"Любовь, Ненависть и Понимание" (гет)

День начался обычно. Солнце уже поднялось выше крыш, заливая улицы Хэнфорда бледным, но тёплым светом, который струился по мокрому асфальту, отражаясь в лужах, как в сотнях маленьких зеркал. Фокси шёл по коридору университета, чувствуя под пальцами шершавую поверхность рюкзака, и в голове прокручивал мысли, которые не имели отношения к учёбе. Они были только о ней — о том, как она улыбнулась ему утром, как их пальцы переплелись на столе, как она сказала: «Я буду ждать». Он улыбнулся собственным мыслям, но улыбка застыла, когда он услышал шаги за спиной — быстрые, тяжёлые, настойчивые, как удары молота по наковальне.

Он не успел обернуться.

Чья-то рука схватила его за плечо и развернула, припечатывая к стене с такой силой, что лопатки врезались в холодную поверхность. Удар был резким, и Фокси ударился затылком о стену, из глаз посыпались искры, а перед глазами поплыли тёмные пятна. Перед ним стоял тот самый парень — высокий, широкоплечий, с той же ленивой усмешкой, которая не сходила с его лица. За его спиной стояли двое — девушка с холодным взглядом и второй парень, который теперь смотрел на Фокси с презрением, скрестив руки на груди.

— Здорово, герой, — сказал он, и его голос был вкрадчивым, почти сладким, как патока, которая обволакивает и душит. — Я ждал тебя. Думал, ты будешь умнее и не придёшь один.

Фокси смотрел на него, чувствуя, как стена холодит спину, как боль от удара отдаётся в затылке. Он не дёргался. Не пытался вырваться. Просто смотрел, и это сбивало парня с толку.

— Что тебе нужно? — спросил Фокси ровно, без страха. Его голос звучал глухо, как камень, падающий в воду.

— Ты ещё спрашиваешь? — усмехнулся парень. — Ты испортил нам вечер. Ты унизил меня перед этой девушкой. Ты пригрозил мне, что сломаешь палец. Знаешь, сколько я вспоминал это, когда не мог уснуть? — он наклонился ближе, и его дыхание, тёплое и тяжёлое, коснулось лица Фокси. — Каждый раз, когда я закрывал глаза, я слышал твой голос. «У меня один глаз. И мне терять нечего». Ты думал, что я испугаюсь? Думал, что я сдамся после пары слов?

— Я думал, что ты не умеешь думать, — сказал Фокси, и в его голосе промелькнула та самая лёгкая усмешка, которая выводила из себя, как заноза под кожей.

Парень замер. Его улыбка исчезла, словно её сдуло ветром. Вместо неё появилось холодное, жёсткое выражение лица, как у хищника, который почувствовал добычу.

— Слышь, — сказал он тихо, и в его голосе больше не было сладкой вкрадчивости, только сталь. — Ты сейчас пожалеешь о том, что вообще открыл рот.

Он отступил на шаг, и Фокси понял, что не будет словесной перепалки. Будет драка.

Второй парень схватил его сбоку, прижимая к стене, и Фокси почувствовал, как чья-то рука сжимает его горло — пальцы, холодные и сильные, впились в кожу, перекрывая дыхание. Он дёрнулся, пытаясь высвободиться, но его прижали сильнее. Удар пришёлся в живот — резкий, глухой, от которого перехватило дыхание, и перед глазами потемнело. Фокси согнулся, но его не отпустили. Второй удар пришёлся в лицо. Он почувствовал, как губы разбиваются, как рот наполняется солёным, металлическим привкусом крови. Третий удар пришёлся в скулу — сильный, хлёсткий, как удар бича, от которого голова мотнулась в сторону. Четвёртый — в рёбра, и он услышал, как хрустнуло что-то внутри, и боль вспыхнула ярким, жгучим огнём, разливаясь по всему телу, как раскалённый металл. Он едва не упал, но его держали — крепко, не давая ему упасть, давая чувствовать каждый удар.

