Цена выбора (гет)

Дамблдор сидел в тишине своего кабинета, глядя на серебристую поверхность Омута памяти. Воспоминания, переданные Лили, медленно растворялись, оставляя после себя ощущение холодной ясности. Он откинулся в кресле, переплетя пальцы, и позволил себе короткую, задумчивую улыбку.

Это было именно то, что он искал.

— Как минимум один крестраж Малфой сохранил для себя… — произнёс он вслух, будто проверяя звучание мысли. — Мудро. Неожиданно мудро для столь юного политика.

Фоукс тихо курлыкнул, словно соглашаясь. Дамблдор погладил феникса по крылу.

— Всегда иметь камень за пазухой… чем пригрозить, чем шантажировать, чем удержать Министерство в тонусе... Но кто же хранит такие вещи дома? Особенно когда в доме посторонние? Расти бы ему ещё и расти.

Он сокрушенно помолчал, глядя на огонь в камине. Лепестки пламени мягко отражалось в его глазах. Феникс снова курлыкнул.

— Да, ты прав. Опасно. Если дорастёт до уровня своего отца — с ним придётся считаться. А это… дополнительная переменная.

Он говорил спокойно, без злобы. Просто констатировал. Последний провал он не приписывал Люциусу — из тюрьмы много не накомандуешь. И если бы Грюм не потащил с собой излишне чувствительного Фрэнка… сейчас Малфой сидел бы в Азкабане, и вопрос был бы закрыт. Но судьба распорядилась иначе. Пока.

Сейчас его беспокоил другой человек. Северус Снейп.

Дамблдор нахмурился, но не сердито, а скорее, с лёгкой печалью учителя, который видит, как талантливый ученик идёт не туда.

— Даже если его послезнания во многом потеряли в цене после падения Волдеморта… он всё ещё знает слишком много. Слишком инициативен. И слишком плохо влияет на девочку.

Он вспомнил день рождения Алисы. Как Лили смотрела на Снейпа — не как на друга детства, не как на товарища. Там было что‑то другое. Глубже и опаснее.

— Неприятная помеха, — тихо сказал он, поглаживая бороду. — Очень неприятная. Но уязвимая.

Фоукс наклонил голову, будто спрашивая.

— Да, мой друг. Он влюблён в Лили. Это делает его уязвимым. А уязвимости… — Дамблдор вздохнул, но без сожаления. — Уязвимости можно использовать.

Он говорил об этои так же спокойно, как если бы рассуждал о шахматной партии. Не со злобой — с уверенностью человека, который знает, что делает правильный ход.

— Но всему своё время. Сейчас… — он поднялся, поправляя мантию. — Сейчас самое время вмешаться Бартемиусу.

Фоукс тихо вспорхнул на плечо, и Дамблдор улыбнулся ему.

— Мы ведь делаем это ради всеобщего блага.

*

В подземельях Мэнора воздух был неподвижным, как в хранилище древних реликвий. Северус работал молча. На каменном столе лежал гоблинский кинжал — длинный, узкий, с рунами, которые в обычном свете казались выцветшими. Он держал над лезвием флакон с густой тёмной жидкостью.

Первая капля крови василиска упала на металл. Лезвие впитало её мгновенно, без остатка.

Северус продолжал — размеренно, точно, будто выполнял давно отработанный ритуал. Капли исчезали одна за другой, и с каждой из них кинжал менялся. Рунные линии вспыхивали, становились ярче, металл светлел, приобретая ровный серебристый блеск.

Люциус стоял рядом, не вмешиваясь. Он наблюдал за превращением с вниманием коллекционера, который видит, как редчайший артефакт обретает истинную форму. В этом процессе было что‑то завораживающее: тёмная магия, древняя гоблинская работа, кровь существа, которого почти никто не видел живым.

Когда Северус закончил, кинжал уже не напоминал прежний. Он выглядел не новым, скорее, пробуждённым.

— Кольцо, — сказал Северус.

Люциус достал перстень. Перед тем как положить его на плиту, надел рукавицы из драконьей кожи. Он помнил, что произошло, когда он коснулся диадемы.

То ощущение не исчезло из памяти: резкая ясность, будто мысли выстроились в идеальный порядок; сила, которая не требовала усилий; уверенность, что мир поддаётся воле. Это было слишком ярко, чтобы забыть. И слишком опасно, чтобы повторять.

Перстень лёг на камень. Северус поднял кинжал.

Сильный удар. Металл встретился с оправой, и звук разнёсся по комнате — короткий и резкий, будто треснул лёд.

Перстень треснул.

Из расколотой оправы поднялся чёрный дым. Он не рассеивался, а тянулся вверх, словно его вытягивали за невидимую нить. Поток сгущался, собирался в одном месте, и постепенно в нём начали проступать очертания.

Линия подбородка, скулы, глаза...

Черты сложились в лицо, которое оба знали слишком хорошо. Холодный взгляд, сжатые губы, выражение ярости, застывшее так, будто его вырвали из последней секунды жизни. Затем —яростный крик, будто отпечаток агонии души, которая не хотела исчезать.

Лицо дрогнуло, словно потеряло опору.

Дым начал распадаться на тонкие струи, которые исчезали одна за другой. Через несколько секунд в воздухе не осталось ничего — ни формы, ни следа, только ощущение, что в комнате стало светлей, чем прежде.

Люциус почувствовал, как по коже пробежал холод. Не страх, скорее реакция на силу, которая не принадлежала живым.

Северус опустил кинжал.

Люциус снял рукавицы и посмотрел на расколовшийся перстень — а теперь просто безжизненные обломки. Поднял камень, сверкающий как черный бриллиант. Небольшой, на вид совершенно лишённый магии. С тусклыми, знаками Даров Смерти на отполированной временем поверхности.

Он перевернул камень между пальцами, оценивая форму, вес и строгие грани артефакта, который слишком долго считался легендой.

— Даже не верится, что это одна из величайших реликвий… — сказал он.

— Сила Даров Смерти не в красоте, — ответил Снейп. — Тот, кто соберёт все три, сможет встретиться со Смертью и вернуться. Я надеюсь, что она позволит мне это сделать.

Он замолчал. Во взгляде появилась тихая грусть, смешанная с надеждой. Мысль о том, что скоро ему придётся уйти, давила тяжело. Если их план не сработает, или если Смерть не сочтёт его просьбу достойной внимания, Лили снова останется одна.