Цена выбора (гет)

Северус шёл в гости. Сегодня, в первый день ноября, Оливия отмечала своё двадцатилетие. А учитывая, что жила она теперь с Лили, Северусу предстояло снова познакомиться с Гарри Поттером и его изумрудными глазами. Почему‑то это вызывало беспокойство, почти физическое.

Он помнил этого мальчишку по прошлой жизни — худого, нескладного, с вечно растрёпанными волосами и выражением вечного удивления. В начале — раздражающего своей наивностью. В конце — упрямого, несгибаемого, слишком взрослого для своих лет. Мальчишку, которого он одинаково яростно защищал и ненавидел. Мальчишку, который шёл на смерть, потому что так «надо».

А теперь… теперь это просто малыш трёх месяцев от роду. Без шрама. Без пророчества. Без обречённости в глазах. Без обязанности умереть ради «всеобщего блага». Маленький, тёплый комочек, который смеётся, когда Лили качает его на руках, и тянет ручки к Оливии, когда та поёт.

Мальчик, с которым они могли бы подружиться. Которого он мог бы научить варить простейшие отвары, когда тот подрастёт. Которому мог бы подарить книгу — не учебник, а настоящую, детскую, с картинками. Мальчик, который вырастет счастливым.

Северус мог бы увидеть это.

Если бы не договор.

Он остановился на секунду, сжав пальцы в кулак. Осталось чуть больше двух месяцев. Два месяца — и он должен будет вернуться. На перрон. К Смерти. Он сам согласился. Он сам попросил. Он сам принял цену.

Теперь каждый день, проведённый рядом с Лили, был как заноза под кожей. Сладкая и мучительная одновременно.

Северус постучал. Дверь распахнулась почти сразу — сияющая Оливия стояла на пороге. За ней Лили с ребёнком на руках. Гарри увидел его и немедленно потянулся ручонками, как будто ждал.

Северус замер. Он не был готов. Он не был готов к тому, что этот ребёнок — тот самый ребёнок — будет тянуться к нему, как к кому‑то важному.

— Ты ему нравишься, — улыбнулась Лили.

Северус осторожно взял малыша. Гарри уткнулся ему в мантию и довольно вздохнул. Маленькие пальчики вцепились в ткань, будто боялись отпустить.

И в этот момент Северус почувствовал, как внутри что‑то болезненно сжалось.

Он не имел права привязываться.

Не имел права позволять себе слабость.

Не имел права оставлять после себя пустоту.

Но Гарри поднял голову, посмотрел на него огромными зелёными глазами — и улыбнулся. Настоящей, детской, безусловной улыбкой.

Северус отвёл взгляд.

«Два месяца», — напомнил он себе. «Два месяца — и я уйду. Как обещал».

Но впервые за всё время он поймал себя на мысли, что совершенно не хочет уходить. Что хочет остаться любой ценой. Что хочет увидеть, как Гарри делает первые шаги. Как Лили смеётся. Как жизнь идёт дальше — без войны, без боли, без пророчеств.

Он закрыл глаза на секунду, чтобы никто не увидел, как дрогнули ресницы.

«Надо всё успеть», — сказал он себе. Но теперь Северус совсем не был уверен, что успеет.

*

В доме Лили было шумно, тепло и пахло корицей. Северус едва успел закрыть за собой дверь, как в него врезался Дирк — с бокалом, улыбкой и выражением лица человека, который уже трижды пытался признаться Оливии в симпатии, но каждый раз терял слова.

— Северус! Отлично, что ты пришёл! — Дирк хлопнул его по плечу и тут же испугслся будто сделал что‑то опасное. — Оливия там… ну… такая...

Оливия действительно сияла. Она принимала подарки, смеялась, краснела, а Дирк ходил вокруг неё кругами, как спутник, который никак не может выйти на стабильную орбиту.

Пандора сидела в кресле, величественная и измученная. Седьмой месяц беременности делал её похожей на королеву, которую забыли предупредить о том, что королевские обязанности включают постоянную боль в спине.

— Римус! — позвала она. — Мне нужна подушка. Нет, другая. Нет, эта слишком мягкая. А эта слишком твёрдая. Эта… эта просто не то.

Римус метался вокруг неё, как заботливая няня Он приносил подушки, пледы, чай, воду, ещё подушки, и даже один раз попытался предложить ей кусок торта «для поднятия настроения».

— Римус, — устало сказала Пандора, — если ты подложишь под меня ещё одну подушку, я потеряюсь в них навсегда.

— Но тебе же неудобно, — искренне возразил он.

— Мне неудобно существовать, — отрезала она, но улыбнулась.

Из центра гостинной раздался звонкий, поставленный голос:

— «Оливия, сияющая, как утренняя заря над долиной Годрика…»

Все обернулись.

Юный Локхарт стоял на стуле, держа бокал так, будто собирался вручить себе премию.

— «…в этот знаменательный день позволь выразить восхищение твоей красотой, талантом и…»

— Гилдерой, — устало сказала Лили, — снизь громкость.

— Я просто хотел добавить торжественности! — обиделся он, но спрыгнул со стула, хотя и с видом мученика искусства.

Через минуту он уже тихо декламировал кому‑то в углу:

— «…и пусть твой путь будет озарён светом, подобным сиянию твоих глаз…»

Северус стоял у стены, наблюдая за этим хаосом. И чувствовал… что-то вроде лёгкости. Он не думал. Не планировал. Просто смотрел, как жизнь вокруг кипит.

Лили кружила по комнате с Гарри на руках. Малыш смеялся, хватал всех за волосы и пытался съесть собственный кулак. Лили сияла — так, как сияют люди, у которых сегодня всё хорошо.

— Северус! — позвала она. — Иди сюда, Гарри тебя ищет.

Он подошёл. Гарри протянул к нему ручки, и Северус взял его — осторожно, но уверенно. Малыш уткнулся ему в плечо и довольно заурчал.

— Видишь? — улыбнулась Лили. — Он тебя обожает.

Северус хотел что‑то ответить, но в этот момент Дирк, проходя мимо, задел стол, и торт опасно накренился. Римус бросился спасать торт. Оливия засмеялась. Гарри замахал ручками.

И Северус… тоже улыбнулся. Совсем чуть‑чуть. Но искренне.

Он просто стоял посреди шумной комнаты, держа на руках тёплого, смешного ребёнка, и позволял себе забыться хотя бы на вечер.