Знакомьтесь, Каз Блэк (гет)

Бальная зала сверкала светом, каждый огонек отражался сотни раз в наполированном мраморе полов и позолоченных зеркалах вдоль стен. Скрипки вели мелодию, которая, казалось, приостанавливала само время, нежный ранящий вальс, который оборачивался вокруг гостей словно шелк. Смех плыл по воздуху, бокалы звенели, а запах роз и вина со специями смешивался с теплом слишком большого количества тел в одной сверкающей комнате.

Но для Инеж мир сузился до одной фигуры.

Каз Блэк стоял на краю толпы, с тростью в руке, его темные глаза не отрывались от нее с сосредоточенностью, которая прорезалась сквозь шум, свет, празднование. Он выглядел неуместно среди кружащихся цветов и ярких улыбок — тень, вырезанная в углу картины.

И однако он был единственным, что она видела.

Ее дыхание прервалось. Сердце запнулось.

Она пересекла комнату, шаль тянулась позади нее, словно шепот дыма. Каждый шаг чувствовался намеренным, неизбежным. Дойдя до него, она подняла подбородок.

— Потанцуй со мной, — сказала она, и ее голос звучал ровно, хотя пульс колотился.

Каз выгнул бровь — легкий недоверчивый изгиб.

— Я не танцую.

— Сегодня танцуешь, — ответила она, протянув руку.

Мгновение он не шевелился.

И в это мгновение она увидела — трещину в глубине его глаз.

Эхо чего-то древнего.

Тяжесть признания, которое она еще не поняла.

Он стоял абсолютно неподвижно, словно взвешивая последствия единственного прикосновения.

Словно боялся, что это может проснуться.

Словно боялся, что это может затребовать цену.

А потом медленно вложил в ее ладонь свою в перчатке.

От прикосновения по телу пробежала дрожь.

Она повела его к танцевальной площадке, и музыка обернулась вокруг них словно чары. Его движения вначале были осторожными, точными, почти механическими, словно он скорее имитировал танец, а не участвовал в нем.

Но по мере того, как танец разворачивался, что-то сместилось.

Его хватка стала мягче.

Его шаги стали текучими.

Его плечи расслабились, дыхание стало глубже.

И впервые Каз Блэк позволил себе быть уязвимым.

Не потому, что он доверял мгновению.

А потому что он боялся, что другого у него не будет.

Инеж подняла на него взгляд, ее глаза блестели в свете свечей.

— Ты изменился, — прошептала она.

Голос Каза был грубым, почти ломающимся.

— Из-за тебя.

Но правда была глубже.

Он изменился, потому что она заставляла его чувствовать нечто, чего он не чувствовал с той ночи, когда умер — ночи, когда он стал Смертью.

Нечто, что ему было запрещено чувствовать.

Нечто, с чем он забыл, как обращаться.

Музыка нарастала, скрипки поднимались волной. Комната размылась по краям, танцоры вокруг них стали цветными полосами. Это чувствовалось так, словно мир сузился до пространства между их телами — тепло его руки, ровный ритм его дыхания, буря, собирающаяся в его глазах.

Он наклонился ближе, его дыхание коснулось ее щеки.

Она почувствовала, как неизбежность давит на нее, правда, которую она чувствовала, но никогда не называла — правда, которая преследовала ее словно тень после кафе, после сада, после больничной палаты.

И тогда его губы коснулись ее губ.

Поцелуй не был нежным.

Он был яростным.

Отчаянным.

Наполненным весом вечности.

Сердце Инеж взволновалось, тело дрожало, словно земля сместилась под ногами. Мир исчез — музыка, гости, сверкающие огни — всё растворилось в единственном сокрушительном мгновении.

Но для Каза поцелуй был чем-то совершенно иным.

Он был первым теплом, которое он почувствовал с того времени, когда гавань поглотила его сотни лет назад.

Он был первым мгновением, которое не принадлежало Смерти.

Он был первым, что он захотел для себя.

И это ужаснуло его.

Мир медленно вернулся — музыка, шепотки, блеск свечей, — но мгновение между ними не разбилось. Оно растянулось, дрожащее, хрупкое, словно стекловолокно.

Каз отстранился первым.

Едва-едва.

Ровно настолько, чтобы воздух проскользнул между ними.

Ровно настолько, чтобы Инеж почувствовала сдвиг — то, как его дыхание прервалось, то, как его рука сильнее сжала ее талию, словно он держался и отпускал одновременно.

— Каз? — прошептала она нетвердым голосом. — Что такое?

Он не ответил. Не сразу. Его глаза не отрывались от нее, темные и горящие, но в них теперь было что-то еще — что-то опустошающее его изнутри.

Для нее поцелуй чувствовался как начало.

Для него он чувствовался как прощание.

— Инеж, — наконец произнес он тихим напряженным голосом. — Я должен уйти.

Ее дыхание прервалось.

— Уйти? Сейчас?

Он кивнул резким болезненным движением.

— Мне не следовало… Мне не следовало этого делать.

Она вздрогнула как от удара.

— Почему?

— Потому что от этого тяжелее.

— Что тяжелее.

Он закрыл глаза, сжал челюсть.

— Уйти.

Слово ударило в нее словно струя холодной воды.

