходу — и в этот момент нижний, скошенный под сорок пять градусов дюралевый угол облачной доски внутри чехла зацепил массивный стальной косяк шахты.

КЛАНГ!

Звук вышел оглушительным, кастрюльным и жестяным, разнесясь по пустому коридору этажа с глухим резонансом пустого ведра.

Гепард у дверей вздрогнул, его взгляд мгновенно метнулся к нижней кромке чехла, откуда донесся металлический звон.

Кит даже бровью не повел. Его морда осталась неподвижной, каменной маской старого контрабандиста; взгляд желтых глаз смотрел сквозь фуражку капитана в глубину пустого холла, будто за спиной не треснуло сорок фунтов легкого авиационного сплава, а упала пустая пачка от сигарет.

Левая лапа поднялась к панели приказов и вдавила черную клавишу с гравировкой «П-3»: нижний горизонт подземного гаража, служебный выезд на северный пандус порта.

— И проследи, чтобы мой кофе в приемной вылили, — бросил Кит в сужающуюся щель между створками.

— Он горчит.

Створки из легированной стали сомкнулись перед самым носом застывшего в коридоре офицера с сухим, плотным вакуумным присосом резиновых уплотнителей.

Кабина сорвалась с места без рывка.

Гравитация на долю секунды ослабла: пол ушел вниз, желудок под ребрами подкатил к диафрагме на отрицательном ускорении в восемь метров в секунду. Цифры этажного табло над зеркалом замелькали в обратном отсчете: пятьдесят семь, пятьдесят четыре, сорок восемь, тридцать два...

Кит медленно выдохнул горячий воздух сквозь зубы.

Пальцы правой лапы в кармане шинели плавно, без единого щелчка сняли палец со спускового крючка «Браунинга», нащупали рифленую головку флажка и толкнули металл вверх, ставя пистолет обратно на предохранительный взвод.

В зеркальной стене лифта отразился коренастый бурый медведь в расстегнутом форменном пальто, сдвинутой задом наперед синей детской кепке и с тяжелым чехлом за плечом, чьи глаза в холодном свете ламп горели тяжелым, недобрым огнем возвращения домой.

Сырой бетон подземного горизонта П-3 отдавал запахом непросохшей дорожной эмульсии, бензина прямой перегонки и ржавого железа дренажных решеток.

Тяжелая двустворчатая дверь служебного въезда еще поднималась на цепях, скрежеща роликами по направляющим швеллерам, когда Кит швырнул брезентовый чехол с доской на заднее сиденье штабного трехосного внедорожника. Дюралевый угол крыла глухо, с коротким жестяным стуком ударился о спинку дивана, скользнул по дерматину и замер, прижав картонную папку с кодами минных полей к спинке водительского кресла.

Кит захлопнул тяжелую штампованную дверь машины, не глядя в замок.

Пятьдесят четыре миллиметра кованого рифленого руля легли в перчатки. Пальцы левой лапы повернули латунный ключ зажигания; стартер под капотом отозвался низким, захлебывающимся скрежетом шестерни маховика, и семилитровый рядный бензиновый двигатель взревел шестью цилиндрами без глушителя, наполнив низкий потолок гаража густой сизой гарью.

Правая лапа выжала тугую, с усилием в добрых два пуда, чугунную педаль сцепления. Короткий рычаг раздаточной коробки с сухим лязгом шестерен вошел в паз первой пониженной передачи.

Тяжелый внедорожник дернулся с бетонной платформы номер три, взвизгнул ненагретой резиной по влажной краске пола и выбросил полторы тонны своего веса вверх по крутому тридцатиградусному пандусу, ведущему к выезду на припортовую эстакаду.

В прямоугольном зеркале заднего вида, едва машина миновала створ внешних броневорот, вспыхнули две резкие круглые фары.

Сопровождение.

Второй внедорожник — точно такой же армейский трехосник с белыми полосами комендатуры на дверях — выскочил из ворот сорок метров позади. Капитан-гепард не стал ждать развода караулов: барс сидел на пассажирском месте рядом с водителем, прижимая ладонь к рации на панели, а на капоте их машины мелко подрагивал расчехленный ствол турельного пулемета.

Снаружи ударил холодный серый рассвет.

Кейп-Сюзетт на нижнем ярусе задыхался: мелкая морось секла лобовое стекло, дворники с пневматическим шипением размазывали по триплексу жирную пленку угольной пыли, а из всех портовых репродукторов над товарными путями выл паровой тифон тревоги. Дорога шла по узкой набережной канала для вывоза сыпучих грузов: слева тянулись глухие бетонные заборы пакгаузов, справа за чугунным парапетом плескалась черная маслянистая вода, в которой плавали обломки деревянных ящиков и радужная пленка солярки.

Четыреста метров впереди над каналом вздымалась черная чугунная громада разводного железнодорожного моста номер шесть.

Над пролетом моста уже забился, заливаясь частым, паническим звоном, медный семафорный колокол.

Два красных круглых фонаря на мачте предупреждения вспыхнули ровным тревожным накалом: разводные гидроцилиндры в каменных быках моста зашипели, выпуская клубы перегретого пара, и двадцатиметровые чугунные половинки пролета начали медленно, с тягучим стоном разрываемых металлических связей отходить друг от друга вверх.

Зазор между аппарелями составлял уже полметра черной пустоты.

Снизу, из мутной туманной жижи канала, прямо под поднимающиеся фермы вываливался нос тяжелой угольной баржи «Клара-Б» — сто двадцать футов ржавого железа, груженного двумя тысячами тонн антрацита. Буксир натужно ревел сиплым трехнотным гудком, поднимая за собой полутораметровый бурун вспененной грязи; баржа шла по инерции и не могла остановить ход даже полным реверсом винтов. Если мост поднимется — створ перекроет проход на добрых двадцать минут.

Кит нажал кнопку бортовой рации на кожухе рулевой колонки.

В динамике зашипело, сквозь треск пробился резкий, лающий голос гепарда из машины сзади:

— Ветрогон, сбавь ход! Впереди развод моста! Принять вправо и заглушить мотор!

Кит вдавил тангенту передачи, наполнив свой голос глухой, наигранной хрипотой паники:

— Не могу принять вправо, капитан! Педаль заклинило на третьем зубце тяги! Карбюратор залило, трос привода встал намертво! Тормоза пустые!

— Тормози ручником, идиот! Впереди провал!

Кит отпустил тангенту. Челюсти медведя оскалились в короткой, волчьей ухмылке, обнажив клыки до десен.

«Тормоза придумали клерки из страховой компании».

Фраза Балу ударила в виски вместе с глухим толчком тяжелого сердца. Он слышал ее в тринадцать лет, когда они с визгом влетали на брюхе в узкий фарватер между скалами; он слышал ее в двадцать, когда учился бросать тяжелый грузовик в занос на обледенелых пирсах.

Правая лапа рванула рычаг КПП на себя и вниз, с хрустом вбивая третью прямую передачу.

Подошва тяжелого сапога намертво, до щелчка упорного болта о голый металл полика, вдавила педаль акселератора в настил.

Шесть цилиндров мотора взвыли на четырех тысячах оборотов.

Машина присела на задние мосты, выхлопная труба выплюнула сноп рыжего пламени, и внедорожник с ускорением сорвался вперед, пробивая полосатый деревянный брус шлагбаума.

Осколки крашеной рейки разлетелись веером по капоту, треснув по лобовому стеклу.

Зазор между половинками моста разошелся уже на четыре фута.

Вздыбленная чугунная плита въездной аппарели сработала как трамплин.

Передние колеса внедорожника ударили в наклонный край металла; рессоры сжались до упора в резиновые отбойники, и полуторатонный автомобиль с ревом оторвался от настила, взмывая в воздух над зияющим провалом.

На одну секунду под колесами машины не осталось ничего, кроме серого неба и черной пропасти.

Внизу, в тридцати футах под днищем, проплыла палуба угольной баржи: перепуганный матрос-пес на баке задрал морду, выронил швартовый конец из лап и осел на кучу угля, закрывая голову руками.

Машина рухнула на противоположную аппарель.

Удар был сокрушительным.

Передний мост с грохотом впечатался в чугунный настил моста; подвеска отозвалась металлическим воем сминаемых листов стали, капот подбросило, выбив фонтан ржавой воды из бачка омывателя. Кинетический толчок прошил позвоночник Кита от копчика до затылка с глухой, тупой болью в пояснице, а дюралевая доска на заднем сиденье со звоном сорвалась с петель и с размаху врезалась ребром в его спинку кресла.

Но колеса держали.

Шины сцепились с мокрым базальтом съезда; Кит вывернул руль влево, гася занос задней оси, и выровнял машину на узком спуске к портовым складам.

По ту сторону разведенного канала раздался истошный визг тормозов.

Внедорожник сопровождения юзом закрутило на брусчатке, развернуло поперек дороги и со всего маху впечатало боком в стальную стойку светофора.

Из распахнутой двери машины выскочил капитан-гепард. Его фуражка слетела в лужу, шерсть на загривке стояла дыбом; в слепой, бессильной ярости офицер с размаху пнул кованым сапогом чугунную тумбу опущенного шлагбаума. Металл отозвался глухим звоном, а гепард взвыл от боли, поджимая ушибленную лапу и прыгая на одном колене среди обломков дерева.

Кит перехватил тангенту рации левой лапой, бросив быстрый взгляд в зеркало:

— Капитан, кажется, мост все-таки развели, — его голос звучал ровно, с легким, издевательским салонным присвистом.

— Ждите сведения пролетов, баржа длинная. Я начну опись причалов сам. Не скучайте на светофоре, парни!

Он выдернул штекер штабной рации из гнезда приборной панели.

Зеленая лампочка частоты комендатуры погасла.

Лапа Кита дотянулась до нижней полки под перчаточным ящиком, где стоял кустарно врезанный блок старого лампового радиоприемника «Bendix», переключила селектор диапазонов на четыре и пятнадцать сотых мегагерца и резко выкрутила руль вправо — в узкую, заросшую бузиной грунтовую аллею, ведущую в обход таможенных постов прямо к бухте «Higher for Hire».

