Бен 10: Генезис Омнитрикса (джен)

ПОДГЛАВА № 01: КИНЕТИЧЕСКИЙ БАРЬЕР И ОТНОСИТЕЛЬНОЕ ЗАМКНУТОЕ ВРЕМЯ

«Скорость — это не перемещение в пространстве. Это изоляция от мира. На скорости в один Мах ты перестаешь слышать чужие крики; на скорости в пять Махов ты перестаешь верить, что живые существа умеют двигаться». — «Кинетика и релятивизм био-матриц», архив академического корпуса Галвана, том VIII, 1991 г.

Густая резиновая гарь от раскаленного протектора кемпера перемешивалась с сухим зноем одиннадцатого часа. На самом срезе открытой боковой двери «Ржавого Ведра» воздух не просто нагрелся до двадцати шести градусов — он имел тяжелый, шершавый вес, прижимавший выбеленную кварцевую пыль к порогу.

Пальцы Бена на левой ноге судорожно подогнулись внутри стоптанного кеда, цепляясь за теплый, растрескавшийся уплотнитель. В сорока сантиметрах ниже, за срезом подножки, начиналась гравийная насыпь железнодорожного перегона. Гранитные камни отбрасывали вверх такой плотный термический шлейф, что далекие орегонские сосны на противоположной стороне путей казались зыбким, колышущимся маревом.

В салоне за спиной дребезжал забитый пылью кондиционер. Вытяжка гоняла по кругу въевшуюся в обшивку гамму: горечь изопропилового спирта, вытекшего из регенерационного геля, чад прогорклого свиного жира от уттренних сосисок и тяжелый дух остывающего армейского цикория.

Левая рука Бена, прижатая к ребрам, горела под слоем свежей хлопковой марли. Вчерашний остеопорозный износ от формы Алмаза еще отзывался в лучевой кости глубоким, сухим зудом — сукровица присохла к бинту, и любое движение плеча натягивало эпителий, содирая тонкую пленку заживающей плоти. Но правой рукой Бен намертво фиксировал вынесенный вперед циферблат Омнитрикса. Зуд под марлей вытеснялся другим импульсом — лихорадочным, трепетным азартом, бьющим в виски в такт ритму семилитрового чугунного V8 под капотом.

В полутора метрах напротив, на краю диванчика, сидела Гвен. На ее шелковом шнурке висел тяжелый стальной секундомер Санитаров, а в левой руке мигал портативный приемник. Она не поднимала глаз от развернутой на столе тактической карты, но ее указательный палец с ухоженным ногтем отсчитывал такт по пластиковому корпусу прибора.

— До въезда локомотива в зону маскировки — восемь секунд, — Гвен чеканила слова ровно, не сбивая дыхания, но уголок ее губ дернулся.

— Если твой бегун сорвется раньше, Вэнс засечет нас со спутника.

— На сверхзвуке камеры Вэнса увидят только синее пятно, Гвен. Самое время размять ноги, — отбрил Бен, не оборачиваясь.

Он не хотел смотреть в ее круглые стекла очков. Ее идеальная, аналитическая чистота раздражала, заставляя пальцы на циферблате сжиматься до белизны костяшек. Пульс уходил за сто восемнадцать ударов в минуту. В солнечной сплетении сосала раскаленная дофаминовая воронка: ему нужно было вырваться из этого тесного, пахнущего медикаментами гроба на волю. В запредельную кинетику, где нет боли в костях и медлительности человеческих ног.

В трех метрах впереди, за узким проходом кухонного блока, темнела широкая спина деда. Макс вел кемпер по параллельной грунтовке со скоростью восемьдесят километров в час. Его брезентовая разгрузка натянулась на лопатках, ладони в замшевых перчатках намертво впились в обод руля, а взгляд из-под седых бровей был прикован к приближающемуся сзади черному носу бронепоезда «Провидения».

Сто пятьдесят метров. Скорость состава — сто двадцать километров в час. Тяжелый, низкий гул дизель-электрического локомотива пробивал толщу горячего воздуха, отдаваясь в челюстных костях Бена дробным металлическим дрожанием.

Макс выжал сцепление, переходя на пониженную передачу, и опустил стекло пассажирской двери. Запах солярки и вымороженного железного сурика из вагонов-лабораторий вытеснил лесную сырость.

— Не пытайся бежать ногами, Бен! — зарычал дед, не сводя глаз с откоса насыпи и вбивая педаль газа в пол.

— Кинецелеран бегает рефлексами ствола мозга. Если ты будешь думать, куда ставить стопу — ты сломаешь обе лодыжки о первый же костыль!

Приказ деда не оставил места для раздумий. Бен не стал ждать, пока Гвен досчитает секунды.

Большой палец правой руки с яростным нажимом утопил поднятое кольцо циферблата обратно в серо-черный корпус.

КЛАК-ТИК.

Механический затвор Омнитрикса отозвался сухим, хроматическим визгом сжимаемой пружины.

Изумрудный луч не просто залил салон — он вырвался из зазоров корпуса плотным конусом высоковольтной плазмы. Бен сорвался с подножки фургона на полсекунды раньше командного отсчета, бросив свое тридцативосьмикилограммовое тело по диагонали вниз, к трехметровому откосу гранитного щебня.

В момент толчка анатомия человека рухнула.

Черепная коробка Бена начала стремительно вытягиваться назад, формируя узкий, гидродинамический ксено-шлем из темно-синего органического композита. Разрастающийся затылочный конус с коротким, нелепым стуком задел край матерчатой кепки Макса, сбив ее с седой головы деда прямо на промасленный пол у педали газа.

Дед даже не чертыхнулся — его нога удерживала дроссель, пока за окном разворачивалась катастрофа молекулярного замещения.

Скелет Бена потерял массу и минеральную плотность, перестраиваясь в тонкий, эластичный каркас Кинецелерана. Хлопковая футболка с ракетами лопнула на груди по центральному шву, превратившись в лохмотья под натиском прочного, гладкого панциря. Из основания крестца с влажным, хрящевым хрустом вырвался двухметровый чешуйчатый хвост, рассекший раскаленный воздух каньона для балансировки центра тяжести.

Стопы вывернулись. Человеческие пальцы ног мгновенно редуцировались, уступив место шарнирным суставам, на концах которых сформировались гладкие, идеально круглые сферы из сверхплотного силикатного монокристалла.

Воздух вокруг падающего тела вздрогнул.

Забрало визора с пневматическим шипением опустилось на морду Кинецелерана, запечатав внутренний контур дыхания. В глаза ударил ультрафиолетовый спектр: выжженная трава каньона стала ядовито-синей, а черный состав «Провидения» — ослепительно-желтой плазменной тушей.

Частота сердечных сокращений взлетела с сорока пяти до ста девяноста ударов в минуту за три сотых секунды. В икроножных мышцах вспыхнул сухой, концентрированный пожар — наниты матрицы выбивали из белковых клеток запасы гликогена, превращая ноги в два кинетических поршня.

Сферы на стопах Бена коснулись раскаленной головки стального рельса.

ПШ-Ш-Ш-К-Р-Р!

Звук физического мира не просто угас — его вырезали из пространства. Атмосферное давление, вой дизельного мотора поезда и крик Гвен в рации мгновенно растворились в релятивистском вакууме. Время замедлило свой ход в сорок раз.

