Цена выбора (гет)

Башня Гриффиндора стояла непривычно тихой. Минерва задержала перо над отчётом, на мгновение позволяя себе вспомнить шумные вечера, когда Поттер и его друзья заполняли коридоры смехом, спорами и хлопотами — раздражающими, но по‑своему дорогими.

Она перевела взгляд на список нарушителей от Филча, и лицо тут же стало строже: дисциплина хромает, старосты самоуверенны, подземелья снова полнятся слухами. Завтра придётся лично пройтись по патрулям.

Учебный год продолжается, и забот меньше не становится.

Мысль оборвалась, когда в окно мягко постучала сова. Письмо. Почерк Лили Эванс.

Минерва нахмурилась, открывая конверт:

«Профессор Макгонагалл,

Прошу простить меня за внезапность этого письма. Я не могу писать много и не уверена, что оно дойдёт до вас без посторонних глаз, но всё же надеюсь на вашу осторожность.

Мне пришлось временно укрыться в доме Малфоев. Мы все переживаем из-за угрозы нападения Сивого, и я не могла придумать ничего лучше. Здесь безопасно… по крайней мере, так казалось сначала.

В последние дни я замечаю странности, которые не могу объяснить. Люциус и Нарцисса ведут себя так, будто скрывают что‑то важное. Они часто запираются в кабинетах, разговаривают шёпотом, а при моём появлении мгновенно замолкают. Северус тоже стал каким‑то напряжённым, будто постоянно ждёт беды. Иногда он исчезает на часы, а возвращается бледный и злой, будто участвовал в чём‑то опасном.

Я старалась не привлекать внимания, но вчерашней ночью услышала разговор. Не всё разобрала — они говорили тихо, — но одно слово прозвучало отчётливо.

«Крестраж».

Я никогда раньше не слышала этого слова. Но по тому, как они говорили… по тому, как Снейп велел Нарциссе «не прикасаться» и «не произносить это вслух»… мне стало по‑настоящему страшно. Это звучало как что‑то очень тёмное.

Профессор, я не знаю, что это значит. Я не знаю, что происходит в этом доме, но уверена, что они что‑то скрывают — и это что‑то может быть связано с Волдемортом.

Пожалуйста, если вы можете, передайте это профессору Дамблдору. Я не хочу делать поспешных выводов, но мне кажется, что здесь происходит нечто, что нельзя игнорировать.

С уважением,

Лили Эванс»

*

Семья Блэков готовилась к свадьбе.

Брак между непутёвым Сириусом и Доркас Медоуз стал неожиданным лучом света в череде недавних потрясений. После гибели Лорда, Вальбурга всерьёз опасалась, что их древний род вступает в полосу упадка и опалы, но теперь впервые за долгое время, смотрела в будущее с осторожной уверенностью.

Их гордость — Регулус — избежал преследований и сумел укрепить блестящие связи в обществе. Древняя фамилия, дружба с Малфоями, Равенкуртами и Лонгботтомами, новые знакомства в Министерстве… Мир менялся, и даже такие неожиданные фигуры, как выскочка Бэнголд, сумевшая взобраться на политический Олимп и завоевать расположение влиятельных домов, становились частью этого нового порядка. Всё это обещало её младшему сыну блестящее будущее.

Да что там — родители девиц на выданье уже не первую неделю обивали порог их дома, стремясь «случайно» познакомить детей.

На Сириуса надежды было мало: вернулся домой — и то спасибо. Но он привёл невесту, и Доркас Медоуз мгновенно завоевала уважение Вальбурги.

Сильная, гордая, прекрасно воспитанная волшебница, от которой веяло древней и могучей силой. Сама она ничего не знала о своих предках, но кому, как не Блэкам, чувствовать кровь старых родов? Вальбурга видела — эта девушка не случайна. В ней было что‑то, что невозможно подделать: достоинство, внутренняя мощь и та самая тихая уверенность, что бывает только у тех, чья магия уходит корнями в глубину веков.