ПОДГЛАВА № 06: «ПОХМЕЛЬЕ НА ГНИЛОМ СЛИПЕ»

Ржавая консервная жестянка из-под дешевого бочкового портера «Старый шкипер» хрустнула под носком правого войлочного сапога с сухим, сплющенным скрежетом.

Запах кислого ячменного перегара, застарелой мокрой псины и горелого минерального масла марки МС-20 стоял в двухместном кокпите «Ныряльщика» плотным, неподвижным слоем. Плюс восемь градусов. Деревянный настил пола под педалями руля направления отсырел: сквозь прогнившие щели днища тянуло ледяным сквозняком с отливной полосы, пахнущим тухлой ламинарией, илом и дохлыми крабами.

Балу не открывал глаз еще добрых две минуты.

Он лежал, впрессовав сто девяносто килограммов отяжелевшего за ночь тела в продавленные пружины левого командирского кресла. Коричневая кожа обивки потрескалась по швам за тридцать лет службы, обнажив клочья свалявшегося конского волоса; правая лапа в засаленной фланелевой рукавице медленно, с тяжелым нажимом массировала левый плечевой сустав.

Плечо горело тупой, выкручивающей кость ломотой — старый рубец от сорванной лямки парашюта после катапультирования над атоллом Ланка в пятьдесят четвертом году реагировал на штормовой циклон точнее любого ртутного барометра. Сустав похрустывал, сухо перетирая хрящи, ключица ныла в такт редким ударам сердца, а в пересохшей пасти стоял терпкий медный привкус желудочной кислоты и вчерашнего холодного эля.

Сквозь дырявую жестяную кровлю заброшенного эллинга раз в пять секунд падала тяжелая дождевая капля.

Она летела с высоты восьми метров, с сухим щелчком разбивалась точно о центр левого кварцевого триплекса фонаря кабины, растекалась по мутному стеклу косой дорожкой и смывала серую пыль на капот левого двигателя.

Кап. Пауза. Кап.

Далеко за пределами ангара, за каменной грядой мыса, продолжал выть главный городской тифон Кейп-Сюзетт. Сквозь полуторадюймовые доски запертых водяных ворот доносился не вой — утробный, сдавленный расстоянием инфразвук на шестидесяти герцах, от которого мелко вибрировала стрелка указателя наддува перед носом медведя.

— Ну чего разорались с утра пораньше... — просипел Балу в пустую кабину. Голос прозвучал хрипло, с клокотанием забитой мокротой трахеи; он шумно втянул воздух через черный нос, сморщил морду и сплюнул вязкую слюну прямо на педаль левого тормоза.

Пальцы правой лапы соскользнули под сиденье, пошарили по холодному рифленому дюралю пола в поисках плоской стеклянной фляжки, но наткнулись лишь на жесткий, высохший до каменного монолита круглый рогалик, закатившийся туда еще в июле. Медведь постучал окаменевшим тестом о трубу каркаса кресла: дерево отозвалось звонким, деревянным стуком.

— Завтрак чемпионов, мать его за ногу.

Он отшвырнул сухарь в угол за переборку и медленно, со стоном уставших позвонков, оторвал спину от ложемента.

Амортизаторы стойки шасси под полом взвизгнули, гидросамолет просел на левый борт на добрых четыре дюйма, качнувшись на скользких сосновых бревнах наклонного слипа. Двухтонный планер висел на одном-единственном стальном тросе ручной лебедки; ржавые пряди каната на барабане у стены запели тонким, зудящим звуком натянутой тетивы.

Балу оперся локтем о штурвальную колонку.

Левый рог штурвала был намертво, в шесть слоев замотан синей хлопчатобумажной изолентой — старый дюраль под ней треснул от усталости металла еще во время налета на прииски в шестьдесят девятом.

В шестидесяти сантиметрах справа темнело второе кресло.

Штурманское место.

На его подлокотниках не было пыли. Ни единой серой крупицы на потертом зеленом брезенте, ни единой паутины между педалями дублирующего управления. Балу протирал это кресло куском промасленной фланели каждое воскресенье, сразу после кружки утреннего чая — на чистом рефлексе старого вожака, который отказывается верить, что логово опустело навсегда.

На циферблате механического высотомера «Kollsman», прямо под выбитым стеклом прибора, белел засунутый за латунный ободок любительский фотоснимок размером три на четыре дюйма.

Углы фотокарточки закруглились и пожелтели от бензиновых паров, на изображении выцвели лица, но на обороте, если скосить глаза в сером утреннем свете, все еще читалась надпись, выведенная фиолетовыми чернилами четким, округлым женским почерком:

«Выше облаков — только мы и звезды. Балу, Бекки и мелкий Кит, лето 1967-го».

Тяжелая когтистая лапа медведя замерла в воздухе в трех дюймах от фотографии.

Когти дрогнули, потянулись к пожелтевшему углу, чтобы спрятать карточку в нагрудный карман куртки, но замерли на весу. Пальцы сжались в кулак, не коснувшись бумаги.

Пятнадцать лет.

Мелкий щегол с синей кепкой задом наперед, которого он учил ловить восходящие потоки на куске фанеры над прибоем, теперь носил золотые шевроны корпорации Шер-Хана и отдавал честь офицерам в белых манжетах. А Бекки... Бекки вчера вечером в Сенате наверняка голосовала за очередные пошлины на ввоз авиационного керосина, глядя на город из окна личного кабинета с коврами.

— Тихо, девочка... — Балу опустил лапу на холодный алюминий приборной доски, проведя подушечками пальцев по тумблерам магнето.

— Тихо, моя старая утка. Это не за нами гудят. Пускай себе глотки дерут.

Он протянул лапу к тумблеру бортовой радиостанции «Collins», щелкнул ключом накала ламп.

Прибор под щитком отозвался лишь сухим щелчком реле: стрелка бортового вольтметра даже не шелохнулась, умерев на нулевом упоре. Кислотные аккумуляторы в носовом отсеке сдохли окончательно еще на прошлой неделе — электролит выкипел, оставив на дне свинцовых банок лишь сухой серый сульфат. Чтобы запустить хотя бы один четырнадцатицилиндровый двигатель, нужно было вручную крутить инерционный стартер добрых сорок минут или тащить тяжелый кабель от портовой подстанции, на которой судебные приставы Гломгольда три дня назад опломбировали рубильник за неуплату четырнадцати тысяч долларов долга.

Снаружи, за воротами ангара, штормовая волна с глухим пушечным ударом врезалась в край мола. Брызги пролетели сквозь щели между досками, окропив носовой обтекатель самолета ледяным душем.

Балу шумно выдохнул сквозь зубы, перевалил тяжелый зад через борт кресла и шагнул в узкий проход грузового отсека.

Подошвы сапог скрипели по настилу.

Он подошел к боковой служебной двери правого борта, навалился на заклинивший бронзовый рычаг замка всем весом ста девяноста килограммов и с силой ударил плечом в дюралевую обшивку створки.

Дверь сорвалась с верхнего фиксатора. Ржавая стальная петля взвизгнула на высокой, визгливой ноте, и в сырой полумрак кабины ворвался ледяной ветер залива, осыпав голенища сапог медведя струей сухой рыжей ржавчины.

Кованая стальная ступенька стремянки отозвалась под подошвой сапога глухим прогибом, когда Балу спрыгнул с борта фюзеляжа на мокрые дубовые брусья слипа.

Правая задняя лапа в колене отозвалась резким, скрипучим щелчком: утренний ревматизм скрутил связки голеностопа, заставив сто девяносто килограммов живого веса тяжело завалиться набок. Медведь опёрся плечом о заклепочный шов центроплана, выматерился сквозь зубы и сплюнул вязкую серую слюну прямо в щель настила, где меж черных сосновых свай с чавканьем билась приливная пена.

Под прохудившейся кровлей эллинга гулял сквозняк.

Ветер с залива продувал ангар насквозь, вытягивая тепло из щелей и наполняя полумрак запахом тухлой ламинарии, кислого мазута и сырой прели гниющих брусьев. Высоко над головой, перекрывая глухие завывания сирены с мыса, воздух начали рубить лопасти тяжелых армейских вертолетов: патрули ЧВК уже прочесывали внешний сектор бухты, нагоняя волну на берег.

Балу припадал на правую ногу, волоча подошву по мокрым доскам к левому крылу «Ныряльщика».

Шерсть на загривке стояла клочьями, вытертая на лопатках лямками старого комбеза; старая фуражка с облупленным латунным рантом съехала на самый затылок, открывая лоб с глубокими складками поперечных морщин.

В метре у верстака темнела штабельная пирамида двухсотлитровых стальных бочек из-под авиабензина Б-91. На каждой крышке белел выцветший трафарет «Khan Logistics», перечеркнутый двумя крестами браковочного клейма: пустые. Пять месяцев как пустые. От них несло лишь сухим ржавым железом и застарелым духом тетраэтилсвинца.

Он поднялся по трем ступеням стремянки к заливной горловине левого крыльевого бака.

Тяжелая литая латунная пробка с четырехгранным замком пошла туго: песок и морская соль забили витки резьбы, заставив металл визжать под нажимом когтей. Балу сорвал пробку, нагнулся к открытой горловине и с силой втянул воздух ноздрями.

Ничего.

Ни капли свежего пара. Только сухой, едкий запах окалины и окисленного алюминия со дна сорокагалонного резервуара.

Из кармана куртки вынырнула трехфутовая еловая рейка — мерная линейка с зарубками ножа через каждые десять галлонов. Он опустил сухое дерево в горловину до самого дна; рейка ткнулась в металл днища с сухим, деревянным стуком.

Балу вытащил рейку наружу.

Дерево вышло сухим до самого кончика. Риска с цифрой «ноль» была пыльной.