Капля пота, сорвавшаяся с носа Бена в момент прыжка с подножки кемпера, застыла в воздухе между рельсом и колесом локомотива прозрачным, неподвижным хрустальным шариком. Сноп искр из-под колес поезда завис оранжевым фосфорным ежом, застывшим в миллиметре от стального настила.

Бен больше не чувствовал земли. Сферы его стоп вращались по раскаленной стали со скоростью двести оборотов в секунду, и мир вокруг превратился в длинный, звенящий, абсолютно неподвижный коридор из застывшего стекла.

Двести оборотов в секунду. Вращение силикатных шаров на дистальных фалангах стоп превратило головку стального рельса в непрерывную, светящуюся от трения полосу.

Шум земного мира не просто угас — он испарился, выдавленный за пределы аэродинамического конуса. Воздух перед мордой потерял прозрачность и текучесть, уплотнившись в тяжелую, горячую линзу с температурой под пятьдесят градусов. Пылинки, подхваченные сквозняком от идущего поезда, висели в этой прозрачной массе неподвижными золотистыми точками, раскаленными до свечения в ультрафиолетовом спектре.

Визор опустился поверх глазничных впадин со щелчком защелок: клак-тик.

Внутри конического хрящевого шлема установилась абсолютная, герметичная тишина, нарушаемая лишь поршневым стуком собственного сердца. Подача крови по магистральным артериям к головному мозгу шла под давлением в триста миллиметров ртутного столба; миокард работал на пределе в сто девяносто пять ударов в минуту, нагнетая кислород в гиперактивные ткани.

Тонкий, гибкий хвост-стабилизатор вытянулся над рельсовой нитью параллельно настилу, компенсируя боковые порывы ветра и удерживая девяносто килограммов ксено-органической массы на пятисантиметровой стальной полосе. Трехпалые лапы-клинья прижались к грудной пластине, минимизируя сопротивление.

Вдоль спайнных позвонков, зашитый в нейронную сеть Омнитрикса, сработал прошивочный импульс матрицы, отсекая все посторонние сигналы внешнего мира:

«Кинетический потенциал матрицы Kineceleran подчинен закону сохранения импульса. При превышении порога Mach 1.5 локальная временная депривация изолирует нервную систему от внешнего биополя Земли».

Рация на затылке заглохла. Голос Гвен, отсчитывавший секунды в салоне «Ржавого Ведра», растворился в вакуумном следе.

В этом релятивистском окне остался только вектор движения.

Черный локомотив «Провидения», несущийся по соседнему пути со скоростью сорока метров в секунду, в восприятии Кинецелерана застыл неподвижной, монументальной чугунной тушей. Струи сизого солярочного дыма из выхлопных коллекторов тепловоза висели над его крышей плотными, застывшими скульптурными завивитками.

Скорость в четыреста пятьдесят километров в час превратила трехметровый откос насыпи в абсолютно гладкий зеркальный желоб.

В окне первого вагона-лаборатории замерла фигура оперативника в белой полимерной броне. Боец находился в фазе подьема руки: его пальцы в тяжелой перчатке сжимали керамическую кружку, а над рифленым краем посуды зависла в воздухе одиночная коричневая капля кофе, потерявшая форму от нулевой динамики кадра. Бен пронесся мимо окна за две сотых секунды субъективного времени, зафиксировав в памяти каждую мелкую трещину на прозрачном щитке чужого шлема.

В трех сантиметрах перед конусом визора возникла мелкая лесная муха. В релятивистском спектре она казалась огромным, лохматым, абсолютно неподвижным сухофруктом, зависшим в воздухе точно на линии полета. Хвост Кинецелерана чуть согнулся в третьем позвонке, сместив центр тяжести корпуса на четыре миллиметра вправо. Голова Бена прошла в миллиметре от застывшего насекомого, не поцарапав полированный пластик забрала.

Икрам ног стало горячо. В камбаловидных и икроножных мышцах нарастала плотная, волокнистая боль — концентрация молочной кислоты в тканях превысила физиологическую норму в восемь раз. Сухожилия голеностопных шаров гудели от статического трения; температура дорсального панциря на загривке поднялась до сорока восьми градусов, выжигая остатки регенерационного геля Санитаров на лопатках.

Пора было менять горизонт.

Бен выгнул поясничный отдел скелета, перенося кинетический импульс с вертикали на правую сторону. Шарообразный шарнир левой стопы сошел с головки рельса, соприкоснувшись с вертикальной стальной обшивкой первого вагона поезда.

ХРУСТ-СКРЕЖЕТ.

Скорость не прощала отклонений от оси. Твердость силикатных стоп Кинецелерана превосходила прочность конструкционной стали борта. Сфера ноги не просто прокатилась по обшивке — она пробила пятимиллиметровый оцинкованный лист, врезаясь в металл на глубину когтя и пропахивая вдоль борта поезда ровный, светящийся от трения прорез.

Сноп искр, вырвавшийся из-под ноги, не разлетелся в стороны — в релятивистском спектре раскаленные стружки металла вытянулись вдоль борта длинными, неподвижными золотыми иглами.

Вектор тяжести рухнул. Центробежная сила прижала Кинецелерана к вертикальной стене вагона под углом в девяносто градусов к земле.

Бен сделал первый вертикальный шаг по стальному борту. Вторым шагом он перешагнул застывший оконный проем, за которым оператор «Провидения» всё еще продолжал медленно поднимать свою чашку. Третий шаг вытолкнул его стодевяностокилограммовый эквивалент инерции на скругленный угол крыши.

Ткань камбаловидных мышц на правой ноге отозвалась острой, рвущей судорогой. Нога на долю секунды потеряла чувствительность, точно в кость вогнали ледяную иглу.

Сверху выросла плоская поверхность крыши третьего вагона.

Бен выбрасывает передние лапы-клинья вперед, гася вращение корпуса и готовясь впечатать стопы в рифленый настил.

Шарообразный шарнир правой ноги касался оцинкованного листа крыши.

КЛАК!

В ту же микросекунду скрытый под виниловой обшивкой вагона контактный био-датчик движения вымкнул цепь аварийной защиты состава.

Из-под ног Бена, расщепляя тонкое напыление краски, вырвалась слепящая ветвистая дуга высоковольтного разряда в двадцать пять тысяч вольт.

Синяя ветвистая игла дугового пробоя не ударила в плоть, как это происходит с органикой человека. Высоковольтный импульс вошел сквозь минерализованные шарниры стоп напрямую в сверхлегкий кальцинированный фасциальный скелет. В белковом теле двадцатипятикиловольный разряд мгновенно выжигает проводящие пути сердца, останавливая миокард. В биологической конструкции Кинецелерана высоковольтная перегрузка спровоцировала автоклинический сброс через заземляющий контур.

Длинный гибкий хвост-стабилизатор инстинктивно хлестнул вниз, прижавшись к мокрому стальному настилу.

Острие хвоста приняло на себя основной сброс тока, превратившись на сотую долю секунды в слепящую голубую плазменную дугу. Металл крыши под хвостом вспух белыми кипящими каплями олова, а по краям капота пронеслась веером мелкая электрическая изморось.

Визор на морде задрожал от наводки статического поля, отзываясь сухим механическим кликом: клак-тик.

