Знакомьтесь, Каз Блэк (гет)

Музыка из залы по-прежнему слабо звучала в ушах Каза — затухающие скрипки, отдающийся эхом от мраморных коридоров смех, — но ничто из этого не достигало до него.

Его сознание по-прежнему находилось в зале.

По-прежнему чувствуя поцелуй, который ему не следовало брать.

По-прежнему чувствуя тепло девушки, которую он никогда не сможет сохранить.

По-прежнему слыша ее сломленный голос, когда она умоляла его не уходить.

Его трость тихо стучала с каждым обдуманным шагом, отдаваясь эхом словно обратный отсчет.

Обратный отсчет к той части себя, которую он не мог избежать.

Обратный отсчет к правде, от которой он не мог больше убегать.

Он двигался по тускло освещенным коридорам, пока не дошел до кабинета Самира.

Свет ламп мерцал на полках с контрактами и картами, тени вытягивались по всей комнате. Самир сидел за своим столом, изможденный, его глаза были полны тревоги. Огонь тихо трещал, отбрасывая беспокойное свечение на его лицо.

Каз остановился в дверях.

На мгновение — только на мгновение — он хотел иметь возможность развернуться, пойти обратно в залу и притвориться, будто он кто-то другой.

Кто-то, кто может остаться.

Кто-то, кто может выбрать ее.

Кто-то, кто не был проклят помнить только мгновение своей смерти.

Но боль в груди напоминала ему о правде.

Он не был этим человеком.

И никогда не будет.

Он шагнул внутрь.

И они были не одни.

Из боковой двери появился Пекка Роллинс, его кольца блестели в свете огня, улыбка была острой и ядовитой.

— Какой вечер, — протянул Пекка. — Твоя вечеринка впечатляет, Самир. Жаль, она омрачена кое-чьим обществом.

Его взгляд метнулся к Казу, сочась презрением.

Каз стиснул челюсть — не из-за оскорбления, а из-за выбора времени.

У него не осталось терпения.

Не этим вечером.

Не после того, как он ушел от единственного тепла, что чувствовал за столетия.

Челюсть Самира напряглась.

— Что ты здесь делаешь, Пекка?

Пекка раскинул руки, изображая невинность.

— Дело, Самир. Всегда дело. Ты стал осторожным, а осторожность убивает прибыль. Я здесь, чтобы напомнить тебе, что империи не ждут сентиментов.

Трость Каза ударила по полу — отрывистый резкий звук, который разрезал комнату словно клинок.

Воцарилось молчание.

Он шагнул вперед, его тень упала на обоих мужчин. Его голос был тихим, неторопливым — и холоднее, чем был за несколько месяцев.

— Ты говоришь о прибыли. Ты говоришь о предательстве. Но в конечном итоге ничто не спасет тебя.

Пекка усмехнулся, готовый к насмешке, но взгляд Каза удержал его — непоколебимый, древний, а теперь еще обостренный разбитым сердцем.

Губы Каза слегка изогнулись, почти позабавленно.

— Твои корабли, твои контракты, всё теперь принадлежит мне…

Он сделал паузу.

— …даже твой сын.

Слова упали в комнате словно камень.

Дыхание Самира прервалось.

Улыбка Пекки дрогнула, его бравада треснула.

Каз наклонился ближе, его голос упал до шепота, который нес тяжесть неизбежности — обнаженная грань человека, который только что оторвал от себя единственное, чего он желал.

— Ты думал, что можешь обмануть конец, Пекка. Ты думал, что можешь обмануть меня. Но вот я здесь.

Кольца Пекки дрожали на его руке. Впервые он выглядел испуганным.

Каз не испытывал ни малейшего удовлетворения, которое испытал бы раньше.

Никакого холодного торжества.

Никакой праведной неизбежности.

Только эхо поцелуя, который ему не следовало брать.

Только боль выбора, который он не мог исправить.

Только память о холодной воде гавани и о мальчике, который умер в одиночестве.

Его голос, когда он снова заговорил, был ровным, но под ним струился поток чего-то обнаженного, чего-то потрепанного.

— Ты построил свою империю на спинах людей, которых ты предал, — сказал Каз. — Ты считал себя неприкосновенным. Но всё заканчивается, Пекка. Всё.

Пекка тяжело сглотнул, его бравада соскользнула, точно слишком тяжелая маска.

— Ты не знаешь, что делаешь, — прохрипел он. — Ты не понимаешь, что начинаешь.

Каз шагнул ближе, свет огня выхватывал край его пальто, отбрасывая его тень по полу.