Он ударил костяшкой среднего пальца по алюминиевой обшивке крыла рядом с горловиной.

ДОН-Н-Н.

Звук вышел звонким, протяжным, пустым — как удар по мертвому церковному колоколу, в котором не осталось меди. Внутри двухтонной летающей лодки не плескалось даже пинты смывок, чтобы провернуть коленчатый вал на два оборота.

— Четырнадцать тысяч... — слова сорвались с посиневших губ сиплым, сдавленным рыком. Челюсти сжались так, что на висках под шерстью дернулись желваки.

— Да я вам скорее собственные зубы на вес сдам, чем отдам под резак лонжероны пятидесятого года! Подавитесь своим ордером, крысы конторские.

Он спустился со стремянки, хромая на затекшую лапу, и подошел к распахнутой настежь створке водяных ворот.

Прямо на внешней сосновой стойке, на уровне медвежьих глаз, мокрый от дождя и тумана, висел прибитый двумя медными сапожными гвоздями типографский лист плотной казенной бумаги. Лиловая круглая печать Khan Bank расплылась от сырости в мутное чернильное пятно, но машинописные литеры судебного пристава въелись в бумагу намертво:

«За неимением ликвидных средств к погашению недоимки в сумме $14 200.00, планер Conwing L-16 подлежит принудительной разборке на цветной лом 20 сентября сего года. Исполнительный лист №90-В».

Балу протянул лапу. Когти вонзились в размякший пергамент под шапкой с тиснением; одним коротким, бешеным движением сверху вниз он содрал лист с гвоздей, вырвав клок сосновой щепы из косяка.

Пальцы сжали гербовую бумагу в мокрый ком. Замах — и бумажный шар с глухим шлепком полетел в открытую горловину железной бочки со старой отработкой, утонув в густой черной жиже на дне.

В ту же секунду на противоположном конце ангара, на желтой закругленной законцовке правого крыла самолета, с противным скрипучим хлопом крыльев приземлилась жирная серая чайка.

Птица переступила красными лапами по дюралю, нагло скосила круглый желтый глаз на стоящего внизу медведя, нахохлилась и с коротким жидким шлепком опорожнила кишечник прямо на выцветшую круглую эмблему «Higher for Hire», украшавшую борт самолета с сорок восьмого года.

— Ах ты ж тварь перепончатая!.. — взревел Балу, теряя остатки терпения.

Лапа метнулась к верстаку, перехватила сухую мерную рейку и со всей мочи швырнула полуторафутовый брусок в птицу.

Рейка со свистом пропеллера рассекла воздух, промазала на ладонь и со звонким треском раскололась о стальную расчалку хвостового оперения. Чайка с истошным базарным хохотом взмыла под самую крышу, осыпав капот левого мотора перьями и пометом, и вылетела наружу сквозь дыру в кровле.

Балу тяжело, прерывисто задышал, упершись лапами в колени. Сердце колотилось в горле тяжелыми, горячими толчками; в левом плече снова заныла ключица.

И в этот миг тишину после крика чайки разорвал чужой звук.

Не гром волны. Не раскат далекой сирены.

Из-за гранитных валунов мыса Черный Зуб, в трех сотнях футов к югу от ангара, донесся тяжелый, глухой, металлический удар: тонны тонкого авиационного дюраля на скорости врезались в прибрежные камни, ломая лонжероны и поднимая в воздух столб пены.

Следом шквал с моря переменил направление.

Ветер дунул в распахнутые ворота эллинга, и Балу замер на месте, не выпрямляя спины.

Его мокрый черный нос широко, судорожно раздулся, втягивая воздух. Сквозь привычную вонь тухлой сельди и гнили прибрежных водорослей в ноздри ударил резкий, концентрированный, ни с чем не сравнимый запах: пары высокооктанового бензина Б-91 и приторный, удушливый, сладковатый дух кипящего на горячих цилиндрах этиленгликоля.

Военный борт.

Только что упавший на прибрежные камни прямо под окнами его конторы.

Тяжелая кожаная куртка-бомбер с мокрым овчинным воротником упала на острый базальтовый щебень позади него с глухим, чавкающим шлепком.

Балу сбросил ее на бегу, даже не расстегивая молнию до конца — просто рванул плечами, выдернув лапы из рукавов, чтобы сорок фунтов намокшей кожи не утянули на дно в первом же прибойном буруне.

Осталась лишь фланелевая рубаха в крупную красно-синюю клетку: протертые локти, оторванные пуговицы на манжетах и мгновенно пробивший спину ледяной шквал, выдувавший остатки тепла из шерсти.

Сто девяносто килограммов живой медвежьей массы неслись вперед по скользким, обросшим бурыми водорослями валунам косы Черный Зуб.

Правое колено отозвалось на второй же рывок жгучей, режущей болью в надорванном мениске, но стопа в раскисшем войлочном сапоге не сбавила шага: когти вышли из подушечек на дюйм, вгрызаясь в ракушечник, сдирая мидии и выбивая из камня мокрую кремниевую искру. Дыхание вырывалось из распахнутой пасти короткими, свистящими ударами; пульс колотил в виски на ста тридцати ударах, вымывая похмельный дурман из затылка чистым, концентрированным адреналином поискового броска.

В десяти метрах впереди, прямо у кромки серого прибоя, качался на пене оторванный двухметровый фрагмент дюралевой плоскости.

Балу перемахнул через гребень плавника, опустил лапу и на бегу задел носком сапога законцовку крыла.

Свежий, еще блестящий серебром заклепочный срез. На желто-черном камуфляжном поле вспучилась от жара нитроэмаль эмблемы ЧВК: оскаленная тигриная лапа, перечеркнутая синей стрелой перехватчика. По дюралю наискось шла строчка входных отверстий — рваные круглые дыры диаметром в палец с оплавленными, закопченными краями.

Семь девяносто два.

Бронебойно-зажигательные пули из спаренных «Шпандау». Пиратский почерк.

Никакой аварии по вине мотора. Никакого обледенения карбюратора. Машину расстреляли сверху, в упор, на выходе из облачного эшелона, срезав элерон вместе с куском лонжерона до того, как пилот успел понять, откуда прилетел свинец.

В сорока метрах от берега, на внешней отмели рифа, из бушующей пены торчали два черных гранитных клыка.

Между ними, заклиненный фюзеляжем в каменной расщелине, лежал вверх шасси перевернутый планер «Тигрового ястреба».

Тяжелый трехлопастной винт был изогнут винтом от удара о камни; четырнадцатицилиндровый мотор перед педалями уже наполовину ушел в воду, шипя раскаленными головками цилиндров и выбрасывая в воздух клубы белого пара с приторным запахом жженого этиленгликоля. Кабина пилота находилась внизу — прямо под тоннами набегающей штормовой зыби.

Каждые десять секунд полутораметровый океанский вал перехлестывал через перевернутый фонарь, заливая плексиглас тяжелой свинцовой массой, а затем откатывался назад, обнажая треснувший купол кабины.

И сквозь этот грохот прибоя, сквозь вой сирены и шелест дождя до ушей медведя донесся стук.

Глухой. Нерегулярный. Отчаянный.

Тук-тук... Тук.

Кто-то живой внутри перевернутого жестяного гроба, вися вверх ногами на привязных ремнях, в полуметре от воды колотил костяшками пальцев по триплексу фонаря изнутри.

«В перевернутой кабине под водой у человека есть ровно две минуты, пока воздушный пузырь у педалей не сменится соленой кашей».

Закон морской авиации сорок четвертого года ударил по затылку свинцовым прикладом.

Две минуты. Если фонарь заклинило на направляющих при ударе о базальт — пилот успеет сделать десяток судорожных вдохов керосиновой жижи, пока легкие не разорвет гидростатическим клином.

Балу перехватил правой лапой тяжелый стальной лом-гвоздодер, прихваченный с пирса ангара.

Дюймовый граненый прут закаленной стали весил добрых десять фунтов; левая лапа с силой отшвырнула в сторону плавающее бревно плавника, и медведь с разбегу вогнал подошвы сапог в прибойную полосу.

Девять градусов выше нуля.

Ледяной океан ударил по коленям с силой чугунной плиты. Войлок сапог мгновенно напитался соленой тяжестью, дно ушло из-под ног, сменившись скользкой подводной грядой, покрытой колючим ракушечником.

Первая же штормовая волна вздыбилась прямо перед грудью.

Гребень свинцовой воды высотой в пять футов обрушился сверху, сбил с головы Балу старую капитанскую фуражку с латунным крабом и закрутил ее в пене.

Медведь даже не моргнул. Он не повернул морды вслед плывущей в мусоре фуражке — подался вперед всем корпусом, рассекая грудиной пену, загребая левой лапой против течения и удерживая лом на весу над головой, чтобы металл не выскользнул из одеревеневших пальцев.

Вода дошла до пояса. До подмышек.

Ледяной холод сдавил ребра, перехватив дыхание на полувдохе, но в горле клокотал лишь один звериный, слепой страх, выжигавший весь мороз дотла.

Только не Кит.

Только бы под этим плексигласом в темноте не сидел мальчишка в синей кепке, с которым они вчера кричали друг на друга в портовой конторе. Пусть это будет любой наемник Хана, любая полосатая шкура, любой незнакомый пес из гарнизона — кто угодно, только не его штурман.

— Иду, парень! — рык Балу разорвал плеск прибоя, выбросив в дождь облако горячего пара.

— Не вздумай глотать воду, слышишь меня?! Не смей это быть ты, малыш... только не ты...

Очередная приливная волна поднялась на два метра, ударила в базальтовый клык рифа и с оглушительным ревом накрыла перевернутый истребитель вместе с взбирающимся на крыло медведем.

Пена сомкнулась над головой.

В серо-зеленой подводной мути Балу открыл глаза, нащупал коленями скользкий стрингер центроплана и со всего размаха обеих лап вслепую вогнал плоское лезвие лома под перекошенную кромку фонаря кабины.