— Нет, — сказала она, покачав головой. — Нет, Каз, ты не можешь просто…

— Я должен, — его голос сломался. — Инеж, я должен.

Она схватила его ладонь дрожащими пальцами.

— Тогда возьми меня с собой.

Его глаза распахнулись, расширились от чего-то, близкого к ужасу.

— Я не могу.

— Почему? — ее голос прервался. — Если ты уходишь, уходишь от этого… от меня… тогда позволь мне пойти с тобой.

Он шагнул назад, но она последовала за ним, отказываясь увеличивать расстояние.

— Инеж, — сказал он, и ее имя звучало, словно рана, на его языке. — Куда я иду, ты не можешь последовать.

— Ты этого не знаешь.

— Знаю, — его голос был едва громче выдоха. — Больше, чем ты можешь представить.

Она уставилась на него, смятение и страх сворачивались внутри нее.

— Каз, в твоих словах нет смысла. Просто скажи мне, что происходит. Скажи, почему ты делаешь это.

Он отвел взгляд, не в состоянии смотреть ей в глаза.

Потому что он не мог сказать ей правду.

Что он был Смертью.

Что он был Смертью веками.

Что он был проклят идти по миру в одиночестве, пока не найдет то, чего ему не хватило в жизни.

И что теперь — теперь, когда он нашел, — ему было запрещено это сохранить.

— Потому что, если я останусь, — прошептал он, — я причиню тебе боль.

— Не причинишь, — настаивала она, шагнув ближе. — Не причинишь. Я знаю, что не причинишь.

— Ты не знаешь, что я такое.

Слова вырвались раньше, чем он успел остановить их. Его дыхание прервалось, словно он раскрыл слишком много. Инеж застыла.

— Что ты такое? — эхом ответила она. — Каз… что это значит?

Он тяжело сглотнул, мышцы в горле сжались.

— Это значит, мне здесь не место. Ни с тобой. Ни в этой жизни.

Ее сердце колотилось.

— Тогда позволь мне быть там, куда ты идешь.

Он яростно помотал головой.

— Нет. Инеж, нет.

Она снова потянулась к нему, и на этот раз он схватил ее запястье — нежно, но твердо, — словно боялся, что она упадет туда, откуда он не сможет ее вытащить.

— Я хочу остаться, — прошептал он. — Больше всего на свете. Ты понятия не имеешь, как сильно.

— Тогда останься.

— Я не могу.

— Почему?

Его хватка дрогнула. Голос прервался.

— Потому что, если я останусь, я возьму у тебя нечто, чего никогда не смогу вернуть.

Она пристально смотрела на него, ее дыхание дрожало.

— Каз… пожалуйста. Не оставляй меня.

Тогда он посмотрел на нее — по-настоящему посмотрел, — и она увидела это: агония, желание, война, разрывающая его на части.

— Инеж, — произнес он едва слышно, — если бы я мог выбрать тебя, я бы выбрал. Если бы я мог остаться, я бы остался. Но я не могу. Не разрушив всё.

Ее глаза наполнились слезами.

— Ты ничего не разрушаешь. Ты тот, кто спасает меня.

Он вздрогнул так, словно слова причинили ему физическую боль.

Бал вокруг них продолжался — смех становился громче, бокалы звенели, танцующие кружились, — не замечая тихого опустошения, разворачивающегося в его центре.

Каз медленно отпустил ее запястье так, словно отпускал нечто драгоценное.

— Я должен идти, — снова прошептал он. — Пока я не сделал то, что не смогу исправить.

Каз шагнул назад, расстояние расширялось, словно рана.

— Каз, — выдохнула она, — не надо.

Он колебался — один удар сердца, два, — в его глазах горело всё, что он не мог сказать.

А потом он развернулся.

Инеж потянулась к нему, ее голос прерывался.

— Каз… пожалуйста.

Он остановился на пороге, его плечи дрожали.

Мгновение она думала, что он может вернуться.

Но он не вернулся.

Он шагнул в ночь, поглощенный тьмой и светом камина, оставив ее стоять одну в центре залы — эхо их поцелуя всё еще горело на ее губах, вкус прощания задержался словно дым.

Она по-прежнему не знала, кто он.

Она только знала, что он уходит.

И что это причиняет большую боль, чем она когда-либо испытывала.

И Каз не обернулся. Он не мог обернуться.

Но когда он уходил, нечто внутри него сломалось — трещина, которую он не мог скрыть, не мог починить. Поцелуй всё еще горел на его губах, клеймо, которое он не мог стереть. Каждый шаг чувствовался тяжелее, чем предыдущий, словно сам мир не давал ему уходить.

Он выбрал оставить ее.

И выбор разрывал его на части.

Он углублялся в тихие коридоры имения, музыка затихала позади него, сменяясь гулким эхом его трости, стучащей по мрамору — ритм, который слишком походил на разбивающееся сердце.

Он должен был продолжать двигаться.

Он боялся, что, если остановится, вернется обратно.

А он не мог вернуться обратно.

Не сейчас.

Не после этого поцелуя.

Не после того, что он пробудил в нем.

На мгновение он прижал ладонь к груди, пораженный болью в ней — резкой, незнакомой, человеческой.

— Инеж… — прошептал он пустому коридору.

А потом заставил себя идти вперед, к единственному месту, которого он не мог избежать. В кабинет Самира.