На полмиллисекунды ультрафиолетовая картинка мира исчезла, затопленная сплошным негативным белком. Боль не имела термической природы — это был мгновенный, неконтролируемый соматический спазм. Икроножная мышца правой ноги сжалась в тугой, твердый узел; прочные фасции затрещали под натяжением, выдавливая из мышечных волокон концентрированную молочную кислоту.

Рефлексы ствола мозга Кинецелерана сработали раньше, чем человеческий разум Бена успел осознать удар.

Зверь не попытался отдернуть ногу назад или разорвать контакт с металлом. Инстинкт вида, рожденного на ядовитых ветрах Кинета, требовал не гасить скорость при поражении, а пробивать барьер за счет накопленного импульса.

Бен использовал инерцию бега на пятистах километрах в час, чтобы перевести вертикальный упор в бреющий низкий слайд.

Обе стопы-сферы, продолжая вращение на частоте двухсот оборотов в секунду, вошли в соприкосновение с оцинкованным настилом под углом в пятнадцать градусов. Силикатные шары сработали как подшипники экстренного торможения: они не застряли на металле, а с ходу перерезали заделанные в виниловую изоляцию медные шлейфы контактных сенсоров.

Фонтан искр, вырвавшийся из-под его бедер, в релятивистском пространстве застыл вокруг корпуса широким веером. Каждая раскаленная крупица меди висела в воздухе неподвижным золотым зерном, отбрасывая на синий панцирь Бена яркие оранжевые блики.

Электрическая дуга под ногами коротко, глухо треснула и погасла — замкнутая цепь сенсоров была разорвана.

Бен вышел из скольжения, выпрямляя правое колено сквозь ноющую боль в натянутой икре. Трехпалая лапа-клин правой руки с жестким скрежетом вонзилась в центральный шов обшивки вагона, гася остаточное боковое смещение. Тонкий хвост мгновенно отлетел влево, компенсируя центробежную силу: поезд в этот момент входил в затяжную дугу над полосой отчуждения.

Внутри шлема стопорился запах горелой меди, выхлопного озона и острого пота. Наручный индикатор Омнитрикса на левом предплечье продолжал тикать, фиксируя стабилизацию тахикардии на отметке двести пятнадцать ударов в минуту.

Он стоял на крыше. Скорость состава удерживалась.

Но в десяти метрах впереди, на стыке вагонов, из бронированного гнезда с сухим пневматическим шипением начала подъем тяжелая стальная платформа.

И в это мгновение Омнитрикс принудительно переключил восприятие Бена во вторую фазу релятивистского сдвига.

Двести двадцать ударов в минуту. Сердечная мышца раскачивала кровеносное русло с дикой, сухой вибрацией, отдававшейся под забралом визора плотным багровым туманом. Каждая пульсация стягивала глазницы колючей болью; капилляры конъюнктивы не выдерживали давления в двести десять миллиметров ртутного столба, заливая роговицу тонкой сеткой горячей сукровицы.

Встречный поток ветра на скорости пятьсот пятьдесят километров в час рвал панцирь загривка. В ушах тонко и непрерывно пищал датчик биометрии Омнитрикса, а сквозь кинетический вакуум пробился соматический эхо-импульс — сорванный голос Гвен, который она прокричала в рацию секунду назад:

«Сердце — это не бессмертный насос. На двухстах ударах миокард начинает работать всухую. Сбрасывай ход, Бен!»

Слова сестры внесли раскол. Человеческий страх перед разрывом артерий вклинился в холодную логику Кинецелерана. Бен попытался сбросить шаг, но инерция девяноста килограммов массы на полутора Махах ответила ударом: камбаловидные мышцы левой ноги затрещали от запредельной концентрации молочной кислоты. Попытка притормозить едва не сорвала коленный шарнир из суставной сумки.

Сквозь замедленную в сорок раз оптику визора Бен видел, как прямо перед ним из открывшегося люка поднимается четырехствольная роторная турель «Провидения». То, что для обычного человека было бы мгновенным вскидыванием стволов, для матрицы часов распалось на отдельные микрофазы: откинулся защитный кожух, пневматический привод вытолкнул блокаторный модуль, и гидравлический подшипник начал разворот стволов в центр его груди.

В релятивистском окне Бена это движение разворачивалось с невыносимой, тягучей медлительностью.

Он видел, как на турельном кронштейне с шагом в полмиллиметра прокручивается зубчатый венец. Видел, как медленно, точно в густом меду, наливается малиновым светом коаксиальный лазерный целеуказатель. В его субъективном времени у него были целые эпохи, чтобы обойти турель, сорвать ее с тумбы или перепрыгнуть через выезжающий модуль.

Но тело человека внутри ксено-панциря дало сбой.

На двухсот двадцати двух ударах миокард встал.

Желудочковая экстрасистола обвалила выброс крови на ноль восемь десятых секунды. Произошла полная асистолическая пауза. Зрение под визором моментально схлокнулось в тугой, совершенно черный точечный провал. Центр тяжести сорвался, проприоцепция отказала — Бен больше не чувствовал, где верховая плоскость крыши, а где воздушный обрыв каньона.

Автопилот ствола мозга Kineceleran сработал на чистом условном инстинкте.

Тело не остановилось. Оно не завалилось набок. Инерция рывка продолжала нести сине-черный панцирь вперед по прямой траектории. Правая лапа-клин, сведенная судорогой в три пальца, вытянулась вперед, превратившись в узкое лезвие из жесткого кальцинированного фасциального композита.

В полуметре от выезжающей турели из-под нижнего края визора Бена сорвалась одиночная прозрачная капля пота. В застывшем времени она оторвалась от ороговевшего носика, пролетела сквозь горячий воздухозаборник и со слитным, тихим шлепом врезалась точно в центральную линзу оптического датчика турели, растекшись по линзе ровной, идеальной полусферической линзой.

А затем ребро лапы Бена вошло в стальную стойку наведения.

ПИНГ-ЗВОН!

Срез трехсантиметрового высокоуглеродистого стального пилона произошел без искр — на скорости в полтора Маха органический клинок Кинецелерана сработал по принципу гильотинного гидро-реза. Стальной кронштейн турели расслоился по линии удара с сухим, хрустальным звуком.

Сердечный узел Бена с грохотом возобновил работу, вбив в артерии сокрушительный толчок крови. Зрение вернулось вспышкой багрового огня.

Бен пронесся мимо срезанной турели за сотую долю секунды.

Позади его правого локтя тяжелая четырехствольная башня «Провидения», потеряв опору, медленно, с вальяжной грацией тонущего корабля, начала заваливаться набок. От срезанного основания стойки во все стороны слитным коротким салютом разлетались крупные, круглые, медленно вращающиеся в воздухе синие капли расплавленного свинцового припоя.

Перед его визором распахнулся металлический настил крыши третьего вагона-лаборатории.

ПОДГЛАВА № 02: БРОНЕПОЕЗД «ПРОВИДЕНИЯ» И СТАЛЬНОЙ ЗАСЛОН

Боковой порыв ветра на скорости тридцати трех метров в секунду рвал затылочный конус шлема, пытаясь сорвать сотовое тело с раскаленного бериллиевого настила.