ПОДГЛАВА № 07: «КРОВЬ И СОЛЬ НА ОТМЕЛИ»

Серо-зеленая прибойная муть обжигала открытые под водой глаза едкой керосиновой речью.

Радужная пленка авиабензина Б-91, сорванная штормовой зыбью с разорванного центроплана, смешалась с морской солью в мутную эмульсию; каждый раз, когда полутораметровый вал перекатывался через перевернутый фюзеляж, в ноздри и пасть Балу сквозь стиснутые зубы забивалась горькая, маслянистая пена.

Подошвы сапог скользили по базальтовому клыку рифа, обросшему скользкой черной ламинарией. Сто девяносто килограммов веса держались на двух точках: пальцы правой задней лапы намертво вклинились в расщелину камня, а колено левой уперлось в изогнутую стальную стойку выпущенного шасси перехватчика.

В полуметре под водой, прямо перед мордой медведя, сквозь разбитый, покрытый сеткой белых трещин плексиглас фонаря билась широкая лапа.

Не медвежья.

Короткая, плотная оранжевая шерсть в черных поперечных полосах, выпущенные изогнутые когти, скребущие по стеклу изнутри в безнадежной попытке сорвать заклинивший замок.

Тигр.

Не Кит.

Короткий толчок в грудине вышиб из легких пузырь воздуха: дикий, парализующий отцовский ужас, гнавший старика через прибойные камни, лопнул, оставив после себя лишь чистую, злую ярость флотского спасателя сорок четвертого года. Чужой наемник. Чужой полосатый щегол в офицерском комбезе Хана. Но этот щегол захлебывался в полутора футах от его носа, запертый в перевернутой дюралевой утробе, где воздушный пузырь у педалей уже сжимался под напором ледяной воды до толщины ладони.

Дюймовый граненый лом из закаленной инструментальной стали ушел под воду обеими лапами.

Балу нащупал скошенным жалом щель между деформированным направляющим рельсом фонаря и броневой переборкой пилотского кресла.

Металл сопротивлялся. При ударе о скалу авиационный дюраль толщиной в полтора миллиметра повело винтом: раму заклинило в пазах намертво, смяв крепежные ролики в бесформенные свинцовые лепешки.

Из-под щели с шипением вырвалась цепочка крупных серебристых пузырей — остатки кислорода из кабины пошли в воду.

— «Нет такого замка, который не откроет хороший рычаг и полтонны медвежьей злости».

Старая присказка портовых слесарей эллинга всплыла в пережатом артериальным давлением мозгу вместе со скрежетом собственных зубов.

Балу перехватил лом шире — левая лапа легла на самый край граненого прута, правая уперлась в середину рычага.

Задние лапы глубже вдавились в водоросли; мышцы широчайшей спины натянулись под мокрой фланелью рубахи, затрещав натянутыми сухожилиями. Артритный левый плечевой сустав вспыхнул белой, режущей болью, словно в суставную сумку плеснули кипящей кислоты, но сто девяносто килограммов живой массы уже пошли назад, вкладывая всю инерцию падения в излом металла.

Стальной лом прогнулся на четверть дюйма.

Дюралевый уголок фонаря взвизгнул под водой, сминаясь в гармошку.

Один стальной болт М8, державший нижний фиксатор, лопнул со звонким, сухим пистолетным хлопком, от которого по воде пошла мелкая вибрационная волна.

Следом с треском срезало второй.

— Давай... — сипел Балу в пену, выплевывая бензиновую жижу.

— Поддавайся, консервная банка Хана... раз-два, взяли! Дыши, полосатый!

Третий крепежный болт вырвало с куском посадочного гнезда.

Треснувшая рама фонаря, лишившись упора, со скрежетом сорвалась с направляющих и под давлением полутораметрового рычага отлетела в буруны, закружившись в водовороте.

Точка опоры исчезла мгновенно.

Кинетическая энергия отдачи швырнула массивный корпус медведя назад: лапы сорвались со скользких водорослей, лом вылетел из захвата, и Балу с размаху, всей тяжестью своей отяжелевшей от воды туши, рухнул задом на подводный выступ фюзеляжа.

Точно на тонкую, острую полуторадюймовую трубку Пито — стальной штырь приемника воздушного давления, торчавший из носового зализа.

Сталь вонзилась сквозь мокрую фланель штанов прямо в мякоть правого бедра.

— Й-А-А-А-Х-Х-Р-Р-Р-Ы-Ы-Ы!..

Звериный, истошный медвежий взрев перекрыл шум трехметрового прибоя и далекие раскаты сирены ПВО вместе взятые. Балу подбросило в воде на полфута вверх; челюсти лязгнули, в глазах от дикой, нелепой, унизительной боли полыхнули багровые круги, но левая лапа уже гребла вперед, возвращая тело к распахнутому нутру кабины.

Времени на ругань не оставалось.

Очередной океанский вал поднялся над рифом, заслоняя серое небо стеной зеленовато-черной воды.

Внутри перевернутого кокпита оставалось не больше четырех дюймов воздуха под днищем. Тигр запрокинул морду назад, вжимая затылок в педальный узел, но пена уже заливала ноздри; полосатая пасть судорожно раскрылась, хватая соленую жижу в последнем удушливом глотке.

Широкая, покрытая бурой мокрой шерстью лапа Балу нырнула в темную воду кабины, сдирая кожу о рваные края дюралевой обшивки, нащупала под водой ремни на груди пилота и намертво вцепилась пальцами в круглую латунную шайбу центрального замка пятиточечной подвесной системы.

Серая прибойная пена шипела на мелкой базальтовой гальке в трех дюймах от разбитого виска тигра.

Балу стоял над ним на коленях, вбив войлочные сапоги в скользкую щебенку крутого двадцатиградусного откоса. Дождь хлестал по обнаженным плечам сквозь мокрую фланель рубахи, ледяная вода струями стекала по шерсти загривка, но под ребрами медведя ворочался раскаленный ком одышки: сто девяносто килограммов живого веса ритмично, с весом всего плечевого пояса, наваливались ладонями на нижний край грудины наемника.

Раз. Толчок. Два. Толчок.

Под мокрым, разбухшим от морской воды летным комбинезоном ЧВК левая ключица тигра отозвалась сухим, чавкающим хрустом: костные отломки терлись друг о друга при каждом нажатии.

Голова тигра дернулась назад.

Из распахнутой пасти, перемазанной желчью и черным авиационным маслом, фонтаном хлынула мутная зеленоватая жижа — полпинты проглоченной океанской воды вперемешку с желудочной пеной выплеснулись на камни, обдав мокрые колени Балу едким бензиновым смрадом.

Медведь не стал ждать второго спазма — левая лапа сгребла тигра за шиворот кожаной куртки, резким инерционным рывком перевернув сто килограммов полосатого тела на правый бок.

Хищник зашелся лающим, судорожным кашлем.

Его ребра ходили ходуном под ударами диафрагмы, когти задних лап рефлекторно заскребли по мокрой гальке, выбивая дробный серый щебень, а из трахеи со свистом и клокотанием вырывались остатки соленой каши.

— Выплюнь море обратно, парень, — просипел Балу, вытирая тыльной стороной рукава собственную окровавленную бровь. Голос прозвучал хрипло, со свистом сорванных связок, но в нем прорезался тот самый наглый портовый оскал, которым старый медведь встречал любую беду последние сорок лет.

— Оно казенное, Хан за него налог сдерёт!

Желтые глаза тигра приоткрылись на миллиметр.

Зрачки были разного размера — левый оставался узкой щелью, правый расширился во всю радужку от тяжелого сотрясения мозга. Полосатая морда судорожно оскалилась, верхняя губа задралась, обнажая желтоватые резцы и длинный верхний клык, готовый к слепому укусу.

Лейтенант попытался издать боевой командирский рык, собираясь броситься на нависшую над ним громаду, но диафрагма подвела: вместо грозного рычания из горла вырвался жалкий, клокочущий влажный звук, похожий на подавившуюся костью собаку, и на мокрый булыжник у сапога Балу изо рта тигра с плевком вылетела крошечная, полупрозрачная серая морская креветка.

Рачок слабо шевельнул усом в луже бензина и замер.

— Боец, мать твою... — выдохнул Балу, прижимая ладонь к ноющему левому суставу.

Правая лапа тигра тем временем уже дернулась к правому бедру.

Когти полоснули по мокрой ткани штанины, нащупали брезентовый клапан набедренной кобуры и замерли: клапан был сорван, металлическая кнопка выдрана с мясом, а тяжелый служебный пистолет покоился на двадцатифутовой глубине у подножия рифа.

— Кто... — просипел Тора. Слюна с кровью пузырилась на черных губах; взгляд хищника метался по серому небу, по разорванным бортам дымящегося вдалеке фюзеляжа и уперся в огромную бородатую морду сенбернара... нет, медведя.

— Какой сектор?.. Не подходи, падаль Карнажа...

Лапа наемника попыталась оттолкнуть Балу в грудь, но пальцы соскользнули по мокрой фланели.

Медвежья лапа опустилась сверху.

Широкая, тяжелая, как чугунная плита пресса, ладонь Балу легла на здоровое правое плечо лейтенанта и одним коротким движением вдавила его обратно в гальку, намертво зафиксировав тело на камнях.

— Лежи смирно, герой, — Балу навис над ним, закрывая собой моросящий дождь.

В ноздри старика ударил запах паленой тигриной шерсти от разорванного плеча и вонь этиленгликоля. На правом рукаве куртки наемника тускло блеснул золотой шеврон ЧВК «Iron Claw» — три когтя, рассекающие щит. Точно такой же знак Кит прижимал к груди пятнадцать лет назад, хвастаясь первым офицерским патентом.

— Если бы я хотел тебя прикончить, полосатый, я бы сэкономил себе радикулит и оставил тебя крабам на Черном рифе. Они как раз собирались позавтракать твоими петлицами.

Тора судорожно втянул ноздрями холодный воздух.