Но Фокси не сдался. Он сжал зубы, чувствуя, как где-то внутри закипает та самая злость, которую он редко показывал миру, — она поднималась из глубины, как лава, готовая вырваться наружу. Он вцепился пальцами в запястье парня, сжимающего его горло, и дёрнул. Сильно. Резко. Его рука освободилась, и он, не раздумывая, ударил — всем весом, всей злостью, всей болью, которая скопилась внутри за последние дни.

Кулак пришёлся прямо в нос парню. Тот охнул, отшатнулся, прижимая руки к лицу. Между пальцев потекла кровь — густая, яркая, как вино, мгновенно окрасившая его рубашку. Он закричал — не от боли, а от ярости, от унижения, от того, что кто-то посмел ударить его в ответ.

— Ты… ты сломал мне нос! — заорал он, сжимая лицо. — Я убью тебя!

Он рванулся вперёд, но второй парень схватил его за плечо, удерживая.

— Отойди, — сказал он, и его голос звучал жёстко, как стальной обруч. — Отойди, я сказал!

Тот замер. Смотрел на Фокси, сжимая разбитый нос, и в его взгляде больше не было ни высокомерия, ни злости. Только страх, который он не мог скрыть, — он струился из него, как вода из треснувшего сосуда. Девушка ахнула и прикрыла рот рукой, её глаза расширились от ужаса.

— Ты заплатишь за это, — прошипел парень, но голос его дрожал. — Я тебя достану, понял?

— Иди, — сказал Фокси, и его голос прозвучал глухо, с отголоском той самой тихой силы, которая была у него всегда. — Иди, пока я не пришёл в себя.

Они ушли. Быстро, почти бегом, оставляя за собой только звон шагов и запах крови, который витал в воздухе, как предупреждение.

Фокси остался один. Он прислонился к стене, чувствуя, как дрожат руки, как боль в животе отдаётся в рёбрах, как разбитая губа пульсирует и кровь стекает по подбородку, оставляя на коже тёплые, липкие дорожки. Он вытер её рукавом, посмотрел на тёмное пятно и усмехнулся — невесело, но с облегчением. Он выстоял. Снова.

Он поднял рюкзак, отряхнул его и пошёл дальше. Но ноги несли его не в аудиторию, а к выходу — к её дому. Он знал, что она ждёт его. Он знал, что она будет волноваться, если он не появится. А выглядел он так, что врать о «падении с лестницы» было бы слишком глупо — его лицо было разбито, толстовка в крови, а в груди ныло при каждом вдохе.

Он шёл по мокрой улице, чувствуя, как каждый шаг отдаётся болью в боку. Ветер холодил разбитую губу, и он почти не чувствовал этого холода — только пульсирующую боль, которая напоминала ему о том, что он только что сделал. Он не знал, что скажет ей. Он не знал, как объяснит, почему его лицо разбито, а толстовка испачкана кровью.

Он остановился у двери её подъезда. На секунду замер, глядя на облупившуюся краску, на кнопку домофона, на серое небо, которое нависало над городом, как тяжёлое одеяло. Потом нажал. Тишина. Потом голос — её голос, который дрогнул, когда она увидела его через камеру.

— Фокси? Что случилось? Ты… ты весь в крови.

— Я знаю, — сказал он. — Открой, пожалуйста.

Дверь щёлкнула. Он поднялся на второй этаж, чувствуя, как ноги тяжелеют с каждым шагом. Она стояла на пороге — босиком, в футболке, с распущенными волосами, которые падали на плечи, как водопад. И когда она увидела его, в её глазах мелькнул настоящий страх, который он никогда не видел у неё.

— Боже, — прошептала она, прижимая руку к губам. — Кто? Эти? Эти же?

— Да, — сказал он коротко, не желая врать.

