Не покидай Мэнгроув Плейс (джен)

* * *

Енот — такой же коренной исконный житель Северной Америки, как краснокожий индеец. Он, как мало кто из лесных обитателей, приспособился к выживанию рядом с человеком — даже в современных мегаполисах, деля городские помойки с воронами и крысами. Но всё равно каждый кусочек добытой еды он старается прополоскать, на то он и енот-полоскун.

Он может казаться милым, забавным и туповатым, но это такая же маска, какую он носит на своей раскрашенной в чёрное и белое острой мордочке.

Недаром Гамбо, зверю-трикстеру, зверю-оборотню посвящено столько негритянских и индейских преданий.

* * *

На сей раз Зак отправляется на кухню вместе со Стивом, он слишком взбудоражен, чтобы терпеливо сносить неминуемые едкие нападки Лу, сокрушённого их совместной недогадливостью. Зак не сомневается, что Лу подберёт для «недогадливости» иное слово.

— Кухня — постоянное место дислокации Феликса? — уточняет он.

Стив оборачивается к нему с вымученной улыбкой. Он тоже сразу как-то сник.

— В кухне его миска, лежанка, оттуда его не гонят, а, наоборот, балуют, — рассудительно отзывается он. — Но на самом деле Феликс подолгу исчезает там, — он указывает на узкое окно, мимо которого они проходят.

За окном — ночь, полная пения птиц, насекомых и лягушек, полная таинственных смертей и зарождения новых жизней, к чему и призывает исступлённый птичий и прочий хор.

— Его настоящий дом — болото и мангры. Возможно, туда он уже и отправился. К своей подружке. Так что мы можем вовсе не найти его, — Стив коротко вздыхает. — Мисс Филипс будет в отчаянии.

— В ярости, лучше скажите, — с неприметной усмешкой поправляет Зак.

Но енот всё же оказывается на кухне: свернулся калачиком на своей лежанке, сделанной из плетёной корзины и куска старого пухового одеяла. Он вскидывает мордочку в чёрной маске, заслышав шаги людей, его лукавые глаза щурятся от включённого Стивом света.

— Пойдём, приятель, нам нужна твоя помощь в расследовании, — непреклонно заявляет Стив, подхватывая зверька на руки. — Давай, давай.

— Но это действительно не ищейка, не знаю, что выдумывает Лу, — ворчит Зак, догоняя их. — Даже не собака. Полудикое лесное животное. Невозможно убедить его отправиться на поиски входа в этот ваш… лабиринт. Он, кстати, мог самостоятельно найти вход, собравшись поохотиться на мышей. Возможно, где-то в стене просто есть щель между рассохшимися досками. Мы попусту тратим время. Надо дождаться наступления утра и методично обследовать сам лабиринт изнутри. А также каждую комнату.

— Но мисс Филипс считает, что Феликс может помочь прямо сейчас, — прерывает его Стив. Похоже, он вовсе не слушает рассуждений главы детективного агентства Пембертонов. — Давно ли она работает на вас? — выпаливает он вдруг.

Вот совершенно неуместный вопрос при сложившихся обстоятельствах.

— Не так давно, — Зак понимает, что честнее было бы рассказать ему сейчас всю правду о «мисс Филипс», чтобы бедолага не тешился ложными надеждами, но у него не поворачивается язык.

Безусловно, Стив исподволь пытается выведать, какие отношения связывают босса и «помощницу». Безумие, просто безумие. Начёрта Лу вшил свои треклятые сиськи, они только сбивают всех с толку!

— Мы вместе учились в школе, — с глубоким вздохом поясняет Зак. — Лу была сиротой, переехала с Севера к своей одинокой тётке, которая стала её опекуншей после смерти родителей. Экстравагантность Лу… мешала… э-э… установлению здоровых социальных связей с остальными учениками… и я… э-э… помогал этой адаптации, как мог.

— Вы были столпом общества, — уверенно подсказывает Стив, покосившись на него.

— Воплощением респектабельности, — кисло улыбается Зак. — Все стремились со мной общаться, ну, знаете, как это бывает у подростков, так что наши взаимоотношения оказались для Лу полезными, — он старательно избегает любых гендерных определений в отношении «мисс Филипс».

Поворот коридора — и они видят Лу. Тот распластался по стене, как Человек-Паук, он то встаёт на цыпочки, вытянувшись стрункой, то порывисто опускается на корточки, исследуя лабиринт снаружи, подол его сорочки развевается, кудри рассыпались по спине. Даже нелепые кроссовки на длинных ногах не уродуют его.