Сквозь мутную пелену контузии до слуха долетел далекий, ритмичный, низкий перестук дизелей: в трех четвертях мили к северу, за пеленой тумана, в сторону мыса на полном ходу шел патрульный бронекатер комендатуры.

Зрачки тигра дрогнули, сфокусировавшись на старых шрамах на медвежьей морде, на оторванных пуговицах рабочей рубахи и на седых бакенбардах старика.

Здоровая правая лапа наемника в отчаянном, последнем усилии рванулась вверх.

Острые когти пробили мокрую красно-синюю фланель на груди Балу, намертво сжав воротник у самого горла медведя, и Тора притянул старика к себе, задыхаясь от боли в сломанной ключице:

— Кит... — захрипел тигр прямо в ухо Балу, пачкая его щеку соленой пеной.

— Ты... Балу?..

Когти тигра пробили два слоя мокрой фланели на груди Балу, намертво скрутив воротник рубахи в тугой жгут у самого медвежьего кадыка.

В двадцати сантиметрах от носа старика полосатая морда лейтенанта ходила ходуном: челюсти хищника стучали мелкой, дробной судорогой от болевого шока, из рассеченной губы на серые бакенбарды Балу капала соленая пена, а в расширенном правом зрачке плескалась слепая муть тяжелой контузии.

— Ты... Балу?.. — шепот тигра не имел голоса; он вырывался из разорванной трахеи сухим, царапающим хрипом, в котором свистела втянутая в легкие морская жижа.

— Медведь со старой лодки?.. Командир Ветрогон говорил... если небо упадет... тянуть к твоему молу...

Связки в горле Балу перехватило так резко, словно шею захлестнуло стальным буксирным тросом.

Ветрогон.

Слово ударило под ребра тяжелее, чем тот трехдюймовый штырь приемника давления в прибое. Не «господин директор». Не «шеф безопасности ЧВК». То самое имя, которое он сам дал сопливому беспризорнику на обледенелом пирсе в шестьдесят седьмом, когда пацан не умел даже завязать морской узел на швартове.

В полумиле к северу, за рваной полосой оседающего утреннего тумана, низко заурчал тяжелый дизель.

Острый слух старого летчика вычленил этот звук мгновенно: трехсотсильный восьмицилиндровый «Кетер» сторожевого бронекатера комендатуры. Винты судна тяжело взбивали приливную волну, меняя курс от центрального створа фарватера прямо в горловину бухты «Higher for Hire».

Секундой позже сквозь шум прибоя до отмели долетел сухой, металлический двойной лязг: пулеметчик на носовой турели катера загнал патрон в патронник крупнокалиберного «Браунинга», проверяя ход затвора перед заходом на подозрительную косу.

У них оставалось меньше двух минут до того, как белый луч поискового прожектора оближет базальтовые зубья рифа.

Левая лапа Балу опустилась к правому бедру лежащего на гальке тигра.

Пальцы в мокрой шерсти нащупали эластичный брезентовый ремешок, намертво стягивавший комбинезон пилота поверх разорванного кармана. Там, закрепленный на колене, висел стандартный штурманский планшет — десятидюймовый прямоугольник из штампованного черного бакелита с плексигласовой накладкой.

Пружина верхнего прижимного зажима была сломана от удара о приборную доску; целлулоидная пленка покрылась сеткой белесых царапин и была густо залита подсыхающей венозной кровью из перебитой губы пилота.

Но сквозь мутные бурые потеки, прямо по типографской сетке навигационных высот, отчетливо белели борозды.

Глубокие, корявые, процарапанные в бакелите острой закраиной стреляной латунной гильзы буквы:

«Кит, они нас сдали. Код борта Джамала был у пиратов до вылета. Ищи меня на старом слипе Балу. KW-70-LEAD».

Буквы двоились перед глазами старого медведя.

KW-70.

Kit Windrider. Семидесятый год. Детский позывной, который Кит малевал куском угля на поплавках «Ныряльщика», пока Ребекка ругала его за испорченную казенную краску.

Пятнадцать лет Кит носил темно-синюю шинель с золотыми тигриными мордами на пуговицах. Пятнадцать лет он сидел в стеклянном бункере на шестидесятом этаже, отдавая честь наемникам в белых перчатках. Но когда его собственную эскадрилью расстреляли сверху в упор, его лучший пилот — этот изломанный пацан с перебитой ключицей — потянул покалеченную машину не к роскошным бетонным взлеткам синдиката.

Он потянул ее сюда. На гнилой, заваленный плавником и воняющий тухлой сельдью слип старика, которого в башне считали списанным на берег пьяницей.

Челюсти Балу сжались с глухим звуком перемалываемых костей.

Вся утренняя немощь — ноющая поясница, скрип в коленях, липкое старческое похмелье — выгорела за одну миллисекунду, словно в пустой цилиндр плеснули чистого эфира. Сердце заколотило в ребра ровно, тяжело, по-штурмовому: сто двадцать ударов, рабочий пульс тридцатилетнего аса времен бомбардировок залива Пальм.

— Передай Киту... — хрип тигра сорвался на кашель; его пальцы в судороге рванули воротник Балу так, что две верхние костяные пуговицы со звоном отлетели в гальку.

— Раджа... Раджа слил частоты конвоя... Нас продали вместе с ящиками... Они добьют...

Голова Торы мотнулась вбок. Хватка когтей на фланели мгновенно ослабла: зрачки тигра закатились под веки, лапа бессильно шлепнулась в мокрый щебень, и сто килограммов полосатого тела обмякли на камнях, потеряв последние остатки сознания.

Пальцы Балу торопливо дернули пряжку на бедре наемника, срывая бакелитовый планшет с ноги.

Куда его сунуть?

На мокрой рубахе оба нагрудных кармана были вырваны с мясом еще во время драки с заклинившим фонарем под водой.

Медведь на секунду оглянулся на приближающийся катер, выругался вслух густым матерным загибом, расстегнул верхнюю пуговицу штанов и со всего размаха засунул холодный, угловатый кусок бакелита себе прямо за пазуху — в мокрые фланелевые кальсоны, прижав пластик животом к ремню.

Ледяной угол планшета больно уперся в пах, но времени на деликатность не было: сторожевой катер уже вываливался из тумана в четырех кабельтовых от входа в бухту.

Широкие лапы Балу поднырнули под мышки лежащего тигра.

Спина медведя натянулась; сухожилия в пояснице взвыли от предельной нагрузки, когда он одним мощным, становым рывком оторвал мокрое, напитавшееся соленой водой тело наемника от камней и забросил его себе на правое плечо.

Войлочные сапоги глубоко ушли в мокрую гальку, но старик уже шагал вверх по скользкому двадцатиградусному откосу к чернеющему проему ворот ангара.

Сзади, на косе, поднялась очередная океанская волна.

Тяжелый двухметровый вал зеленовато-серой воды обрушился на базальтовый плоский камень, смывая в пучину лужу розовой пены и отпечатки медвежьих подошв, и ровно в ту секунду, когда вода с шипением откатилась обратно в пролив, по мокрым камням рифа Черный Зуб полоснул ослепительно-белый, дрожащий на ветру луч двенадцатидюймового поискового прожектора с мачты подошедшего катера ЧВК.

ПОДГЛАВА № 08: «ОБЛАВА В ТУМАНЕ»

Сто килограммов мокрой, напитавшейся соленой жижей тигриной плоти вбивали правое плечо Балу в ключицу с каждым шагом по осклизлым доскам порога.

Поясничные позвонки отозвались на подъем сухим, дробящим хрустом; в глазах на секунду полыхнула темная дуга из черных мушек, а пульс разогнался до ста шестидесяти ударов, отдаваясь в висках частым, тяжелым молотом.

Ливень молотил по ржавым листам жестяной кровли эллинга с грохотом сплошного пулеметного залпа.

Сквозь этот железный грохот снаружи, у внешнего причала в двенадцати метрах за тонкой дощатой стеной, уже ревел на реверсе дизель патрульного катера комендатуры. Резиновые кранцы судна с влажным визгом вмялись в просмоленные сваи пирса; кованые сапоги наемников ударили в настил с тяжелым, синхронным топотом взвода зачистки.

Отвисшая голова Торы моталась у правого бедра медведя.

Из разбитой пасти тигра тянулась тонкая струйка сукровицы: алая, горячая капля сорвалась с клыка и с коротким щелчком шлепнулась прямо на свежую, пахнущую смолой сосновую стружку у верстака — яркий, демаскирующий след на светлом дереве.

Балу не стал оглядываться.

Он рванулся вперед, к правому борту «Ныряльщика», волоча правую ногу по настилу.

Правый балансировочный поплавок летающей лодки стоял на деревянных подпорках в полуметре над полом. Дюралевый лист обшивки между третьим и четвертым шпангоутами поплавка имел незаметный технологический шов: потайной грузовой рундук размером шестьдесят на пятьдесят сантиметров, врезанный в герметичный объем ниже конструктивной ватерлинии еще на верфях Панда-Ла.

«Хороший тайник строят не в кабине, а ниже ватерлинии — таможня не любит мочить манжеты».

Правило старых контрабандистов вспыхнуло в памяти вместе с запахом прелого войлока.

Левая лапа медведя метнулась к фальшивой заклепке дренажного штуцера, нажала потайной штифт, и подпружиненная дюралевая крышка люка откинулась вверх с сухим щелчком внутреннего шпингалета.

Внутри чернела узкая ниша, обитая толстым слоем промасленного войлока — тем самым войлоком, которым Балу тридцать лет назад глушил звон бутылок с контрабандным ромом при досмотрах императорской стражи.

Медведь согнул колени, пропуская волну дикой боли в пояснице, и с плеча спустил обмякшее тело наемника в зев поплавка.

Тора соскользнул внутрь без единого металлического стука: войлок поглотил удар стальных пряжек комбинезона. Балу засунул следом длинные задние лапы тигра, подогнул его хвост и вдавил плечи хищника вглубь отсека, стараясь не тревожить сломанную ключицу.

