Наследие Масок (джен)

Место: Пустое, безликое пространство, похожее на заброшенный класс в Хогвартсе.

Каноничный Люпин стоит у окна, глядя на призрачные очертания замка. Он в своей потрёпанной, но аккуратной мантии. Его поза выдаёт усталость, но в глазах — привычная, глубокая печаль, смешанная с искрой тепла.

Из тени возникает Наш Люпин.

Он — бледная тень первого. Его мантия висит на нём, как на вешалке. В его осанке нет благородной усталости — лишь сломленность. Но самое страшное — его глаза. В них нет ни печали, ни гнева. Лишь пустота, как у человека, который заглянул за пределы собственной души и не нашёл там ничего.

Каноничный Люпин оборачивается и замирает.

Каноничный Люпин: Я... Я чувствую нашу боль. Но в тебе нет ничего больше. Что с тобой случилось?

Наш Люпин (голос тихий, без интонаций): Со мной случилась правда. Мне её подарили. Вскрыли мой спектакль и показали, что под декорациями — гнилой пол.

Каноничный Люпин (мягко): Мы всегда боялись, что мы — обуза. Что наша болезнь делает нас недостойными... любви, счастья. Но это не так. Тонкс... она доказала мне, что это не так.

Наш Люпин издаёт звук, похожий на сухой, безжизненный смех.

Наш Люпин: Тонкс. Да. Твоя Тонкс верила в твой спектакль. Она была твоим последним и самым благодарным зрителем. А моя... моя оказалась патологоанатомом. Она вскрыла меня и констатировала смерть личности. И знаешь, в чём главное отличие между нами?

Он делает шаг вперёд. Его пустой взгляд становится невыносимым.

Наш Люпин: Ты веришь в свою боль. Ты носишь её как оправдание. «Я не могу быть счастлив, потому что я оборотень. Я не могу быть храбрым, потому что меня все боятся». Ты паразитируешь на своём страдании. А я... я знаю, что это оправдание — ложь. Я видел это со стороны. Ты — актёр, который верит в свою роль. А я — актёр, который увидел себя в зеркале за кулисами и понял, что он голый.

Каноничный Люпин отступает. Слова «второго себя» бьют больнее заклинания.

Каноничный Люпин (сдавленно): Я... я люблю её. И я боюсь за неё. Это не спектакль!

Наш Люпин: Конечно, не спектакль. Это — система выживания. Ты не лжёшь сознательно. Ты просто выбрал самый удобный путь — путь вечной жертвы. И все тебе сочувствуют, все тебя жалеют. Это твоя валюта. А я... я лишился её.

Мне не на что больше покупать их снисхождение.

Он смотрит на Каноничного Люпина с чем-то, отдалённо напоминающим жалость.

Наш Люпин: Ты идёшь на войну, чтобы защитить их. Чтобы твой сын жил в лучшем мире. Это благородно. Это даёт тебе силу. А я иду на войну, потому что мне некуда больше деться. Потому что в мире, где меня раскусили, мне не осталось роли, кроме как пушечного мяса.

Каноничный Люпин молчит. Он смотрит в глаза своего двойника и видит в них собственное будущее, если бы он лишился последних иллюзий.

Наш Люпин поворачивается, чтобы уйти.

— Цени свою Тонкс. Цени свою веру в собственную боль. Это всё, что у тебя есть. Без этого... ты станешь мной. Призраком, который уже мёртв, но вынужден ещё какое-то время ходить по земле.

Он растворяется в тенях.

Каноничный Люпин стоит, прижавшись лбом к холодному стеклу. Он только что получил самое страшное пророчество — не о смерти, а о духовном самоубийстве.