Она схватила его за руку и потянула внутрь, не давая возразить. Прижала его к стулу, и он почувствовал, как её пальцы аккуратно касаются его лица, разглядывая рану. Её прикосновения были лёгкими, как перья, но в них чувствовалась тревога, которая сжимала её сердце.

— Ты разбил губу, — сказала она, и голос её дрожал. — И у тебя кровь на толстовке. И синяк на скуле. И… — она дотронулась до его рёбер, и он чуть слышно зашипел, — и у тебя там что-то болит. Сильно?

— Немного, — солгал он.

Она замерла. Потом, не говоря ни слова, подошла к аптечке, достала вату, перекись, бинт и села перед ним на колени. Её движения были быстрыми, но осторожными — она промывала рану на губе, и он чувствовал, как её пальцы чуть дрожат. Она приложила холодный компресс к его скуле, и он вздрогнул от неожиданности — холод пронзил кожу, как игла.

— Почему ты не позвал меня? — спросила она, не глядя на него. — Почему ты пошёл туда один?

— Я не пошёл к ним. Они нашли меня сами, — ответил он.

— Но ты не позвал меня, — повторила она, и в голосе прозвучала та самая обида, которую он никогда не хотел бы в ней видеть. — Ты не позвал, ты не сказал мне, ты…

— Я не хотел, чтобы ты видела это, — сказал он, чувствуя, как внутри закипает стыд. — Я не хотел, чтобы ты боялась за меня.

— А теперь ты думаешь, я не боюсь? — она подняла на него глаза. — Ты думаешь, мне легче от того, что я узнаю об этом случайно, когда ты приходишь ко мне разбитым?

Он молчал. Она провела ладонью по его щеке — осторожно, почти нежно, будто он мог разбиться, как стекло.

— Я в порядке, — сказал он. — Я просто… ударил его в ответ. В нос. И он ушёл.

— Ты ударил его? — спросила она, и в её голосе скользнуло удивление. — Ты дрался с ними?

— Только с одним. Остальные просто стояли.

Она смотрела на него, и в её глазах медленно угасал страх, уступая место чему-то другому — тихому восхищению, смешанному с теплотой.

— Ты — ненормальный, — сказала она, и голос её дрогнул.

— Может быть, — ответил он. — Но я не позволю им трогать тебя. Или меня.

Она прижалась к нему, уткнувшись лицом в его плечо, обнимая его так крепко, как будто он мог исчезнуть, раствориться в воздухе, как дым. Он чувствовал, как её плечи вздрагивают, как она дышит прерывисто, пытаясь успокоиться, и как её пальцы вцепились в его толстовку, будто он был единственным, что держало её на месте.

— Если ты когда-нибудь ещё так сделаешь, — сказала она тихо, — я тебя убью. А потом приведу в порядок. И снова убью.

— Договорились, — ответил он, и несмотря на разбитую губу, он улыбнулся. В этой улыбке было что-то тёплое, почти забытое — то самое чувство, которое он никогда не хотел терять.

Она подняла голову и посмотрела на него. Она не плакала. Она просто смотрела на него, как на чудо, которое она сама нашла.

— Больно? — спросила она, касаясь пальцами его разбитой губы.

— Теперь нет, — ответил он.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что он почувствовал, как боль в боку становится чуть тише.

— Я хочу, чтобы ты знал, — сказала она тихо, глядя ему прямо в глаза, — что ты — то, чего я не хочу терять. Никогда.

— Я знаю, — ответил он, и в его голосе не было сомнений.

Она снова прижалась к нему, уткнувшись лицом в его плечо. Он обнял её, чувствуя, как её дыхание касается его кожи, как её сердце бьётся в унисон с его.

— Я никуда не уйду, — сказал он, чувствуя, как её тепло разливается по его груди, согревая даже больные рёбра.

Они сидели так долго, не говоря ни слова, слушая тишину, которая стала их общей. За окном медленно опускался вечер, и в этой тишине было больше смысла, чем в любых громких словах.

Продолжение следует