Локомотив бронепоезда влетал в глубокую выемку скального массива. Орегонский сосновый бор проносился по обе стороны железнодорожной насыпи сплошной, смазанной в темно-зеленый кисель полосой, в которой отдельные стволы лиственниц теряли геометрию. Раскаленная крыша третьего вагона — стальной короб длиной двадцать метров — вибрировала под трехпалыми стопами Кинецелерана с мелкой, костоломной частотой.

Пульс спадал. После двухсот двадцати ударов на крыше второго вагона показатель опустился до ста сорока уд/мин.

Мышцы икр горели густым, вязким пламенем: молочная кислота забила фасциальные каналы, выпадая в тканях микроскопическими кристаллами. Солевой нагар от высохшего пота образовал на некротическом валике загривка жесткую, въевшуюся в щели панциря корку.

Бен опустился на правое колено, утопив когти в шовном стыке металлического листа. Внутренний гироскоп в хвосте-стабилизаторе непрерывно отбатывал боковой снос, пока Бен полз вдоль центрального кабельного ростра.

Под когтями левой руки лежал прямоугольный технологический люк.

Стальная створка толщиной в тридцать миллиметров была вмонтирована в крышу заподлицо. На оцинкованном листе металла вокруг замочного короба темнело трафаретное клеймо, выжженное кислым трафаретом поверх слоя грунтовки.

В ультрафиолетовом визоре буквы клейма горели холодным, депрессивным тауп-спектром:

СВОЙСТВО ОРГАНИЗАЦИИ "ПРОВИДЕНИЕ". ВХОД БЕЗ ДОПУСКА КЛАССА "АЛЬФА" КРАТЕН НЕМЕДЛЕННОЙ ЛИКВИДАЦИИ БИО-ОБЪЕКТА.

Ткань Бена под панцирем сжалась. Это была не аббревиатура ВВС США, не эмблема Национальной гвардии Орегона и не казенный штамп Пентагона, к которым привык дед.

Земное слово «Провидение» пробило визор сфокусированным соматическим уколом. Инопланетные технологии на этом поезде принадлежали парамилитарной корпоративной структуре, чьи отряды зачистки не знали понятий Женевской конвенции или карантина.

Бен вставил правый коготь-клин в щель под запорный ригель.

Инфракрасный датчик визора просканировал внутренность вагона сквозь стальной лист. В центре тридцатиметрового отсека разворачивался гигантский тепловой узел с температурой плюс шестьдесят пять градусов: три цилиндрические крио-цистерны, в которых пульсировала высокомолекулярная органика.

Поезд вез не армейские снаряды. Он вез лабораторию.

Правое предплечье Кинецелерана напряглось. Бен вогнал коготь глубже в сухой зазор, налегая на ригель всем весом своего девяностокилограммового тела.

СПО-О-ОР-К.

Сухой, режущий металлургический визг разорвал шум набегающего потока воздуха. Закаленный запорный палец ригеля не выдержал сдвига на срез: стальной штифт толщиной в два пальца лопнул пополам, выбив сноп мелких желтых искр.

Створка люка приподнялась на пять миллиметров.

Из щели с шипящим выдохом — пссс-х-х — сорвалась струя сжатого дезинфицирующего газа.

В ту же секунду из распахнувшегося проема под напором стравливаемого внутреннего давления Бену прямо в визор вылетел смятый, пустой бумажный стаканчик из-под кофе с отпечатанным на нем красным логотипом сетевой закусочной Портленда.

Бумага со слабым шлепом ударилась о лицевой щиток шлема, заставив Бена инстинктивно отдернуть голову и мотнуть хвостом.

Стаканчик унесло сорокаметровым воздушным потоком назад, в пылевой шлейф за кормой поезда, а из открытого прямоугольника люка в носоглотку Кинецелерана ударил густой, въедливый запах прозекторской.

Это был не просто антисептик. Пахло концентрированным хлором, стерильной ксено-плазмой и выгоревшей на бактерицидных лампах пылью — точно такой же химический выхлоп выбивал слезы из глаз Бена, когда дед вскрывал медицинские вольеры в бункере «Кадмус».

Запах паленой ткани и чужой боли поднял из глубин мозгового ствола воспоминание об изуродованном теле семилетнего Кевина Левина в автоклаве.

Бен не стал ждать, пока деактивируется Омнитрикс.

Он провернул корпус в узком проеме, сжал лапы-клинья вдоль ребер и сорвался ногами вперед в открытый квадрат люка.

Внутренность вагона встретила его стробоскопическим алым светом. Автоматика разгерметизации завыла трехтональной сиреной, и силуэт Кинецелерана провалился в стерильную фиолетовую тьму тамбура.

Падение сквозь прямоугольный проем люка длилось меньше десятой доли секунды, но узкие стальные стены тамбура встретили Кинецелерана жестким ограничением объема. Ширина прохода в метр и десять сантиметров превратила маневренность формы в ловушку: длинный чешуйчатый хвост-рудимент задел рифленый косяк двери, содрав слой серой краски и отозвавшись в шестом позвонке тупым, отдающим в затылок ударом.

Внутри стоял глубокий, мертвенный фионатный полумрак. Две трубки бактерицидных ламп под потолком отбрасывали на полированные листы обшивки тусклый фиолетовый отсвет, в котором любой следы живой органики вспыхивал лимонно-желтым свечением.

Воздух был застойным, вымороженным компрессорами до плюс восемнадцати градусов и пропитанным резкой концентрированной вытяжкой хлорамина, от которой слизистую жаберных щелей Бена ожег сухой химический огонь.

В полуметре от его груди выросла плотная белая стена.

Двое оперативников «Провидения» в тяжелых композитных бронекостюмах застыли на нельсонном пятачке тамбура. Неоновые синие птичьи эмблемы на их грудных пластинах пульсировали в такт работе портативных генераторов.

Первый боец среагировал на прорыв без задержки. Его руки в жестких кевларовых рукавицах вогнали вперед двухметровое стальное копьё разрядника. Восьмидесятитысячевольтовая электродуга на трехзубом наконечнике загудела на базовой частоте в пятьдесят герц, пробивая фиолетовый туман тамбура синими озоновыми нитями.

— Цель класса EVO обнаружена в тамбуре! — сорвался на лающий фальцет из-за мембраны респиратора первый боец, и его ствол уперся точно в яремную выемку Кинецелерана.

— Применить шоковые разрядники! Не давать ей двигаться!

Острие электро-копья полоснуло по правому предплечью Бена.

Укол высоковольтного разряда прошил некротический валик Омнитрикса. Мышцы руки мгновенно свело сухим судорогой, пульс в артерии затылка подскочил до ста шестидесяти ударов в минуту, а глаза под визором застелила горячая багровая пелена.

Гормональный шторм Тетраманда из портлендского дока — память о том, как его кулаки чуть не превратили человека в мокрое пятно, — вырвался из глубины мозгового ствола. Бен мог срезать головы этим двоим за две сотых секунды. Правая лапа-клин уже сформировала режущую кромку, готовую войти в сочленение брони у шеи.

«Не смей убивать людей, Бен!» — голос деда из Орегонского каньона ударил по натянутым нервам раньше, чем импульс ярости достиг передних лап.

Бен подавил срез.

Он не стал наносить рубящий удар. Вместо этого Кинецелеран вжал локти в ребра, минимизируя габариты в узком коридоре, и сделал микро-рывок корпусом вперед.