Теперь Вальбурга Блэк могла позволить себе роскошь надежды. Она оставит род в надёжных руках.

*

Сегодня к ним в гости пришли Малфои — и принесли с собой предложение, от которого у Вальбурги перехватило дыхание. Люциус говорил спокойно, почти буднично, будто речь шла о семейной реликвии, а не о самом тёмном артефакте, какой только может создать волшебник.

Сохранить крестражи Лорда в доме Блэков, пока не появится возможность их уничтожить...

Вальбурга не сразу поняла смысл сказанного. А когда поняла — оцепенела. Уничтожить крестраж Лорда… когда можно было бы возродить его и вернуть миру порядок, силу, величие… и править вместе с ним.

Мысль была слишком дерзкой, чтобы произнести её вслух, но, видимо, выражение лица выдало её полностью — Люциус посмотрел долгим, внимательным взглядом — и, не говоря ни слова, достал несколько тонких стеклянных флаконов. Внутри мерцали воспоминания. Он предложил всем посмотреть.

Это были воспоминания Снейпа — увиденное им лично и полученное от других. Семья Блэков должна была стать надёжным союзником, и именно им Северус решился раскрыть тайну, которую до сих пор хранил почти в одиночку...

*

Подняв лицо над Омутом, Вальбурга долго не могла отдышаться. Казалось, воздух стал густым, как вода, и лёгкие отказывались работать. Сердце ныло — не от страха, а от той древней, почти физической боли, которую испытывает мать, видя гибель своих детей.

Перед глазами стояло мёртвое лицо Регулуса, безжизненно смотрящее из‑под чёрной воды.

Сириус, падающий в Арку Смерти, — исчезающий так же внезапно, как когда‑то исчез из их дома.

Пустой, разграбленный особняк, где её собственный портрет, обезумевший от одиночества, кричал в пустоту, а наследники выбрасывали в мусор бесценные артефакты, словно хлам.

Образы сменяли друг друга, как удары.

Змеиная морда Волдеморта, холодная и бесстрастная.

Юный Драко, стоящий неподвижно, как статуя, и смотрящий, как его мать корчится у ног Лорда.

Крики, казни, пытки, пламя над Хогвартсом...

Бесконечная череда наказаний, обрушивающихся на представителей древнейших и чистейших родов Англии — тех, кого она считала опорой магического мира.

И всё это — будущее, которое она сама бы создала, если бы не увидела правду.

Вальбурга сжала край стола, пытаясь вернуть себе дыхание. Мир, который она знала, рушился. Но тот, что мог прийти — был хуже любого кошмара.

Рядом стоял Сириус, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Он видел совсем иное — то, что было важно ему, а не роду Блэков.

Мёртвое лицо Лили, безжизненно лежащей на полу разрушенного дома.

Плачущего Гарри, едва стоящего на ногах, со свежим шрамом на лбу — ребёнка, которому уже вынесли приговор.

Себя самого — худого, заросшего, сломанного — через десять лет, когда Дамблдор уже приготовил его крестника к смерти «ради всеобщего блага».

Видел, как сам, полубезумный после Азкабана, стоит в тени, не имея права сблизиться с Гарри. Как Дамблдор, с ледяным спокойствием, запрещает ему заботиться о мальчике, запрещает вмешиваться, запрещает быть семьёй.

И — последним ударом — свою собственную смерть. Глупую, бессмысленную, от руки безумной сестры, которой он когда‑то пытался помочь, которую пытался понять, но которая выбрала тьму, как будто у неё не было другого пути.

Сириус выдохнул резко, будто его ударили в грудь. Он уже не был похож на себя — ни на дерзкого подростка, ни на бунтаря, который смеялся в лицо матери. Сейчас он крепко держал за руку Доркас и выглядел взрослым.

И страшно трезвым.