Знакомьтесь, Каз Блэк (гет)

Противостояние с Пеккой Роллинсом опустошило Самира.

Кабинет за спиной чувствовался могилой — всё еще наполненный тенью присутствия Каза, всё еще наполненный эхом всего, что ни один из них не произнес вслух. Самир медленно шел по коридору — каждый шаг осторожный, словно он нес внутри нечто хрупкое. Потому что так оно и было.

Боль Каза.

Самообладание Каза.

Невозможная, причиняющая боль любовь Каза к его дочери.

Он видел всё это — то, как Каз ушел из залы, то, как он избегал взгляда Инеж, то, как он двигался, как человек, который уже скорбит. И впервые Самиру захотелось, чтобы жизнь была добрее к нему. Добрее к мальчику, который утонул в гавани. Добрее к душе, обреченной идти в одиночестве. Добрее к мужчине, который вопреки всем шансам научился любить его дочь.

Если бы всё было иначе…

Если бы Каз был человеком, а не Смертью…

Самир был бы благодарен — почел бы честью — за то, что такой как он, заботится об Инеж.

Но судьба не была добра.

И этим вечером она будет еще более жестокой.

Этим вечером Каз должен забрать его.

Наверху лестницы Самир остановился. Музыка из залы поднималась к нему — яркая, ничего не замечающая, болезненно живая. Он поправил пиджак, расправил манжеты, поднял подбородок.

Пора.

Когда он вошел в комнату, вокруг него взорвались аплодисменты. Люстры сияли над головой словно созвездия. Мраморный пол блестел под завихряющимися платьями и начищенной обувью. Музыканты остановились посреди мелодии, почтительно повернувшись к нему. Самир двигался через толпу со спокойным достоинством, принимая объятия и наилучшие пожелания. Но его глаза искали только одно лицо — и нашли ее.

Инеж стояла примерно в центре комнаты, сияющая в синем шелке, ее шаль мерцала словно звездный свет. Но улыбка не касалась глаз. Ее поза была напряженной, дыхание неровным. Она пыталась оставаться в настоящем, но Самир видел в ее мыслях тень другого.

Каза.

Грудь Самира стиснуло. Проходя, он мягко коснулся ее руки — утешение, в которое ни тот, ни другой не верил до конца.

Подошел слуга.

— Время для вашего тоста, сэр.

Самир кивнул и шагнул на небольшую сцену. В комнате тут же воцарилась тишина. Он поднял бокал.

— Какая ночь, — тихо начал он. — Правда… какая восхитительная ночь.

Его взгляд скользил по комнате — друзья, коллеги, старые соперники, люди, которые сформировали его жизнь в большом и малом.

— Каждое лицо, которое я вижу — это воспоминание. Не все они идеальны — жизнь не бывает идеальной. У нас были взлеты и падения, бури и затишья… но мы здесь. Вместе. И сегодня вы все мои.

По толпе пробежал тихий смех.

Он нашел взглядом Инеж, и на мгновение его голос едва не прервался.

— Я собираюсь нарушить традицию, — сказал он, взяв себя в руки, — и сказать вам, какое желание я загадал.

Все подались вперед.

— Я желаю, чтобы у каждого из вас была такая же счастливая жизнь, какую прожил я. Жизнь, полная любви, цели, утр, когда просыпаешься и думаешь: «Я больше ничего не хочу».

Его голос стал громче.

— Шестьдесят пять лет… разве не пролетели они в мгновение ока?

Поднялись аплодисменты — теплые, оглушительные, окрашенные чувством. Самир улыбнулся, хотя и дрожащей улыбкой.

Он сошел со сцены, и Инеж уже шла к нему.

— Потанцуй со мной, папа, — тихо произнесла она.

Ее голос был ровным, но мысли находились не здесь, уплывая к мужчине, о котором она не могла перестать думать. Самир видел по тому, как прерывалось ее дыхание, по тому, как дрожали ее пальцы, когда она взяла его руку.

Он повел ее в центр зала. Их шаги были легкими и знакомыми, но он чувствовал напряжение в ее плечах, то, как она цеплялась за него, словно пытаясь остаться на твердой почве.

Он притянул ее ближе.

— Моя милая девочка, — пробормотал он. — Посмотри на меня.

Она подняла взгляд, и беспокойство в ее глазах едва не уничтожило его.

— Ты молчаливый сегодня, — прошептала она.

Он провел большим пальцем по ее костяшкам.

— Просто… благодарен.

— За что?

— За тебя. Всегда за тебя.

Ее глаза мерцали.

Он вел ее в медленном повороте, ровно и нежно.

— Ты лучшее, что я сделал за всю жизнь. Лучшая часть каждого прожитого мной дня.

— Папа… — ее голос сорвался.

— Никаких слез сегодня, — прошептал он. — Не из-за меня.

— Но ты… — она замолчала, не в состоянии договорить.