Засранец. Надо же, влюбил в себя наследника состояния Монтгомери! Чёртовы сиськи! Зак старается на них не смотреть.

— Вы где застряли?! — с негодованием кидается Лу им навстречу, и тут же голос его смягчается: — Ага, Феликс! Давай, иди же сюда, красавчик, и покажи нам, дуракам, где ты вошёл в эту ловушку, не то мы будем рыскать тут не меньше недели.

Он пригибается и вслед за резво устремившимся в проход енотом пропадает в лабиринте, прежде чем Зак успевает хоть слово вымолвить. Перед ним мелькает подол откровенно грязной сорочки, смуглые лодыжки, пыльные кроссовки… и… всё?!

Да что же это такое?!

— Лу! — свирепо гаркает он, согнувшись, чтобы тоже залезть в дыру. — К дьяволу! Мы за тобой!

— Идиоты! — доносится сердитый голос Лу уже будто бы откуда-то издалека, но в нём слышится и явственное облегчение.

Проход довольно узок для нехуденького Зака, так что идти приходится боком, но хотя бы не скрючившись, как он опасался. И ход этот ничем не захламлён, просто затянут кое-где паутиной, а в воздух от их шагов поднимается слежавшаяся за десятилетия пыль. Над стенами поработали жуки-древоточцы. В луче фонаря впереди мелькает сорочка Лу, позади раздаётся сухое покашливание Стива. У самого Зака отчаянно першит в горле. Да уж, аллергикам тут не место!

Поворот. Ещё поворот. Ещё. Зак перестаёт ориентироваться. У него вообще плоховато с пространственным мышлением. Им стоило бы прихватить волшебный клубочек или оставлять за собой хлебные крошки, как в старинной сказке. Чёртов енот, возможно, просто морочит им головы! Нравится ему это, вот и…

Лу внезапно замирает на месте и вскидывает руку — ни дать ни взять, леди Свобода. Зак понятия не имеет, где они сейчас находятся, но, судя по тому, сколько времени прошло с начала их похода, уже в противоположном крыле дома. Со спальнями старого хозяина, Белинды, Стива по одну сторону от короткой перекладины буквы Н и комнатами Конни и близнецов — по другую. Две спальни пустуют, одна из них когда-то принадлежала несчастной учительнице.

Пока Зак напряжённо гадает, куда именно они свернули, и чья комната сейчас расположена за стеной, его догоняет запыхавшийся Стив, и теперь они молча стоят, шаря вокруг лучами фонариков и сдерживая дыхание, чтобы не закашляться. В почти полной тишине явственно слышится бормотание. Странное, приглушённое, на два голоса — мужской и женский. Но кто бы это мог быть? На телевизор непохоже. Звучат знакомые позывные «Радио Чарльстон». Это радиоприёмник!

Они стоят возле спальни старого хозяина особняка Роджера Монтгомери!

Лучи фонариков скользят вниз, где сидит, сверкая глазами, Феликс. Бросив последний, весьма саркастический взгляд на столпившихся позади него озадаченных людей, он разворачивается и просовывает лапу в обнаружившуюся у пола щель. Лу так же мгновенно гасит фонарь, свирепым жестом велев остальным сделать то же самое.

Так что Зак ничего больше не успевает рассмотреть. Теперь только тусклая полоска света попадает в тёмный проход из щели, возле которой старательно пыхтит и повизгивает енот.

— Я слышу, слышу, — раздаётся за стеной добродушное ворчание женщины, а вслед за ним — скрежет отодвигаемой мебели. — Куда ты запропастился, дурачок? Заблудился? Зачем убежал туда? Сам виноват. Захотел мышей ловить, когда тебя здесь кормят!

От этого ласкового воркования по спине Зака пробегает необъяснимая ледяная дрожь. Он вдруг вспоминает, что ни у кого из них нет при себе оружия. Повернув голову, он встречается потрясённым взглядом со Стивом, а Лу оборачивается к ним, приложив палец к губам.

Феликс тем временем продолжает энергично, как в нору, протискиваться в расширяющуюся щель под дверью, внезапно обрисовавшейся в стене тонкими полосками света. Он проскальзывает внутрь спальни, не обращая больше ни малейшего внимания на своих спутников.

А потом Зак с оборвавшимся сердцем видит, как Лу Филипс проворно и без колебаний вставляет носок своей кроссовки в ту же щель и на счёт «раз-два-три» исчезает вслед за енотом.

