




[Связка из десяти расщепленных бамбуковых планок, скрепленных крученой крапивной нитью.
День первой луны после ледяных буранов перевала.
Привели двоих. Старая черепаха на ногах, но в панцире — трещина от чугуна, зашитая бараньей жилой. Второй — тибетский бык, кусок мертвого мяса на березовых жердях: ребра справа вдавлены в легкое, черепной шов расколот у левого рога, вонь сепсиса такая, что послушники блевали за порогом.
По быку:Чистила плевру от серного нагара три часа. Когда впустила золотой поток через пальцы в надкостницу, камень на его шее — овальный кусок черного нефрита на крученом золоте — ожил. Не как трава оживает, а как бешеная землеройка в капкане: щелкнул, выбросил зеленую иглу прямо в мою ладонь. Пришлось пережать меридиан селезенки, чтобы эта дрянь не пошла вверх по предплечью. Камень треснул поперек, пустил сухую белую полосу. Но поздно: черная нить из трещины минерала успела нырнуть под хрящ его шестого ребра. Я стянула кости, запечатала мясо золотым узлом. Бык встанет. Через три дня будет жрать бамбук ведрами. Силы в нем будет на десятерых пахарей. Но рубец на левом боку зарос странно: шерсть там не взойдет, кожа запеклась гладким серым пластом, твердым, как подошва старого сапога. Железо от нее отскочит, если кто ударит копьем. Только в сердце у него теперь поселился холод: каждый раз, когда солнце падает за западный гребень, его надкостница будет зудеть могильным смрадом. По черепахе: Панцирь я ему схлопнула. Золотой шов лег ровно, костяные нити старого лекаря внутри сгорели в прах. Но старик несет на горбу не свои раны — он волочит за собой три тысячи мертвых волков и кабанов, которых оставил в ущелье. В глазах пустота, как в вычерпанном колодце. Древко его копья сломано, перья нет — обтесал ясень о камни и держит как пастуший шест. За обоими нужен глаз да глаз. Бык проснется с голодом в брюхе и злобой на весь свет. Если я не выбью из черепахи армейскую дурь и не научу ее дышать в лад с рекой — эти двое сожгут нашу долину быстрее, чем весенний суховей.