Дыхание тигра было мелким, свистящим, но живым.

— Тихо лежи, полосатый... — прохрипел Балу прямо в мокрое ухо наемника, задыхаясь от собственной одышки.

— Там воздуха на два часа хватит. Не смей кашлять.

Снаружи, прямо в доски входной калитки ангара, со страшной силой ударил кованый приклад карабина.

Доска треснула. Дверной засов из дюймового дубового бруса жалобно взвизгнул в железных скобах; сквозь щели внутрь ворвался истошный, захлебывающийся лай армейского волкодава-ищейки, почуявшего свежую кровь сквозь шум дождя:

— Открывай, медведь! — рявкнул из-за двери хриплый кошачий голос.

— Военный патруль комендатуры! Ломай замок, сержант!

Балу с размаху захлопнул дюралевую крышку поплавка. Защелка вошла в паз с микроскопическим металлическим щелчком.

Лапа медведя метнулась к верстаку, сгребла стоящее под верстачным тиском десятилитровое железное ведро со старым черным солидолом — густой, вонючей масляной жижей, набитой металлической стружкой и песком.

Он не стал размазывать смазку ветошью.

Одним яростным круговым движением Балу выплеснул половину ведра прямо на верхнюю кромку поплавка, заливая свежие царапины на заклепках и линию люка толстым слоем черного дегтярного жира. Оставшуюся жижу он с размаху швырнул на настил под ноги — туда, где на сосновой стружке алели капли тигриной крови.

Масляная масса накрыла дерево плотной вонючей лепешкой.

Но в спешке разворота левая задняя лапа медведя поехала по скользким доскам, соскользнула с края слипа и с чавкающим звуком по самую щиколотку ухнула прямо в брошенное ведро с остатками солидола.

— Твою же через коромысло... — выдохнул Балу, дернув ногой.

Тяжелая жестянка намертво прилипла к войлочному сапогу, покрывая шерсть густым черным слоем машинной грязи, но времени сдирать железо уже не оставалось.

С верстака в правую лапу взлетела запыленная литровая бутылка ямайского рома «Черный корсар» — пойло крепостью в семьдесят градусов, драгоценная заначка трехнедельной давности.

Зубы Балу впились в корковую пробку, выдернули ее с влажным хлопком и сплюнули под верстак.

Он не сделал ни глотка внутрь.

Опрокинув бутылку над головой, старик вылил треть обжигающего спирта прямо себе на морду, на седую щетину подбородка и на грудь, промочив фланель рубахи до самого пупа концентрированным запахом перегара и патоки.

Второй удар приклада снаружи вынес центральную петлю двери.

Дубовый брус засова лопнул с пушечным треском, створка распахнулась внутрь настежь, ударившись о стену, и в полумрак ангара на полусогнутых лапах, скаля клыки в слюнявом оскале, влетел серый поджарый волкодав в кожаном наморднике с шипами. За поводком в проем уже вваливался штурмовик-леопард с укороченным автоматом наперевес.

Балу не отступил ни на дюйм.

Он шагнул навстречу собачьей морде, выставив вперед перемазанную солидолом лапу, и с размаху, с расстояния в два фута, плеснул остаток чистого семидесятиградусного ямайского спирта из бутылки прямо в ноздри и распахнутую пасть атакующего пса.

Серый армейский волкодав зашелся в визгливом, хрипящем чихе: семидесятиградусный ямайский дистиллят с размаха ударил в чувствительные черные ноздри пса, выжигая рецепторы чистым спиртовым пламенем.

Пес мотал мордой, скулил, скреб когтями по мокрым доскам настила и пятился за порог, вывалив распухший язык в мазутную пену лужи. Кожаный поводок натянулся, выдернув кинолога-шакала вперед, и в распахнутый дверной проем с укороченным автоматом наперевес влетел сержант комендатуры.

Вороненый срез дульного тормоза сорок пятого калибра с глухим тычком вошел Балу прямо в пузо — в два слоя пропитанной ромом фланели, вдавив ткань в плотную подушку подкожного сала на три дюйма вглубь.

Медведь не отшатнулся.

Он завалил корпус вправо, уперев локоть в край верстака, качнулся на широко расставленных лапах и обдал морду леопарда тяжелым, удушливым перегаром застарелой патоки, чеснока и кислой слюны. Правая лапа старика поднялась к уху, медленно, с пьяной ленью поскребла седой затылок; пальцы с заскорузлыми когтями замерли ровно в десяти сантиметрах от двухфутового чугунного разводного ключа номер четыре, лежавшего среди россыпи замасленных гаек на верстачной доске.

В левой лапе, свесившейся вдоль бедра, покачивалось обломанное стекло бутылочного горлышка. Острая грань толстого зеленого стекла едва заметно подрагивала, готовая при первом движении пальца на спусковом крючке автомата распороть пятнистую шею наемника от сонной артерии до челюсти.

В трех метрах за широкой спиной Балу, прямо в чреве правого поплавка «Ныряльщика», что-то глухо, на грани слышимости скрежетнуло.

Дюралевая переборка потайного рундука дрогнула: задыхающийся в войлоке тигр судорожно дернул лапой во сне, и кость сломанной ключицы щелкнула о крепежный шпангоут.

Балу среагировал мгновенно.

Не поворачивая головы, он набрал полную грудь воздуха и со всей мощью стодевяностокилограммовой диафрагмы зашелся сиплым, клокочущим, туберкулезным кашлем. Звук вырвался из медвежьего горла с грохотом разорвавшейся покрышки: фонтан слюны и спиртовых брызг полетел прямо в лицо сержанту, намертво перекрыв шорох металла в поплавке. Медведь согнулся пополам, захлебываясь, харкая под ноги комендантскому патрулю и прижимаясь животом к дулу автомата.

— Эй... полегче с пушкой, котик... — прохрипел Балу, вытирая пену с бороды засаленным рукавом и закатывая белки глаз под веки в тупом, блаженном похмельном полубреду. Левое ухо старика потешно обвисло, нижняя челюсть отвисла, обнажив желтые, сточенные о сухари клыки.

— Я еще до двадцатого числа имею право спать в своем корыте по закону! У меня судебный ордер на воротах висит... Сам пристав прибил... двумя гвоздями...

Сержант-леопард брезгливо сморщил узкий нос, дернув пятнистыми вибриссами. От запаха перегара и машинной грязи его перекосило; палец в перчатке чуть ослабил давление на спусковую скобу, но ствол карабина по-прежнему смотрел в печень медведя. В дверях ангара переминались с лапы на лапу двое рядовых ЧВК, придерживая чихающего волкодава за ошейник.

— Заткнись, мешок с блохами, — рявкнул сержант, и его кошачьи зрачки скользнули по полутемному эллингу, ощупывая штабеля пустых бензиновых бочек и запыленные лопасти пропеллеров «Ныряльщика».

Второй солдат у порога сделал шаг внутрь, поднимая луч фонаря к правому поплавку, где с дюралевой обшивки на доски слипа медленно капала густая черная жижа.

— На берегу у твоих свай видели парашют, — леопард ткнул стволом глубже в жир живота Балу, заставив того притворно икнуть.

— Истребитель упал на рифах две минуты назад. Говори, старик, куда ушел пилот? Если спрятал наемника — пойдешь под стенку без трибунала прямо на этом пирсе.

Балу глупо моргнул одним глазом, запрокинул голову и разразился хриплым, дребезжащим смехом, переходящим в сиплый свист.

— Какой парашют, командир?! — он развел лапы в стороны, и осколок бутылочного горлышка со звоном выскользнул из когтей, разбившись о сапог сержанта. Медведь подался вперед, сокращая дистанцию до десяти сантиметров, заставляя офицера инстинктивно отклонить морду от смрада пасти.

— Никто не ищет государственные тайны в карманах человека, который с утра не может попасть ногой в собственную штанину! Какие к черту пилоты?! Тут кроме моей печени уже десять лет ничего с неба не падало! Погляди на меня, кошачья твоя морда, я похож на того, кто умеет ловить парашюты?!

С этими словами Балу качнулся всем корпусом, сделал неловкий, виляющий шаг вперед, словно ноги окончательно отказались его держать, и с размаху «потерял равновесие».

Левая лапа медведя, которую он за минуту до этого по самую щиколотку вымазал в ведре со старым черным солидолом, тяжело и размашисто шлепнулась прямо на грудь сержанта.

Широкая, покрытая толстым слоем вонючего битумного дегтя и металлической стружки ладонь проехалась по парадному темно-синему кителю ЧВК.

Толстый, жирный черный мазок намертво впечатался в сукно, перечеркнув серебряные пуговицы с тигриной лапой и намертво измазав белоснежный, сплетенный вручную аксельбант комендантской роты.

— Ой, прощеньица просим... — забормотал Балу, пытаясь «стереть» пятно еще более грязным рукавом фланелевой рубахи, лишь глубже втирая мазут в накрахмаленную ткань.

— Нога затекла... артрит проклятый...

— Пошел вон! — взвизгнул леопард, теряя всякое офицерское достоинство.

Он с силой ударил медведя стволом автомата в плечо, отскакивая назад на два метра и с ужасом глядя на испорченный мундир за четыреста долларов. От благородного лоска элитной гвардии Шер-Хана не осталось ничего: сержант вонял сапожной мазью, перегаром и сырой псиной, а чихающая собака на поводке уже испачкала лапами его форменные бриджи.

Солдат с фонарем у поплавка опустил луч. Под поплавком чернела лишь сплошная лужа перевернутого ведра с отработкой — искать там следы крови было все равно что искать каплю чая в бочке дегтя.

Снаружи, у досок мола, протяжно и требовательно взвыл клаксон катера: рулевой торопил группу, боясь отлива на рифах.

— Гнида портовая... — сержант с омерзением сплюнул под ноги Балу, вытер перчатку о косяк выбитой двери и махнул подчиненным стволом автомата.

— Уходим на катер. Здесь пусто. Тут только это пьяное корыто и дохлый боров, который сдохнет сам до конца недели.