— Я понимаю больше, чем ты думаешь.

Он понимал.

Он понимал завершения.

Он понимал потерю.

Он понимал, чего стоит уйти от того, что ты желаешь, того, чего никогда не сможешь иметь.

Он понимал проклятие помнить только мгновение своей смерти.

И это понимание обостряло каждое слово.

— Ты достаточно долго убегал от своих долгов, — сказал Каз. — Этим вечером настало время их оплатить.

Дыхание Пекки прервалось.

— Если ты прикоснулся к моему мальчику…

Каз оборвал его единственной тихой фразой:

— Мне не пришлось.

Он опустил руку в карман пиджака и достал стопку бумаг — контрактов, гроссбухов, доказательство предательств Пекки. Он положил их на стол Самира с рассчитанной точностью, каждая страница — гвоздь в гроб Пекки, который он сам себе построил.

А потом он достал маленького потрепанного игрушечного льва.

Пекка, спотыкаясь, отступил, словно от удара.

— Нет… нет, ты не…

Голос Каза был спокойным, почти мягким.

— Иди на кладбище. Если поторопишься, можешь спасти его.

Пекка подскочил.

Он не ждал позволения.

Он не спорил.

Он не угрожал.

Он бежал — кольца позвякивали, дыхание было прерывистым, шаги эхом отдавались по коридору, — словно человек, который убегает от собственной тени.

Каз смотрел, как он уходит, игрушечный лев по-прежнему лежал на столе, свет огня мерцал на его выцветшей гриве.

Самир испустил дрожащий выдох, опустившись в кресло.

— Ты же не… ты не в самом деле…

— Нет, — спокойно ответил Каз. — Я никогда не прикасался к мальчику.

Плечи Самира облегченно опустились.

Каз продолжил тихим отстраненным голосом, словно говоря откуда-то издалека.

— Игрушка была догадкой. Символом. Достаточным, чтобы заставить его поверить. Достаточным, чтобы заставить его бежать. На кладбище он не найдет могилы. Только городскую стражу. Они арестуют его прежде, чем рассветет.

Самир медленно кивнул, поглощая правду.

— Ты пощадил его.

Каз не ответил.

Потому что слово «пощадил» чувствовалось неправильным на его языке.

Слишком мягким.

Слишком человеческим.

Он действовал по необходимости.

По неизбежности.

По холодной логике завершений.

Но под этим…

Под тенью, которой он всегда был…

Что-то еще направляло его руку.

Что-то, что он не хотел называть.

Что-то, с чем он не знал, как обращаться.

Самир изучал его, сузив глаза со смесью страха и понимания.

— Ты меняешься.

Челюсть Каза напряглась.

— Нет.

Но отрицание прозвучало неискренне.

Самир наклонился вперед.

— Ты ушел от нее.

Каз застыл.

Голос Самира смягчился, но только слегка.

— Я видел, как ты покинул залу. Я видел твое лицо.

Каз ничего не сказал.

Поскольку что он мог сказать?

Что он ушел от единственного тепла, что когда-либо чувствовал?

Что поцелуй всё еще горел на его губах?

Что уход от нее ощущался так, словно он вырвал часть себя, о существовании которой даже не подозревал?

Что впервые за столетия он хотел быть большим, чем Смерть?

Взгляд Самира стал резче.

— Чем бы ты ни был… Чем бы ты не считал обязанным быть… ты не настолько абсолютен, как думаешь.

Пальцы Каза стиснули набалдашник трости.

Он хотел отрицать это.

Он хотел отступить в холодную уверенность, которую всегда знал.

Он хотел быть тенью, неизбежностью, концом.

Но он всё еще чувствовал ее ладонь в своей.

Всё еще ощущал ее поцелуй.

Всё еще слышал, как прерывается ее голос, когда она шептала его имя.

Он отвернулся, не в состоянии выносить тяжесть испытующего взгляда Самира.

— Мне надо закончить работу, — тихо произнес он.

Самир не остановил его.

Каз шагнул к двери, свет огня мерцал на его спине, его тень далеко растянулась позади него.

Он остановился на пороге.

На мгновение — лишь на мгновение — он позволил себе почувствовать это.

Боль.

Желание.

Трещину внутри него, которая расширялась с каждым вдохом.

А потом он подавил всё.

Он шагнул в коридор, поглощенный темнотой и далеким эхо смеющихся гостей.

И впервые за свое существование Каз Блэк — воплощенная Смерть — ушел не потому, что он должен был…

…а потому что боялся того, чем он мог стать, если останется.