Не забыв аккуратно прикрыть дверь за собой.

* * *

После пыльного лабиринта, через который они только что прошли, воздух в комнате кажется свежим, хоть и пропитан запахом лекарств. Но окно, затянутое москитной сеткой, Лу впервые видит распахнутым настежь. Он вдруг понимает, что сиделка, скорее всего, проветривает спальню именно по ночам. Он не пытается ничего анализировать, задавать самому себе вопросы, строить предположения и делать умозаключения. Он только смотрит — смотрит во все глаза, впитывая каждую деталь в свете одинокой лампы на прикроватном столике.

Вот Феликс — радостно хрустит чем-то вкусным, зажав лакомство в передних лапках.

Вот грузная бесформенная фигура сиделки — без чепца, с неопрятно заколотыми седоватыми волосами. Она окаменела от изумления, вскинув правую руку к пышной груди под складками форменного платья.

Вот иссохший, как мумия, старик на кровати: он не лежит, а полусидит во взбитых подушках, его измождённое тело обтянуто ночной сорочкой, большой крючковатый нос напоминает клюв хищной птицы, рот провалился. Но глаза — светлые глаза Монтгомери блестят ярко и лихорадочно, когда он произносит:

— Ты пришла! Сара Мэй!

Он протягивает к застывшему у потайного хода Лу свою костистую руку и повторяет, твердит как заведённый:

— Наконец-то! Ты пришла. Ты пришла! О, я знал! Знал, что ты придёшь перед тем, как я умру, чтобы я мог в последний раз взглянуть на тебя! Моя Сара Мэй!

С его сухих губ срываются странные хриплые звуки, и Лу в ужасе понимает, что это рыдания, бесслёзные и горькие.

— Знаешь, я сделал всё это ради тебя… уничтожил тех, кто нас разлучил, — бормочет Роджер, задыхаясь, и ворочается на постели, пытаясь, кажется, спустить босые ноги на пол. — Чтобы ты была довольна. Подойди же ко мне!

Силы покидают его, и он снова обмякает в рыхлых подушках.

— Я даже принёс жертву… чтобы всё удалось… эту дурочку… — в уголках его тонких губ проступает слюна, — велел Софи… велел…

Его рука, похожая на птичью лапу со скрюченными пальцами-когтями, бессильно падает на постель.

— Скажи мне, — умоляет он, и Лу не может оторвать взгляда от его глубоко запавших, тускнеющих глаз, — скажи же мне, что ты простила меня… Сара Мэй!

Лу и сам едва дышит. Он чувствует такую острую боль в сердце, словно лопнул, прорвался огромный нарыв, и слова правды вылились наружу, подобно гною.

— Я… тебя… любил… всегда, — из последних сил шепчет Роджер Монтгомери. — Я отомстил за тебя… за нас. Ты простишь меня?

— Да, — судорожно сглотнув, медленно произносит Лу и делает шаг вперёд. — Я тебя прощаю.

С запёкшихся губ старика срывается тихий торжествующий вскрик, глаза наконец закрываются, а потом слышатся всё затухающие вздохи и бульканье.

Лу рывком оборачивается к двери потайного хода, откуда, не выдержав, вываливаются Зак и Стив, и резко бросает:

— Срочно звоните в больницу! Пусть сюда доставят Виктора и Шерри. На «скорой». Роджер Монтгомери умирает.

И тут сиделка, на которую никто не обращает внимания, будто её и нет в комнате, начинает отчаянно рыдать.

* * *

Смерть всегда хохочет, блестя оскалом черепа.

Смерть знает, как коротка жизнь. Как она быстротечна. Проживите её, смеясь и пируя, в любовных утехах, не отказывайте себе ни в чём, ведь каждый миг жизни лишь приближает вас к могиле.

К трупным червям, к миру мёртвых.

Кто же встретит вас там, на пороге? Тот, кто ждал вас — высокий, красивый, он протянет вам руку с улыбкой. Его улыбка — вечный оскал черепа.

Это Барон Самеди, Барон Суббота, могущественнейший Лоа. Не бойтесь его, он всегда рядом с вами, как и сама смерть. Он придёт к ребёнку, к старику, к солдату, к блуднице и монахине, к императору и нищему. Его поступь легка, но неотвратима.

Слышите? Он идёт. Он здесь. Если сегодня он прошёл мимо, то завтра непременно постучится в вашу дверь.

Ждите его. И не бойтесь.