Кованые сапоги загрохотали по деревянному настилу пирса в обратную сторону. Дизель катера взревел, переключаясь на передний ход; бурун пены ударил в сваи эллинга, и звук удаляющегося мотора начал растворяться в рокоте прибоя за мысом.

Балу стоял неподвижно, не шевеля ни единым пальцем, пока последний отголосок выхлопа не угас в серой пелене залива.

Затем старик медленно поднял голову.

Пьяная, обвисшая ухмылка сползла с его морды за одну миллисекунду, словно смытая ледяной водой. Зрачки сузились в две острые янтарные точки; уши встали торчком, спина мгновенно распрямилась, расправив широкие плечи ветерана, а взгляд — холодный, волчий, трезвый до последней прожилки — впился в дощатый настил у порога, где на обломках разбитой двери застыли грязные следы кошачьих сапог.

Дизельный рокот патрульного катера затих в тумане за дальним молом, оставив на свинцовой глади бухты лишь расползающиеся радужные круги солярки да частый плеск мелкой волны о сваи.

Балу стоял на мокрых досках пирса, опустив лапы. Фланелевая рубаха на груди облепила ребра ледяным пластырем, но холод больше не имел веса: старый медведь дышал глубоко, ноздри втягивали соленый океанский воздух без хрипа, а взгляд желтых немигающих глаз был намертво прикован к трехлопастному пропеллеру левого двигателя «Ныряльщика».

Солдаты комендатуры перед уходом отработали казенный циркуляр до последней заклепки.

Три дюралевые лопасти воздушного винта у комля были дважды обмотаны полудюймовой каленой цепью. Звенья захлестнули лопасти восьмеркой, стянули их к трубчатой мотораме и замкнулись на массивную свинцовую пломбу толщиной в два пальца. Цепь звенела при каждом ударе волны о поплавок — короткий, жестяной колокольный перезвон, от которого по загривку старика прокатывалась волна темного, звериного бешенства.

На круглой свинцовой бляхе поверх тигриного оскала ЧВК чернел прямоугольный жестяной ярлык со штампом военного коменданта порта:

«ВЫЛЕТ ЗАПРЕЩЕН. ВОЕННАЯ КОМЕНДАТУРА КЕЙП-СЮЗЕТТ».

Надеть кандалы на винты самолета, на котором он вытаскивал раненых из-под огня зениток в сорок четвертом.

Медвежья лапа метнулась к верстаку у ворот, не глядя выдернула из деревянного гнезда тяжелый метровый болторез из легированной хромованадиевой стали. Балу шагнул к мотораме, перехватил полуторадюймовые рычаги обеими лапами и завел каленые зубья инструмента на центральное звено замка.

Спина натянулась струной. Мышцы груди вздулись под мокрой тканью, локтевые суставы хрустнули, и челюсти болтореза с сухим, визгливым скрежетом врезались в шестимиллиметровый стальной прут.

Секунда сопротивления металла.

ХЛОП.

Звено лопнуло со звуком пистолетного выстрела.

Срезанные концы цепи брызнули в стороны; тяжелый стальной хвост вместе со свинцовой пломбой и жестяным ярлыком с грохотом рухнул на доски слипа, перевалился через брус и со всплеском ушел на дно залива, в трехметровую муть под сваями.

Статус вольного пенсионера кончился здесь. С этой секунды по законам города он стал государственным мятежником первой категории.

Балу отшвырнул болторез в угол, развернулся и в три тяжелых шага оказался у правого поплавка.

Когти сорвали защелку потайного люка. Дюралевая крышка откинулась назад, и из темного, пахнущего прелым войлоком нутра рундука донеслось тяжелое, мелкое дыхание.

— Вылезай, полосатый, — прохрипел Балу, протягивая внутрь латунное горлышко походной фляги с пресной водой.

— Гости уехали. Пора штопать твою шкуру.

Тора сделал три судорожных глотка, захлебываясь и стуча зубами о металл фляги, но подняться не смог: сломанная ключица заклинила плечевой пояс, при малейшем движении лапы из горла тигра вырывался задушенный стон.

Балу не стал тратить слова.

Широкие лапы подхватили тело наемника под мышки, выдернули его из узкого лаза на свет и потащили по настилу в глубину ангара — в глухую, заваленную запчастями подсобку без окон, служившую старику спальней последние десять лет.

Створки внешних ворот захлопнулись. Балу опустил в железные гнезда тяжелый дубовый брус засова, отрезая эллинг от серого тумана снаружи.

В подсобке пахло керосином, сухим сеном и застарелым аптечным спиртом.

Балу бросил раненого на топчан, застеленный драным армейским одеялом, подошел к стене и с размаху ударил о колено обломок старого елового весла. Сухое дерево треснуло ровно по волокнам, дав две плоские тридцатисантиметровые планки.

Из темного угла верстака на стол встала коричневая полулитровая бутыль с аптечным йодом и старая парусиновая сумка первой помощи сорок пятого года с выцветшим крестом.

— Вот так, сынок... Терпи, — Балу содрал остатки разорванного комбеза с левого плеча тигра, обнажив посиневшую кожу и неестественно торчащий угол сломанной кости под кожей.

Лапа медведя опрокинула бутыль: темная, пахнущая жгучим спиртом жидкость полилась прямо на открытую рваную ссадину над ключицей.

Тора взвыл.

Глаза тигра распахнулись во всю радужку, когти судорожно взрезали брезент матраса, а из пасти брызнула слюна, когда деревянные планки шины легли на сломанную кость, а толстые полосы парусинового бинта с чудовищной силой стянули плечо к грудине.

Лейтенант задыхался, пот градом катил по его вибриссам, взгляд сфокусировался на нависшей над ним громадной седой морде сенбернара с бутылкой йода в лапе, и раненый слабо, с искренней ненавистью контуженного солдата вытолкнул сквозь зубы:

— Лучше бы меня... добил Карнаж...

Балу затянул узел бинта зубами, сплюнул нитки и хмыкнул в усы:

— Карнаж не берет пленных, парень. А я не беру платы за постой. Сейчас мы посмотрим, какую сказку ты привез на своей дощечке. Ни одна кошка не смеет вешать замки на винты моего «Ныряльщика».

Медведь запустил правую лапу себе в штаны, вытащил из мокрых кальсон холодный, исцарапанный бакелитовый планшет и положил его на край табурета.

Чиркнула спичка.

Огонек лег на закопченный фитиль старой керосиновой лампы «Летучая мышь». Желтое жирное пламя вспыхнуло под стеклянным колпаком, наполнив каморку ровным жарким светом и запахом сгорающего керосина.

Балу взял планшет обеими лапами, придвинул его вплотную к стеклу лампы, щурясь сквозь желтый огонь.

Теплый свет пробил матовый целлулоид насквозь.

Сквозь мутные разводы запекшейся крови лейтенанта на бумажной сетке пролива Корморан запылали борозды, процарапанные стреляной гильзой: сетка частоты триста десять мегагерц, стрелка ухода в штопор и четкие, въевшиеся в пластик угловатые буквы позывного:

KW-70-LEAD.

ПОДГЛАВА № 09: «РАДИОМАЯК СТАРОЙ СТАИ»

Ржавый тросик ручного стартера вспомогательного двухтактного движка «Briggs & Stratton» взвизгнул, сдирая сухую кожу с пальцев Балу.

Раз. Вхолостую.

Два. Хлопок карбюратора выплюнул сизое облачко бензиновой гари прямо в лицо медведю.

На третий рывок одноцилиндровый моторчик под верстаком дернулся, загрохотал на неровных двух тысячах оборотов и зашелся частой, жестяной вибрацией, заставив мелкие сверла в деревянной колодке мелко и противно зазвенеть. В бачке оставалось на два пальца смеси — бензина пополам с автолом хватало максимум на пять минут работы.

По узкой медной шине побежал ток.

На полке над верстаком ожил серый стальной ящик береговой радиостанции «Collins» сорок восьмого года выпуска. Тяжелый силовой трансформатор внутри кожуха загудел на низкой ноте шестидесяти герц, втягивая в катушки напряжение; сквозь вентиляционные прорези потянуло запахом раскаленной пыли, спекшегося шеллака и горячего трансформаторного лака.

Две выходные лампы восемьсот седьмой серии медленно, нехотя наливались тусклым вишневым жаром.

В полутора метрах за спиной медведя, на брезентовой койке под драным тулупом, заворочался Тора.

Туго стянутая парусиновым бинтом ключица вздувала сукно на груди тигра; лейтенант тяжело, прерывисто дышал, вперив воспаленные желтые глаза в спину старика. В сумраке подсобки, едва разгоняемом желтым фитилем керосинки, наемник казался совсем молодым — изломанным мальчишкой, с которого сбили офицерскую спесь.

— Думаешь, он... еще слушает эту старую волну, старик?.. — голос Торы сорвался на сиплый, свистящий шепот.

— У него на шестидесятом этаже... аппаратура прямой правительственной связи. Зачем ему... приемник со свалки?

Балу не повернул головы.

Пальцы левой лапы легли на рифленый эбонитовый верньер плавной настройки задающего генератора.

Шкала с делениями в килоциклах пошла влево: четыреста, триста пятьдесят... Четыре целых и пятнадцать сотых мегагерца.

Секретная волна оперативной связи компании «Higher for Hire», выделенная городским почтовым ведомством за пятнадцать лет до того, как Шер-Хан выкупил воздушный кодекс. Эту частоту не слушали военные радары комендатуры — для них диапазон четырех мегагерц был мертвой полосой гражданского хлама.

В центре приборного щитка радиостанции неровно вспыхнул изумрудный сектор индикаторной лампы шесть-е-пять — «магический глаз».

Зеленый светящийся конус сузился до тонкой клиновидной щели, сигнализируя о точном резонансе антенного контура.