Дистанция между его панцирем и грудью оперативника сократилась до нуля. Трехпалые лапы-клинья мгновенно накрыли запястья бойца, перехватывая стальное цевье копья и ломая вектор атаки вверх. Закаленный наконечник разрядника с гулким скрежетом вошел в стальной потолок вагона, выбив из гофрированного настила сноп оранжевых искр и застряв в кабель-росте.

Второй боец попытался сорвать с набедренной кобуры плазменный пистолет, но пространственная геометрия тамбура уже принадлежала Бену.

Гибкий чешуйчатый хвост Кинецелерана взметнулся от пола короткой, хлесткой дугой. Тяжелый хрящевой наконечник хвоста с подсекающим звуком ударил первого оперативника под коленные чашечки.

Композитная броня не спасла: ноги бойца вылетели из-под корпуса, и сто килограммов живого веса в экипировке с оглушительным костоломным грохотом впечатались спиной в герметичную стальную дверь лаборатории.

БУМ.

Звук удара титанового бронежилета о запертую створку заставил металл вагона загудеть, точно по нему влупили кувалдой.

При падении затылочный купол шлема оперативника с силой задел выпирающий из стены пластиковый корпус автоматического освежителя воздуха.

Пссс-с-с-х-х!

Мембрана дозатора сработала от удара, и в замкнутый, пахнущий хлором и озоном объем тамбура вырвалось плотное белое облако парфюмерного аэрозоля. В носоглотку Бена хлынул удушливый, химический аромат «Альпийского луга», перемешанный с гарью закоротившей проводки на потолке.

Бен мотнул головой, из его гортани вырвался короткий, сиплый кашель.

Второй боец, не успев закончить разворот корпуса, получил жесткий кинетический толчок плечом в забрало. Его шлем врезался в противоположную стену, и оперативник сполз на настил рядом с первым, потеряв сознание от мгновенного сотрясения мозга.

Над головой Бена, наливаясь кровавым багровым светом, завыла аварийная сирена разгерметизации.

Сто децибел ультразвукового рева ударили в визор, но Бен уже не слушал шум. Он сделал шаг через неподвижные белые тела, прижал трехпалую лапу к кодовой панели второй двери и вогнал центральный заостренный коготь прямо в щель интерфейсного считывателя.

Металлический коготь Кинецелерана с сочным, разрезающим пластик скрежетом пробил плату контроллера.

Замок зашипел. Защитный релейный блок закоротило, из паза выскочил сноп фиолетовых искр, и двухдюймовая титановая створка с тяжелым гидравлическим гулом начала уходить в пазовую стену, обнажая пространство центральной лаборатории поезда.

Титановая створка отскочила в пазовый уплотнитель, и в тамбур рванул вал стерильного, накрахмаленного холода.

Температура воздуха в третьем вагоне упала до двенадцати градусов. Из подпольных диффузоров по настилу из нержавеющей стали с выдохом стелился густой белесый крио-пар, обжигавший босые стопы-сферы Кинецелерана. Под потолком вагона-лаборатории ровным, безжизненным сиянием горели два ряда люминесцентных панелей, выхватывавших из полумрака идеальный порядок герметичных автоклавов.

Адреналиновый шторм спадал. Пульс Бена выровнялся до ста десяти ударов в минуту, но в икроножных мышцах продолжала пульсировать сухая, тяжелая боль от накопленной молочной кислоты. Дыхательные щели на панцире загривка подрагивали, стравливая избыток тепла.

Бен поднялся по ступеням подиума к центральному резервуару.

Циклопическая крио-цистерна из четырехслойного проплексового стекла высотой в два человеческих роста высилась в центре зала, закрепленная на титановых растяжках. На ее измораживающей поверхности осел плотный слой инея.

Бен протянул левую лапу-клин и провел трехпалым когтем по стеклу, сдирая ледяную корку.

За прозрачным барьером, в глубине мутной, ядовито-зеленой питательной суспензии, плавало Это.

В центре бака копошилась аморфная биомеханическая масса. Миллионы темных, почти черных наномашин размера микронной пыли переливались в геле жидкой стружкой, непрерывно изменяя геометрию. Они не имели постоянной формы: матовая стальная туча то сжималась в плотное, пульсирующее ядро, то распадалась на нити, бьющиеся о бронестекло цистерны.

Соматическая память десятилетнего мальчика сорвалась в короткий, удушливый флешбэк.

Перед глазами Бена вспыхнул семилетний Кевин Левин из невадского бункера «Кадмус» — раненый ребёнок, запертый в точно таком же медицинском автоклаве под фиксаторами Санитаров. «Провидение» и Санитары говорили на разных языках, но использовали одинаковые стеклянные банки для утилизации живой плоти.

На консоли управления рядом с цистерной загорелся монохромный интерфейс. По экрану поползли строки системного отчета:

[PROVIDENCE_LOG // CONTAINER_EVO-099]

-> Содержимое: Активная биомасса нанитов первой генерации (Проект "Заслон").

-> Статус: Транспортировка на полигон в Неваде.

-> Инструкция: При угрозе перехвата — активировать самоликвидацию кислотным зарядом.

Красный стробоскоп на потолке вагона мигнул, разорвав стерильный белый свет.

Автоматика «Провидения» включила протокол зачистки. Из основания цистерны раздался тупой, механический стук — электромагнитный фиксатор клапана подачи концентрированной азотной кислоты взвелся, готовясь выжечь наниты вместе с вагоном за десять секунд.

Бен не стал размышлять о природе «Проекта Заслон».

Его правая лапа-клин, повинуясь инстинкту, вогналась в нижний сервисный отсек консоли автоклава. Граненый органический карбид когтя вспарол защитный полимерный кожух с сухим, режущим уши треском.

Внутри консоли узел силовых коммуникаций горел ярким медным спектром. Бен захватил двухсантиметровую шину высокого напряжения, подающую питание на кислотный насос, и с яростным рывком плеча рванул металл на себя.

КЛАК-ЗВОН.

Медная жила лопнула с коротким, слепящим снопом фиолетовых искр.

Помпа ликвидатора подавилась на полуобороте; клапан сброса кислоты замер в полуоткрытом положении, а красная сирена на консоли захлебнулась глухим шипением.

В этот же миг на консоли сработал автоматический санитарный форсуночный блок.

Пссс-тик!

Плотная струя жидкого изопропилового антисептика вылетела из распылителя, ударив прямо в лицевой щиток Кинецелерана. Спиртовой туман моментально осел на прозрачном пластике визора, забив носовые вентили Бена резким, сладковатым химическим удушьем. Бен отшатнулся от консоли, вытирая забрало лапой и выплевывая горький осадок, попавший в сочленения панциря.

И в эту секунду мир вокруг потерял свет.

Бронепоезд «Провидения» на скорости ста двадцати километров в час влетает в туннель «Черный каньон».

Стерильные лампы лаборатории мгновенно угасли. Вагон погрузился в абсолютную, непроглядную, тяжелую тьму горного провала. Единственными источниками света в этом подземном склепе остались два объекта: пульсирующее темно-зеленое сияние биомассы нанитов внутри цистерны и ровный изумрудный ромб Омнитрикса на груди Бена.