Он положил ладонь ей на щеку, его рука дрожала.

— Всё будет хорошо, Инеж. Обещаю.

Она прижалась к его ладони.

— Я просто… У меня ощущение, будто что-то не так.

Он поцеловал ее в лоб.

— Всё хорошо, сердце мое. Ты глубоко чувствуешь — это твой дар. Но послушай меня. Тебе не надо беспокоиться обо мне. Не сегодня. И никогда.

— Я не могу не беспокоиться.

— Знаю, — его улыбка была нежной, страдающей. — Но я хочу, чтобы ты жила без страха. Чтобы не несла мое бремя. Ты подарила мне больше радости, чем заслуживает любой мужчина.

Она быстро заморгала, борясь со слезами.

Он держал ее в руках, запоминая.

— Я ни о чем не жалею, Инеж. Ни о чем. Моя жизнь была полна — благодаря тебе. Потому что я стал твоим отцом.

Ее дыхание прервалось, и она положила голову ему на плечо.

— Ты мое сердце, — прошептал он. — Моя гордость. Мой мир. И что бы ни случилось дальше… помни: я счастлив. По-настоящему. Я не желаю больше ничего.

Она закрыла глаза, позволив словам укорениться в душе.

Долгое мгновение спустя Самир снова заговорил — мягко, осторожно:

— Инеж… скажи мне кое-что. Это беспокойство в тебе… оно о нем?

Она слегка напряглась.

— Папа…

— Всё хорошо, — пробормотал он. — Можешь рассказать мне.

Ее голос был едва слышен.

— Не знаю, что со мной происходит. Я не могу перестать думать о нем. Даже когда пытаюсь.

Сердце Самира сжалось.

Она тяжело сглотнула.

— Думаю… Думаю, я люблю его.

Самир на мгновение закрыл глаза — скорбь и нежность заполнили его в одинаковой степени.

— О, моя милая девочка, — прошептал он. — Конечно, любишь.

Когда музыка стихла, он снова поцеловал ее в лоб.

— Ты мое величайшее благословение, — прошептал он.

— А ты — мое, — выдохнула она.

Прежде чем она успела сказать что-то еще, над имением взорвался первый фейерверк — золотой цветок, отразившийся в канале внизу. Гости ахнули и потянулись к веранде восторженными компаниями.

Самир не смотрел на небо.

Он смотрел на свою дочь.

Ее лицо светилось в меняющихся цветах — золотом, красном, серебряном, — но улыбка была слабой, натянутой на беспокойство, которое она больше не могла скрывать. Она стояла близко к нему, ее рука по-прежнему в его, ее мысли по-прежнему сплетались вокруг мужчины, которого она не понимала. Грудь Самира стиснуло.

Он только что держал ее в руках, сказал ей, что она его сердце, сказал ей, что ни о чем не жалеет — и всё же он видел боль в ее глазах, страх, который она не понимала, тоску, которой она не могла дать имя.

Он хотел бы быть в состоянии защитить ее.

Он хотел бы быть в состоянии дать ей больше времени.

Он хотел бы быть в состоянии сказать ей правду.

Но правда сломила бы ее.

Так что вместо этого он запоминал ее — то, как фейерверк раскрашивает ее светом, то, как ее шаль мерцает, словно звездный свет, то, как она стоит, расправив плечи, даже когда ее сердце дрожит.

Он запоминал ее, поскольку знал, что видит ее так в последний раз.

На другой стороне комнаты Каз оставался на одном месте — в дверях на веранду, наполовину в тени, наполовину в лунном свете. Фейерверк освещал его резкими мимолетными вспышками: силуэт, вырезанный из ночи, фигура, пойманная между тенью и пламенем.

Он не шевелился.

Он только смотрел.

Смотрел на Инеж.

Смотрел на Самира.

Смотрел на то, как небо взрывается цветом.

И каждая вспышка света глубже врезалась в него — напоминание о том, от чего он ушел, чего он не мог никогда получить, что он собирался взять.

Золотой фейерверк взорвался над головой, и на мгновение свет полностью выхватил лицо Каза. И Самир увидел его.

Скорбь.

Тоска.

Тихое опустошение человека, который наконец научился чувствовать… только для того, чтобы в ту же ночь потерять всё, что ему было дорого.

Дыхание Самира прервалось.

Наблюдая за ним — застывшим, дрожащим, рассыпающимся, — Самир хотел бы взять назад каждое резкое слово, которое он произнес.

Хотел бы иметь возможность сказать Казу, что понимает.

Хотел бы иметь возможность сказать ему, что благодарен.

Но момент ушел.

Фейерверк грохотал над головой, заглушая музыку, смех, мир.

И в мгновения тишины между взрывами Каз слышал только одно:

Эхо тоста Самира.

Эхо смеха Инеж, исчезающей из его объятий.

Эхо выбора, который он еще не сделал —

и сердца, на которое, он боялся, он не мог претендовать.