




[Полоса сурового льняного бинта шириной в три пальца, найденная под настилом прачечной. Текст начертан обгорелым прутом, ткань пахнет зольным щелоком, речным илом и кислым конским потом]
...вода в запруде ледяная, ломит суставы до слез.
Сяо полощет войлок. Три попоны с волокуши. На шерсти засохла черная корка — конская пена вперемешку с кабаньим жиром и каменной известкой из шурфа. Мыло из свиного сала не берет этот смрад; приходится тереть ткань речным песком, раздирая подушечки пальцев до мяса. Песок скрипит под когтями, серая жижа уходит вниз по течению, пачкая чистые побеги ряски.
Под наплечником генерала — там, где толстая сыромятная кожа подкладки прогнила от сукровицы, — лапа натыкается на твердое.
Не пряжка. Не заклепка.
Осколок зеленого камня размером с ноготь большого пальца. Острый, отломился от амулета, когда тот треснул в зале святилища.
Сяо сжимает его в кулаке.
Камень не нагревается от тепла ладони. Он вытягивает тепло наружу; пальцы сводит судорогой, как от прикосновения к леднику на перевале. В памяти вспыхивает дно колодца: ночь, трупы, засыпанные щебнем, и этот же самый зеленый огонь в зрачке генерала Кая, когда тот лежал под мертвым конем и щелкал зубами в темноте. Зрачок был узкий, как щель в скале.
Не бычий. Змеиный.
Лемур оглядывается на белые стены святилища.
Кругом тихо. Старик Угвей сидит на террасе, смотрит на сады, не шевелится. Медвежата на холме смеются, катают сухие тыквы.
Сказать генералу Угвею — страшно. Кай очнется. Кай вспомнит, кто стоял над ним у каната.
Лапа Сяо разжимается над щелью между сосновыми плахами настила.
Осколок падает вниз, в ил под помостом, с коротким стуком о гальку.
Сверху летит ком зольного щелока и ведро мутной мыльной воды.
Пена затягивает щель. Запаха больше нет. Только руки продолжают трястись мелкой, непрекращающейся дрожью.