В глубине зелёного геля, на внутренней поверхности бронестекла бака, отразился силуэт Кинецелерана.

Бен видел свое отражение сквозь толщу мутной жидкости: длинный затылочный шлем, безглазый визор, чешуйчатый хвост и острые клинья лап. Он выглядел как еще один монстр, законсервированный в военном поезде.

Состав прорезал толщу горы с низким, ревущим гулом.

Стены вагона содрогались от близости гранитных сводов туннеля, но Бен стоял неподвижно у подиума, удерживая руку на разрезанном кабеле, пока поезд не вырвался из тьмы обратно на яркое, ослепительное солнце Орегона.

ПОДГЛАВА № 03: ПАРАЛЛЕЛЬНАЯ ПОГОНЯ НА ШОССЕ

Дрожь семилитрового чугунного блока V8 поднималась сквозь рифленый настил пола, вбиваясь в подошвы армейских ботинок. Двигатель кемпера шел на четырех тысячах оборотов; его низкий, ровный рокот скрадывал удары щебня по днищу и заглушал свист ветра в полуоткрытой форточке. За двумя спаренными колесами задней тележки «Ржавого Ведра» вздымался пятиметровый султан сухой орегонской пыли, в котором растворялся полотно межштатной трассы.

Макс вел машину по технологической грунтовке на скорости сто десять километров в час.

Замшевые перчатки с титановыми накладками на фалангах намертво впились в потрескавшийся виниловый обод руля. Ветеран фиксировал траекторию короткими, выверенными движениями предплечий, удерживая девятиметровый кузов на узкой песчаной грядке между глубоким кюветом и столбами линии связи. Капли сухой горячей соли стекали по его седым усам, но взгляд из-под сдвинутых бровей не отрывался от окна слева.

В пятнадцати метрах за полосой отчуждения неслась черная туша бронепоезда «Провидения».

Состав уходил в предгорье на скорости тридцати трех метров в секунду. Отливные ребра его вагонов-лабораторий вырезали из жаркого одиннадцатичасового воздуха ровные гулкие блоки, а из-под колесных пар настырно вырывался белый керосиновый дым греющихся букс.

На пассажирском сиденье справа сидела Гвен. Девочка вцепилась левой рукой в поручень приборной панели, удерживая на коленях планшет и вынесенную антенну пеленгатора. Ее рация шипела на высокой частоте, пробиваясь сквозь наводки высоковольтных кабелей поезда.

— Частота Бена стабильна! — закричала она, перекрывая рев мотора.

— Пульс двести двенадцать! Дед, он на сцепке между третьим и четвертым!

Макс резким движением правой руки сдернул рычаг пятиступенчатой коробки передач вниз, переходя на третью пониженную. Заслонка карбюратора распахнулась на максимум, пятилитровый чугун отозвался свирепым ревом, и тяжелогруженый автокемпер накренился на рессорах, выравнивая скорость с третьим вагоном состава.

В динамике радиогарнитуры на левом ухе Макса пробился прерывистый, сопящий свист — дыхание Кинецелерана, задыхающегося на релятивистском сверхзвуке.

Макс прижал двухпиновый микрофон ближе к губам.

— Бен! Срывай воздух с четвертого вагона! — гаркнул Макс в гарнитуру, выкручивая руль влево на три градуса, чтобы гасить виляние заднего моста на гравии.

— Там магистральный клапан! Если не сбросишь давление в рукаве — он протянет нас до самой станции!

Ответа из эфира не последовало — только глухой скрежет рвущегося металла и свист стравливаемого воздуха.

На особом ухабе разбитой лесной колеи переднее левое колесо фургона провалилось в глубокую промоину.

УДАР.

Многолистовые рессоры передней подвески взвизгнули под весом трех тонн брони и титановых плит. Кузов кемпера тяжело завалился на левый борт, срезав носом сухой куст юки.

Защелка пластикового бардачка под торпедой не выдержала инерционного удара и со щелчком распахнулась. Из прямоугольного нутра на полированный линолеум пола со звоном вылетела плоская жестяная коробочка с земными мятными леденцами. Металлический крышка отскочила, и три десятка белых кругляшей с шумным раскатом рассыпались по кабине, закатываясь под педали и ноги Макса.

Макс даже не повел бровью. Его ботинок привычно нажал на педаль газа, проигнорировав хруст давленых конфет под подошвой.

— Держу траекторию, Гвен! — выбросил он сквозь челюсти.

— Давай ориентир!

Гвен сдернула с шеи тяжелый бинокль Санитаров, выставила локти на уплотнитель распахнутого окна и выгнулась наружу, сопротивляясь стодесятикилометровому потоку горячего орегонского ветра.

В круглой рамке ИК-оптики, среди клубов серого пара и оранжевых искр от заклинивших тормозных колодок поезда, проявился тонкий, сине-черный силуэт Кинецелерана, висящий на межвагонной сцепке.

— Он у клапана! — закричала Гвен, удерживая прибор обеими руками.

— Он поворачивает вентиль!

Ветер на скорости тридцати метров в секунду врывался в приспущенное окно пассажирской двери, срывая рыжие волосы из резинки и хлеща ими по лицу. В салоне «Ржавого Ведра» стоял тридцатиградусный сухой зной, но пальцы Гвен, сжимавшие пластиковый корпус рации, оставались сухими и холодными.

В пятнадцати метрах слева, за полосой отчуждения, неслась темно-серая стена вагонов-лабораторий. Сто десять децибел металлического грохота колесных пар о стыки рельсов забивали слуховой канал; стекло оконной рамы вибрировало с такой частотой, что мелкие капли конденсата на триплексе распадались на стеклянные стружки.

На коленях Гвен покоился полевой диагностический планшет Санитаров.

Экран прибора пульсировал тусклым фосфорным светом, выводя на кривую кардиограммы бегущие красные цифры. Частота сердечных сокращений Бена не просто зашкаливала за норму — она ломала пределы человеческой выживаемости: двести десять, двести пятнадцать, двести двадцать два удара в минуту.

В центре дисплея, перечеркивая анатомический слепок миокарда Кинецелерана, замигала казенная плашка системного предупреждения:

[MED_TELEMETRY // SUB-00415]

-> Частота сердечных сокращений: 222 уд/мин (Критическая тахикардия).`

-> Риск: Желудочковая фибрилляция / Ишемия коронарных артерий.`

-> Рекомендация: Немедленный принудительный сброс кинетической нагрузки!`

Гвен накрыла экран ладонью.

Под ее ногтевыми пластинами, пробиваясь сквозь сосновый нагар и пыль, на долю секунды вспыхнуло тусклое фиолетово-розовое свечение. Латентный ген Анодита откликался на эмоциональный шок микроскопической ионизацией воздуха на кончиках пальцев: она физически ощущала, как внутри грудины Бена, за два километра от нее, рвется ритм миокарда, как сердце мальчишки захлебывается в молочнокислом запределе.

Указательный палец левой руки Гвен начал чертить прямо по запыленному стеклу окна дифференциальное уравнение тормозного пути. Белые полосы от ногтя легли поверх отражения несущегося поезда: масса состава — восемьсот тонн, скорость — тридцать три метра в секунду, дистанция до ажурных ферм железнодорожного моста через каньон — ровно восемьсот метров.