— Если он забыл эту частоту, парень, — Балу опустил тяжелую правую лапу на эбонитовую круглую головку латунного телеграфного ключа, закрепленного на дубовой доске верстака двумя шурупами, — значит, за тем столом в башне сидит уже не мой Кит. А если там сидит чужой тигр — нам обоим все равно конец. Сейчас проверим.

Когти коснулись холодного металла коромысла.

Контакты ключа, тронутые за годы простоя зеленоватой пленкой оксида меди, сопротивлялись: пружина была жесткой, армейской, выставленной под тяжелую руку забойщика.

Балу закрыл глаза.

Пальцы не думали. Мозг не высчитывал точки и тире. Мышечная память пятнадцатилетней давности, спаянная с тысячами часов ночных вахт над океаном, сама толкнула лапу вниз.

Короткий удар. Длинный нажим. Пауза.

Контакты сомкнулись.

Между полированными вольфрамовыми пятачками ключа с сухим щелчком проскочила крошечная ярко-синяя искра. В высоковольтном контуре передатчика отозвалось реле, выбрасывая в медный штырь антенны на крыше ангара сто пятьдесят ватт чистой высокочастотной энергии:

[... -- ... // HFH DE BALOO // KW-70 RETURN TO BASE // STORM WARNING]

Три секунды эфира.

Не больше. Ровно столько, чтобы береговые пеленгаторы ЧВК «Iron Claw» на мысе зафиксировали лишь короткий всплеск статики, приняв его за разряд грозового фронта над рифами.

Точка. Тире. Точка.

Последнее тире в позывном `KW-70` старик по своей неистребимой штурманской привычке затянул на полсекунды дольше положенного — фирменный, корявый «почерк ключа», который нельзя было сымитировать ни на одном автоматическом датчике кода Морзе.

Балу резко, рывком поднял ладонь с головки ключа.

В ту же секунду левая лапа метнулась к ножевому рубильнику анодного питания на боковой стенке передатчика и с сухим стуком вырвала медные ножи из губок.

Зеленый «магический глаз» лампы шесть-е-пять мгновенно схлопнулся в темную щель и погас.

Движок под верстаком, почуяв сброс нагрузки, взревел на секунду выше, захлебнулся последней каплей бензина из поплавковой камеры, громко и оглушительно чихнул в короткую железную выхлопную трубу и выбросил прямо в воздух подсобки жирный клубок черной маслянистой сажи.

Облако копоти пролетело через комнату и аккуратно осело на натянутую под балками бельевую веревку, где сушились свежевыстиранные белые фланелевые кальсоны Балу, украсив чистое полотно густым несмываемым серым пятном.

Медведь даже не выругался.

Он стоял, тяжело навалившись животом на кромку верстака, и слушал, как в наступившей тишине с мокрого сукна его брошенной куртки на бетонный настил мерно, монотонно капает холодная вода:

Кап... Кап... Кап...

Нить накала в выходной лампе передатчика остывала медленно.

В стеклянной вакуумной колбе еще добрых полминуты тлела крошечная, размером с просяное зерно оранжевая точка раскаленного вольфрама. Она угасала, переходя от яркого янтаря к тусклому вишневому пеплу, пока окончательно не растворилась в глухом полумраке заколоченного эллинга.

Балу выпрямил спину.

Правая лапа потянулась к двум кованым железным крючьям, вбитым в сосновый брус стены прямо над картой пролива.

Пальцы сомкнулись на холодной ствольной коробке старого тульского куркового дробовика двенадцатого калибра — тяжелой двустволки со следами въевшейся ржавчины на блоке полуметровых стволов. Замки ружья лязгнули, когда он переломил колодку: два латунных патрона, снаряженных крупной волчьей картечью на дымном порохе, сидели в патронниках ровно.

Медведь захлопнул ружье, взвел правый курок с глухим костяным щелчком, пододвинул ногой тяжелый трехногий табурет и сел прямо напротив запертых на дубовый брус ворот ангара, положив стальные стволы поперек мокрых коленей.

Четыре целых и пятнадцать сотых мегагерца выли в круглом диффузоре динамика сухим, наждачным шорохом атмосферных помех.

Штабной внедорожник летел по прибрежной бетонке старого порта на скорости восемьдесят миль в час.

За расцарапанным боковым стеклом мелькали ржавые, похожие на скелеты ископаемых ящеров портальные краны судоремонтного завода; мокрый черный базальт дороги блестел под моросящим дождем жирным масляным глянцем, а впереди, за полосой тумана над мелководной протокой, уже угадывался пологий изгиб съезда к каменистой косе Черного Зуба.

Пальцы левой лапы Кита вцепились в обод рулевого колеса так, что кожа на костяшках натянулась до синевы.

Правая лапа бросила сектор газа, метнулась к приборной панели и намертво прижала к правому уху треснувший бакелитовый наушник полевого радиоперехватчика.

Сквозь треск статики, сквозь свист встречного ветра в дверных уплотнителях и низкий рев шести цилиндров мотора в мембране наушника пробился тонкий, чистый писк несущей частоты.

Три точки. Три тире. Три точки.

Короткая, рваная пауза в полторы секунды.

А следом — позывной.

Тот самый, который не звучал в эфире с лета семидесятого года.

Точка-точка-точка... Пауза. Тире. Точка.

Рука, нажимавшая ключ на том конце провода за три мили отсюда, не знала армейской выправки. Она не отбивала чеканный метрономный шаг радистов ЧВК или правительственных операторов Ш.У.Ш.У.

Старик нажимал на латунь тяжело, по-забойщицки, чуть заваливая кисть вправо, и последнее тире в литере «W» — длинное, протяжное, затянутое почти на секунду дольше любого международного устава — вышло с характерным хриплым присвистом искрящих окисленных контактов.

Почерк ключа.

Единственный во всей этой проклятой бухте почерк, который невозможно было подделать ни на одном шифровальном перфораторе мира.

Дыхание перехватило в горле тугим, горячим спазмом.

Зрачки Кита расширились во всю радужку, затянув желтизну глаз черным глянцем; кровь толкнулась в сонные артерии со скоростью ста сорока ударов в минуту, выжигая остатки штабной расчетливости чистым, первобытным электричеством узнавания.

KW-70.

Он помнил. Старый упрямый боров с мозолистыми лапами, от которого пахло кислым элем и тухлой рыбой, держал эту частоту открытой пятнадцать лет. Все те годы, пока Кит ходил по мраморным паркетам башни в отглаженных брюках и делал вид, что не знает дорогу к старому причалу.

— KW-70... — шепот сорвался с губ Кита в пустой салон внедорожника, сухой и ломкий, как щепа сухостоя. Пальцы на руле свело судорогой.

— Ты все-таки сохранил этот передатчик, старый упрямец... Ты помнишь...

Левая лапа рванула рулевое колесо влево на полоборота.

Шины с истошным резиновым визгом сорвались в занос на мокром базальте; полуторатонную машину бросило боком, задний мост занесло на обочину, разбрасывая веера черной грязи и щебня в придорожные кусты бузины.

Правая лапа Кита метнулась к козырьку форменной фуражки с золотым кокардным тигром Khan Industries, сорвала казенное сукно с головы и с размаху швырнула под ноги — прямо на рифленый полик, в лужу грязной воды, натекшей с сапог.

В трехстах метрах впереди, пробивая рваную пелену утреннего тумана, показалась покосившаяся деревянная арка въезда на пирс.

Выцветшая синяя краска на досках потрескалась, золотые буквы осыпались, но надпись над разбитой колеей все еще держалась за ржавые болты: «Higher for Hire. Частные авиаперевозки».

Внедорожник вылетел на размытую колею пирса.

Брюхо машины ударилось о скрытый в грязи валун; подвеска отозвалась металлическим скрежетом, руль рвануло из лап, но Кит не отпустил педаль акселератора.

Глаза горели.

Впереди темнели закрытые наглухо, обитые кровельным железом ворота ангара, за которыми стоял мертвый «Ныряльщик» с сухими баками.

— Я на глиссаде, папа Балу, — выдохнул Кит сквозь стиснутые клыки, и слезы, хлынувшие из глаз от встречного потока ветра из приоткрытого окна, обожгли щеки соленой горечью.

— Открывай ворота.

Подошва сапога с силой вдавила педаль тормоза в пол, одновременно выжимая сцепление.

Тормозные колодки заблокировали колеса намертво; внедорожник закрутило юзом, машина прочертила по мокрой гальке глубокие борозды и замерла в десяти футах от створок ангара, окутавшись шипящим белым облаком пара от раскаленного радиатора.

От резкого, сокрушительного торможения тяжелый брезентовый чехол с дюралевой доской на заднем сиденье сорвался с петель.

Полутораметровое крыло пролетело через салон вперед и с размаху, плоской стороной брезента, врезалось Киту точно в затылок.

Удар был весомым, жестким и обидным — точь-в-точь как тот старый отцовский подзатыльник, который Балу отвешивал ему на крыле самолета в шестьдесят девятом за забытый на заправке ключ.

Кит мотнул головой, хрипло, коротко хохотнул в полумраке салона и толкнул тяжелую дверцу машины плечом наружу.

«Неважно, сколько лет ты носил чужую шинель. Когда старый штурман зовет на посадку — ты убираешь шасси и идешь на огни его полосы». — Из ненайденных записок Кита Ветрогона.

Подошва тяжелого форменного сапога ЧВК опустилась в глубокую, затянутую радужной соляркой лужу перед деревянным порогом ангара.

Каблук с хрустом раздавил плавающий в воде обломок сосновой доски со старыми буквами вывески, взметнув фонтан черных брызг на полы расстегнутой шинели.

Кит сделал шаг к запертой двери.

И в ту же долю секунды, сквозь шум моросящего дождя и щелканье остывающего под капотом коллектора, из-за полуторадюймовых дубовых досок запертого эллинга до его чутких ушей донесся сухой, отчетливый, металлический двойной щелчок:

КЛАК-КЛАК.

Внутри темного ангара старый медведь взвел оба курка своего тульского куркового дробовика двенадцатого калибра.