"Любовь, Ненависть и Понимание" (гет)

Они проснулись почти одновременно — от света, который просачивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, и от тишины, которая сменила ночной дождь. Фокси открыл глаза и понял, что она всё ещё лежит у него на груди, её дыхание было спокойным, ровным, и он боялся пошевелиться, чтобы не разбудить её.

Но она уже не спала.

— Ты смотришь на меня, — сказала она, не открывая глаз.

— Нет, — ответил он.

— Врёшь.

Она открыла глаза, подняла голову и посмотрела на него — не улыбаясь, без вчерашнего напряжения. Просто смотрела. И в этом взгляде было что-то новое — не вопрос, не сомнение, а скорее принятие.

Они не говорили несколько минут. Просто лежали, чувствуя, как тишина наполняет комнату, как солнечный свет медленно перемещается по стене, как их дыхание постепенно синхронизируется. Фокси поймал себя на том, что смотрит на неё слишком долго — на её ухо, на прядь, упавшую на лицо, на то, как она дышит. Он отвёл взгляд. Слишком поздно.

— Ты смотрел, — сказала она, не открывая глаз.

— Нет, — ответил он.

— Я чувствую.

Он молчал. Она открыла глаза и повернулась к нему. Их взгляды встретились, и на секунду в комнате стало слишком тихо. Она тоже это почувствовала — и тоже отвела взгляд. Первой. Он заметил.

Он протянул руку и коснулся её уха — осторожно, будто проверяя, не исчезнет ли она. Его пальцы скользнули по краю, поправляя упавшую прядь, и она не отстранилась. Она смотрела на него, и в её глазах мелькнула лёгкая, почти робкая улыбка.

— Ты не такой, как я думала, — сказала она.

— Какой?

— Более… живой, — ответила она. — Я думала, ты просто молчаливый. А ты просто ждёшь.

— Чего?

— Меня, — сказала она, и это прозвучало не как вопрос.

Она приподнялась на локте, и её лицо оказалось совсем близко. Он не отстранился. Она коснулась губами его щеки — легко, почти неслышно, как ветер, который касается кожи. Это был не поцелуй — скорее пробное прикосновение, проверка, не сломается ли что-то. Он повернул голову и поцеловал её.

Это было не так неуверенно, как ночью. Но когда они отстранились, она вдруг посмотрела в сторону — не на него, а куда-то в стену. Как будто ей нужно было перевести дыхание.

— Ты чего? — спросил он.

— Ничего, — ответила она, но голос дрогнул. — Просто… это странно.

Она отодвинулась на пару сантиметров — не сильно, но достаточно, чтобы между ними появилось пространство. Он не стал его сокращать. Они лежали рядом, глядя в разные стороны, и в этой тишине было что-то новое — не неловкость даже, а осторожность.

— У тебя глаза светятся, — сказала она, чтобы заполнить паузу.

— У тебя тоже, — ответил он.

Она засмеялась — негромко, почти неслышно, и он почувствовал, как внутри разливается та самая лёгкость, которую он не чувствовал много лет.

Они лежали, и она уткнулась носом в его шею, просто дыша. Он провёл рукой по её спине — неловко, немного неуверенно, но она прижалась ближе, и неловкость исчезла.

— Я не умею быть нежной, — сказала она в его плечо.

— Я тоже не умею, — ответил он. — Но мы можем попробовать.

Она подняла голову и посмотрела на него.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Она улыбнулась и поцеловала его в уголок губ — коротко, невесомо, и от этого жеста у него замерло сердце. Он обнял её, притянул ближе, чувствуя тепло её тела, и она замерла на мгновение, а потом обняла его в ответ — крепко, но осторожно, будто он был сделан из стекла.

— Я не хочу, чтобы это стало странным между нами, — сказала она, не разрывая объятий.

— Это не станет, — ответил он. — Если мы не позволим.

— А как мы не позволим?

Он отстранился, чтобы видеть её глаза.

— Будем делать то, что делали, — сказал он. — Просто будем рядом. Всё остальное придёт само.

Она смотрела на него, и в её взгляде мелькнуло облегчение.

— Я сегодня не скажу «спасибо», — сказала она.

— Хорошо.

— И не скажу «извини».

— Тем более.

Она усмехнулась, и они снова обнялись — уже без неловкости, просто два человека, которые устали быть одни.

Они встали, сели за кухонный стол, и она подвинула к нему чашку с чаем — с яблоком и корицей. Завтрак прошёл в почти полном молчании. Но оно уже не давило — оно было уютным, как одеяло, в которое кутаешься.

Когда он потянулся за сахарницей, она накрыла его ладонь своей, и он замер. Её пальцы были тёплыми, чуть влажными от чашки. Он перевернул руку, и их пальцы переплелись. Она сжала его ладонь, и они сидели так — молча, с переплетёнными пальцами, пока чай остывал.

— У нас есть дела, — сказала она, но не отпустила его руку.

— Есть, — ответил он, но тоже не отпустил.

Она наклонилась и поцеловала его — коротко, почти случайно, будто проверяла, всё ли ещё работает. Он ответил, и на секунду они забыли о делах, о проекте, о времени. Всё было только здесь — их дыхание, их пальцы, и этот утренний свет, который делал даже неловкость красивой.

Когда они отстранились, она снова отвела взгляд — в окно, на улицу, куда угодно, только не на него. Он улыбнулся уголком губ.

— Ты отводишь взгляд, — сказал он.

— Я не отвожу.

— Отводишь.

— Замолчи.

Она толкнула его в плечо — легко, без злости, — и он засмеялся. Тихо. Так же, как она. И это было правильно.

Они допили чай, собрали вещи и вышли из квартиры вместе, как будто это было самое естественное в мире.

На лестничной площадке, когда он уже застегнул рюкзак, она остановилась и посмотрела на него.

— Ты зайдёшь сегодня?

— Зайду, — сказал он.

— Я буду ждать, — сказала она, и в её голосе промелькнула та самая острая, боевая нотка, которую он запомнил с их первой встречи. Но теперь в ней было и что-то другое — тёплое, почти робкое.

— Я знаю, — ответил он.

Она улыбнулась, и они пошли по улице, освещённой первым утренним солнцем после дождя. Впереди их ждал проект, университет, обычный день. Но теперь в этом дне было что-то новое — негромкое, тёплое, как их ладони, которые почти касались друг друга, пока они шли рядом.

Продолжение следует