В наушнике ее рации пробился задыхающийся, хриплый сип.

Это не был голос ее десятилетнего кузена. Из динамика вырывался свистящий, рваный клекот Кинцелерана, чьи дыхательные вентили на загривке стравливали раскаленный азотный гель. Бен задыхался на скорости. Его субъективное время было замедлено в сорок раз, но реальные секунды земного таймлайна таяли.

— Бен! — Гвен вжала микрофон рации прямо в губы, ее собственный пульс подскакнул до ста десяти ударов.

— Сорок секунд! Ты слышишь меня?! Двести двадцать два удара! Миокард работает всухую!

От резкого движения ее локтя один из шпаргалочных листов с расчетами инерции, прижатый к планшету, подхватило сквозняком. Бумажный квадрат вылетел в распахнутую форточку, мгновенно хлопоча на ветру, и унесся в клубящийся красный пылевой султан за кормой фургона.

Гвен даже не повернула головы. Ее правый большой палец с яростным нажимом утопил кнопку отсечки кругов на тяжелом серебряном секундомере Санитаров.

КЛИК.

Циферблат отсчитал последнюю тридцатисекундную засечку.

— Срывай воздушный рукав на сцепке третьего вагона и прыгай! — закричала она в эфир, и в ее голосе вместо аналитической строгости прорезался тонкий, девчачий визг отчаянного страха.

— Прыгай, Бен, или сердце встанет!

Слева, в окне, черная стена поезда резко накренилась: состав входил во входной поворот перед мостом.

В динамике рации на мгновение наступила мертвая, неживая тишина, сменившаяся длинным, сухим металлическим треском.

Пссс-х-х-х-х!

Высокое давление пневматической магистрали бронепоезда вырвалось наружу с оглушительным свистом корабельного клапана.

Гвен увидела, как между третьим и четвертым вагонами вспыхнул ослепительный, пятиметровый сноп оранжевых искр: колесные пары состава заклинило, чугунные колодки впились в раскаленную сталь рельсов, и многотонный бронепоезд на скорости в сто километров в час пошел в жесткое инерционное торможение.

Секундомер на ее шелковом шнурке издал короткий, сухой писк: пи-и-ип.

Для человеческих глаз Гвен и Макса всё произошло за одну неуловимую секунду: вспышка искр, хлопок сжатого воздуха и сине-черная тень Кинецелерана, мгновенно сорвавшаяся со сцепки в открытый воздух над каньоном.

Но внутри релятивистского купола Омнитрикса эта единственная секунда растянулась для Бена в сорок бесконечных, мучительных тактов борьбы за жизнь.

За сорок субъективных секунд до отрыва узкий сорокасантиметровый зазор между третьим и четвертым вагонами закручивал поток воздуха в свистящую вертикальную воронку. Под настилом сцепки неслись стальные шпалы и щебень; колесные пары перемалывали стыки рельсов с низким гулом, отдававшимся в затылочном шлеме Кинецелерана тупой болью.

Бен висел на межвагонном поручне, зажав корпус между вращающимися буферами.

Правая лапа-клин намертво закостенела на стальной перекладине: правый локтевой сустав свело судорожным спазмом от длительной гипоксии, силикатная смазка в шарнире выгорела, и три органических когтя срослись с израненным титаном в монолитный узел. Кромки когтей от прежнего трения о крышу покрылись черными пузырями оплывшего кератина.

Левая лапа тянулась вниз, к чугунному рукоятке магистрального крана сброса давления.

Воздух в дыхательных жабрах на шее выгорел. Накопление углекислоты в тканях затапливало мозг ядовитой туманной тяжестью. Зрение под визором заплывало густой багровой пеленой; Бен больше не видел цифр секундомера, он чувствовал лишь, как пространство перед составом сжимается: до высоченного железнодорожного моста через каньон оставалось не больше ста метров.

В наушнике рации, пробивая ксеноновый вой ветра и грохот колес, взорвался сорванный голос деда:

— Срывай клапан, Бен! Не думай о тормозном пути! Просто рви железо!

Приказ отсек последние остатки человеческих сомнений. Бен больше не рассчитывал инерцию и не боялся упасть под тридцатитонные тележки вагонов.

Он вогнал левую лапу-клин под чугунный рычаг магистрального крана, уперся трехпалой стопой в корпус нижнего буфера и выгнул чешуйчатый хребет всем весом своего девяностокилограммового тела.

ХРУСТ-ПШ-Ш-Ш-Х-Х-Х!

Чугунный запорный палец, не менявший положения несколько лет, лопнул по линии литейного шва. Ржавый вентиль провернулся на девяносто градусов, и армированный резиновый рукав высокого давления рванулся из гнезда с оглушительным, режущим уши свистом.

Восемь атмосфер сжатого воздуха вырвались в узкую щель межвагонного пространства плотным белым клубом. Вырвавшийся газовый факел со слитным хлопотом сбил с панциря на загривке Бена одинокую сухую хвоинку, прилипшую еще в орегонском лесу.

Срабатывание аварийной тормозной системы пошло по всему составу за сотую долю секунды.

По чугунным дискам колесных пар всех четырех вагонов с костоломным звуком ударили тяжелые тормозные колодки.

ЗВОН-ВЕЕР-ТРЕСК.

Из-под каждого колеса локомотива и лабораторий вырвались веера ослепительных, раскаленных добела оранжевых искр. Сноп горячего металла заполнил пространство под сцепкой, превратив щебень насыпи в кипящее, светившееся изнутри море. Скорость состава в сто двадцать километров в час впечаталась в сухую силу трения заклинивших тормозов.

Кинетический удар торможения сорвал Бену дыхание.

Инерция сжатия вагонов швырнула четыре сотни тонн стали вперед. Межвагонные буфера сошлись с тяжелым металлическим стуком, сжав пространство тамбура на десять сантиметров. Бен попытался разжать пальцы правой лапы и оттолкнуться от поручня, чтобы уйти в боковой прыжок на насыпь, но спазмированные мышцы предплечья не отреагировали на импульс коры.

Свезенные пальцы намертво заклинило на металлическом леере.

Поезд, визжа тормозами и выбрасывая тучи резинового и металлического дыма, на полной скорости влетел на узкий железнодорожный мост через каньон. Скелет состава повело в инерционный занос — задние вагоны начали захлестывать влево, цепляя стальные леера моста.

Вектор бокового сноса выдернул Кинецелерана со сцепки.

Пальцы правой лапы с треском сорвались со стальной перекладины, содрав верхний слой ороговевшей шкуры. Инерция торможения вытолкнула сине-черное тело Бена из узкого пространства между вагонами, швырнув его по дуге в открытый воздух над тридцатиметровой пропастью каньона.

ПОДГЛАВА № 04: АКУСТИЧЕСКИЙ ВАКУУМ И ОДИНОЧЕСТВО БЕГА

Бортовой регистратор Омнитрикса зафиксировал момент разрыва магистрали с точностью до микросекунды.

Пока снаружи Гвен опускала бинокль, в застывшем зрении Бена белый факел сжатого воздуха под давлением в восемь атмосфер всё еще медленно разворачивался из сорванного рукава. Реактивная струя газа сбила с его панциря сухую хвоинку, а в глаза ударил ослепительный сноп искр, высветивший на рваном шланге белые трафаретные буквы:

[НАДПИСЬ НА РУКАВЕ]

«АВАРИЙНЫЙ СБРОС. ПРИ РАЗРЫВЕ МАГИСТРАЛИ ТОРМОЖЕНИЕ НЕОБРАТИМО».

