Наследие Масок (джен)

Место: Абстрактное пространство, напоминающее Плачущую Иву и озеро — место, где тень прошлого была особенно густой.

Джеймс Поттер появился первым. Таким, каким его запомнили: молодой, ухоженный, с озорными глазами и уверенной, чуть развязной улыбкой. В его позе читалась лёгкая победа сама по себе, как будто мир принадлежал ему по праву рождения.

— Падаван! — он раскинул руки, ожидая привычного толчка в плечо, смеха, возни.

Наш Сириус вышел из тени. Он не постарел — время в этих метафизических пространствах условно. Но он был тяжёлым. От него веяло не бунтарской энергией, а холодной, отстранённой усталостью, как от судьи, вынесшего себе приговор.

Улыбка на лице Джеймса померкла. Он опустил руки.

— Сириус? Что с тобой? Ты выглядишь так, будто на тебя взвалили всё Министерство. Или... — он попытался шутить, — Снейп наконец-то нашёл заклинание, которое лишило тебя чувства юмора?

Наш Сириус не ответил на шутку. Он медленно подошёл и остановился в двух шагах. Его взгляд был не на лице Джеймса, а где-то за ним, как будто он видел не человека, а последствия его поступков.

— Джеймс, — его голос был тихим и хриплым. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Я должен был сказать это давно.

Джеймс нахмурился, почувствовав сквозняк настоящей серьёзности. — Говори. Что случилось?

— Я был тенью, — начал Сириус, и каждое слово падало, как камень. — Твоей тенью. И в этом была моя вина. Я так хотел быть частью твоего света, что позволил ему ослепить себя. Я не останавливал тебя. Никогда.

— Останавливать? От чего? — Джеймс искренне не понимал. Его картина мира была простой и ясной.

— От нас, — Сириус посмотрел ему прямо в глаза. — Мы не были героями, Джеймс. Мы были сворой заносчивых хулиганов. И я... я был худшим из нас. Потому что ты, по крайней мере, верил в свою правоту. А я... я просто получал удовольствие. Я знал, что это неправильно, и мне было всё равно.

Джеймс замер. Его лицо стало напряжённым.

— Ты о Снейпе? Опять? Сириус, это же были просто...

— Нет. — Сириус перебил его с такой силой, что Джеймс отступил на шаг. — Не говори «просто». Не приуменьшай. Это было зло. Хладнокровное, расчётливое зло. И я его совершил. Я направил его к Люпину в ночь полнолуния. Я хотел, чтобы с ним что-то случилось. Я хотел, чтобы его покалечили. Это была не шутка. Это было покушение на убийство.

В воздухе повисла гробовая тишина. Уверенная маска с лица Джеймса спала, обнажив растерянность.

— Ты... ты не мог...

— Мог. И сделал. И ты знаешь, что самое ужасное? — Сириус подошёл ещё ближе, и его шёпот был страшнее крика. — Ты бы меня не остановил. Если бы узнал, ты бы, может, и покрутил у виска, но в глубине души... ты бы восхитился. «О, Сириус, какой отчаянный поступок!». И в этом наша общая вина. Мы создали друг для друга мир, где любая жестокость была дозволена, если она выглядела круто.

Джеймс Поттер молчал. Он смотрел на своего лучшего друга и не видел в нём того парня, с которым носился по коридорам Хогвартса. Он видел незнакомца, несущего в себе чудовище, которое они вместе вскормили.

— Я... я стал лучше, — наконец, выдохнул Джеймс, и в его голосе прозвучала мольба. — Для Лили. Я изменился.

— Возможно, — согласился Сириус без тени утешения. — Но я-то нет. Я так и остался тем ублюдком, каким был в Хогвартсе. Просто мне потребовалась смерть тебя и Лили и двенадцать лет в Азкабане, чтобы наконец это увидеть. И прости... но твоя смерть не сделала тебя святым. Она просто остановила тебя на пике. Ты не успел стать тем, кем мог бы. А я — успел.

Он повернулся и стал уходить. Его силуэт растворялся в серой дымке этого не- места.

— Сириус! — крикнул ему вслед Джеймс. В его голосе не было злости. Была боль. Боль от того, что его идеальная, залитая солнцем юность оказалась миражом, который он сам для себя создал. — Мы были братьями!

Наш Сириус остановился. На мгновение его спина выдала всю неподъёмную тяжесть прожитых лет.

— Мы были соучастниками, Джеймс, — прозвучал его окончательный приговор. — И я понес своё наказание. Прощай.

Джеймс Поттер остался один. Впервые за всю свою жизнь — и смерть — он почувствовал себя абсолютно, пронзительно одиноким. Его легенда, его братство, его правота — всё рассыпалось в прах под тяжестью одной- единственной, неприкрашенной правды.

А наш Сириус шёл вперёд, не оглядываясь. Он только что убил последнего идола в своём личном пантеоне. И теперь его одиночество было окончательным и... чистым.