Знакомьтесь, Каз Блэк (гет)

Проходили дни. Дождь закончился, но напряжение — нет.

Каз стал более молчаливым, созерцательным. Он больше не появлялся на улицах Кеттердама словно призрак — он задерживался в садах, в дверях, в тихих углах имения Самира. Он двигался как тень, которая забыла, как исчезать. И всегда, всегда его взгляд следовал за Инеж.

Она начала подпускать его к себе. Прикосновение здесь, быстрый взгляд там. Молчание вместе, которое чувствовалось тяжелее слов. Они вместе гуляли в сумерках, небо светилось кровоподтеком угасающего света, их разговоры вились вокруг философии и памяти. Каз говорил о странности вкуса, о боли желания, о хрупкой красоте выбора. Инеж слушала, ее сердце разрывалось между страхом и чем-то более глубоким — чем-то, что она не осмеливалась назвать.

Каз тоже чувствовал это.

Притяжение.

Возможность.

Опасность.

Но Самир видел всё.

Он видел, как смягчался взгляд Каза, когда Инеж входила в комнату. Он видел, как она теперь улыбалась ему — не с опаской, а с надеждой. И он видел опасность этого. Тот тип опасности, который исходил не от ножей или пистолетов, а от неизбежности, которая носила облик мужчины.

С него было довольно.

Самир снова призвал Каза в библиотеку, его голос был резким от отчаяния. Огонь трещал у него за спиной, отбрасывая длинные тени на полки. Комната пахла старой бумагой и дымом — место памяти, наследия, завершения.

Каз вошел, не постучавшись, его трость ударила о порог. Он стоял высокий, собранный, но в его плечах присутствовало напряжение, которого прежде не было. Колебание. Трещина.

— Ты достаточно долго играл в свою игру, — сказал Самир. — Ты попробовал жизнь, украл мгновения. Но сейчас ты должен уйти.

Взгляд Каза был холодным, но не таким холодным, как когда-то.

— Думаешь, ты можешь приказывать мне?

— Думаю, ты мог измениться, — ответил Самир. — Я вижу это в том, как ты смотришь на нее. Ты не настолько самовластен, как думаешь.

Челюсть Каза напряглась. Вспышка чего-то — гнева, страха, желания — пробежала по его лицу.

— Ты предполагаешь слишком много.

Самир шагнул ближе, его голос дрожал одновременно от страха и смелости.

— Если ты действительно любишь ее, то не заберешь ее. Ты позволишь ей жить. Ты позволишь ей любить того, кто может остаться и быть рядом с ней.

Глаза Каза пылали, темные и бушующие.

— А если я не могу?

Голос Самира прервался.

— Тогда ты уничтожишь ее. И я никогда не прощу тебя.

Слова застряли в комнате, словно удар. Огонь трещал, искры прыгали вверх, словно реагируя на напряжение между ними.

Каз отвернулся, его трость стучала по полу — звук, который когда-то означал уверенность, теперь отдавался сомнением. Он уставился на пламя, наблюдая, как оно извивается и сворачивается, пожирая всё, к чему прикасается.

Впервые он почувствовал, как на него давит тяжесть человеческой природы — бремя выбора, боль последствия. Воспоминание о мужчине в переулке липло к нему, как мокрая одежда. Рисунок. Извинение. Сожаление.

Он никогда прежде ни о чем не жалел.

Теперь он чувствовал лишь сожаление.

Самир наблюдал за ним, грудь сдавило ужасом. Он видел борьбу в Казе — войну между тем, чем он был, и тем, чем становился. И он боялся исхода этой войны больше всего на свете.

Каз закрыл глаза, свет от пламени мерцал на его лице.

— Я не знаю, — тихо произнес он, — могу ли я вынести это.

Дыхание Самира прервалось.

— Тогда научись.

Каз открыл глаза, и что-то внутри него сломалось.

Маска соскользнула.

Тень треснула.

И впервые Самир увидел правду под ней.

Голос Каза был почти неслышным шепотом.

— Знаешь ли ты, как становятся Смертью?

Самир застыл.

Каз снова посмотрел в огонь, словно само пламя содержало воспоминание.

— Одна душа, — пробормотал она, — одна неудачливая душа… выбирается. Проклинается. Привязывается к работе, пока не найдет того, чего ей не хватило в жизни.

Дыхание Самира прервалось.

— Не хватило?

Каз кивнул.

— Урок. Правда. Часть себя, которую так и не понял.

Он сглотнул, сдавленным болезненным глотком.

— Я был мальчиком. Испуганным мальчиком. Я умер в гавани — холодная вода, еще более холодная ночь. Я помню панику. Руки, выскальзывающие из моей. То, как вокруг воцарилась тишина.

Глаза Самира расширились.

— Каз…

Каз покачал головой.

— Это всё, что я помню. Это всё, что любому из нас позволено помнить. Как Смерть, ты запоминаешь только мгновение своей смерти. Ничего до. Ничего после. Только страх. Только конец.

Его голос надломился — первая настоящая трещина, которую Самир слышал у него.

— Это было столетия назад, — прошептал Каз. — Я хожу по этому миру дольше, чем твоя семья носит свою фамилию. Я забирал королей и нищих, святых и чудовищ. Я наблюдал, как возвышаются и падают империи. И сквозь всё это я помнил только одно — холод. Страх. Беспомощность.

Он повернулся к Самиру, и впервые его глаза не выглядели древними.

Они выглядели юными.

Потерявшимися.

Человеческими.

— Я был ребенком, — тихо произнес Каз. — И с тех пор я был Смертью.

У Самира сжалось горло.

— А теперь?

Взгляд Каза сверкнул — буря желания и ужаса.

— Теперь… Я чувствую нечто, чего никогда не чувствовал. Нечто, чего я никогда не должен был почувствовать.

Самир понял.

Он видел это в глазах Каза.

Он видел это в том, как дрожали его руки.

— Ты боишься, — прошептал Самир.

Каз испустил дрожащий выдох.

— Да.

Самир шагнул ближе, его голос был добрым, но твердым.

— Тогда научись.

Каз посмотрел на него — по-настоящему посмотрел — и впервые это не были глаза Смерти.

Это были глаза человека, который боялся, что может сломаться.