Смысл штампа дошел до сознания Бена не словами, а мгновенным, тяжелым соматическим сдвигом. Процесс был запущен. Восьмисоттонный сотовый состав «Провидения», летевший на скорости тридцати трех метров в секунду, потерял гидродинамическое управление: воздух из тормозных цилиндров выдуло за треть секунды, и зажимные пружины с костоломным стуком вогнали чугунные колодки напрямую в вращающиеся стальные диски колесных пар.

ТРЕСК-ЗВОН-ГРОХОТ.

Сто десять децибел металлургического визга заполнили пространство межвагонной сцепки. Каждая из тридцати двух колесных пар бронепоезда заблокировалась одновременно.

От сухого трения чугуна о рельсовую сталь из-под днища вагонов вырвались пятиметровые веера раскаленного оранжевого шлака. Струи жидких искр бились в стальной настил моста, рассыпаясь о леера огненным салютом и заливая силуэт Кинецелерана ярким, догорающим светом.

Скорость состава обвалилась со ста двадцати до шестидесяти километров в час за три секунды.

Инерция этого торможения была равной удару о бетонную стену.

Восемьсот тонн стали, заваливаясь в боковой занос на въезде на узкий мост, швырнули девяностокилограммовый панцирь Бена вперед. Его правая лапа, намертво зажатая в спазме вокруг стального поручня вагона, испытывала запредельную вырывающую нагрузку. Сухожилия предплечья затрещали; микро-вывихи суставов на трех граненых пальцах отозвались в затылочном шлеме сухим, шипящим уколом.

Кровь уходила из головного мозга. Артериальное давление обвалилось от перегрузки, зрение под визором затянуло мутной багровой пеленой.

В двух метрах правее, по параллельной песчаной дамбе, выжимая из семилитрового V8 последние силы, шел «Ржавое Ведро».

Сноп искр, вылетавший из-под колес поезда, брызгал прямо в правый борт фургона, оставляя на матовой белой краске кузова дымящиеся черные оспины. За лобовым стеклом Макс удерживал руль обеими перчатками, выжимая сцепление и выравнивая ход кемпера с точкой сцепки третьего вагона.

Бен попытался перехватить поручень левой лапой, но левый локоть окончательно отказал — мышцы трапеции на загривке свело жесткой, камбаловидной судорогой от перегрева панциря до пятидесяти двух градусов.

Из его гортани сквозь закрытый визор вырвался лишь хриплый, свистящий сип:

— Д-дед... тормозит...

Поезд накренился. Первый вагон-лаборатория цепанул левым боком стальную ферму моста. Звон срезаемых анкерных болтов разорвал воздух, и состав сошел в короткий, контролируемый юз.

Пальцы Кинецелерана не выдержали.

Сверхлегкий органический карбид его когтей, намертво впившийся в раскаленный металл поручня, соскользнул. Кератиновые чешуйки на подушках лап сорвало до кровяных капсул с сухим, шуршащим звуком разрываемой кожи.

Инерция сбросила Бена со сцепки.

Его сине-черное тело сорвалось в свободное падение в трех метрах над раскаленной тормозной искрой, а под кожей Омнитрикса запульсировал аварийный рубиновый счетчик: до полного отключения ксено-формы оставалось ровно пять секунд.

Пять секунд.

Красный индикатор на Омнитриксе не просто замигал — он выстрелил в ультрафиолетовый визор Бена сухими импульсами с частотой в два герца.

Девяносто килограммов ксено-органической массы сорвались с поручня, увлекаемые боковой инерцией торможения в пять единиц. Воздух над каньоном больше не был плотной линзой. Срыв скорости со ста двадцати до пятидесяти километров в час разрушил релятивистский конус: физика Земли вернулась мгновенным, тяжелым ударом.

Вектор падения уходил по диагонали влево — прочь от визжащих колодок, прямо над стальными фермами железнодорожного моста.

Внизу, в трех метрах под падающим телом, сцепка вагонов-лабораторий содрогнулась. На распахнутой крыше третьего вагона сработал аварийный пожарный блок «Провидения».

ТУМ-ТУМ-ТУМ.

Три тяжелых пневмо-пушки выплюнули в межвагонное пространство сплошную стену углекислотной пены и хладагента. Белое химическое облако с температурой минус сорок градусов накрыло отставший хвост Бена, мгновенно выморозив влагу на органических чешуйках и преградив путь следом идущим наемникам.

Четыре секунды.

Бен вращался в воздухе вокруг поперечной оси. Хвост-стабилизатор, потеряв скорость, бессильно плетью захлестнулся за спину. Соматосенсорная кора мозга отключалась: артериальное давление в яремных венах упало до тридцати миллиметров, вызывая потерю ориентации в пространстве.

Под чешуйчатым панцирем загривка пробился первый глубокий хруст.

Это не были кости. Это разрывались молекулярные связи силикатного геля. Омнитрикс начал принудительную экстракцию ксено-матрицы из надкостницы. Черные чешуйки на предплечьях тускнели, покрывались белесой паутиной трещин и со скрежетом отслаивались от эпидермиса, уносясь в воздушный вихрь за мостом.

Три секунды.

Забрало визора на морде дернулось, поддалось вверх и с сухим пневматическим шипением ушло в затылочный панцирь.

В лицо Бена ударил утренний орегонский зной, смешанный с едким дымом выгоревшего лития и пороховой гарью. Глазные яблоки, только что вернувшиеся в человеческие орбиты, болезненно сжались от слепящего света заходящего за тучу солнца. Конъюнктиву жгло, лопнувшие сосуды застилали мир багровым туманом.

Он увидел землю.

Точнее — белую выгоревшую крышу «Ржавого Ведра», несшуюся по параллельной грунтовке прямо под нижним ярусом мостовых ферм.

Макс, видя срыв внука со сцепки, не стал тормозить. Старик выкрутил руль вправо, сбросил фургон с обочины в сухой кювет и направил пятитонную машину в баллистическую точку падения Бена, подставляя под налетающее тело майларовый тент багажника.

Две секунды.

Красные гирлянды энергетических полос прошили тело от затылка до пят. Кальцинированный фасциальный скелет Кинецелерана окончательно рассыпался: мышечные пласты на груди спали, когти на руках втянулись, оставляя после себя окровавленное ногтевое ложе.

В воздухе над крышей кемпера больше не было инопланетного бегуна.

Там падал десятилетний мальчик в рваных джинсах и прожженной футболке, чье человеческое сердце после двухсот двадцати ударов в минуту сделало первый аритмичный, остановленный задыханием толчок.

Одна секунда.

Бен распахнул рот — но из сожженной хлором гортани вырвался только сухой, сдавленный шепот:

— Дед...

Инерция падения впечатала его человеческое тело в натянутый майларовый тент.

Солнечный диск одиннадцати часов дня резал распахнутые глаза белым, немигающим пламенем.

Шесть метров падения над гравийной отсыпкой железнодорожного моста разорвали пространство на два слоя. Наверху, за решеткой стальных ферм, замерла четырехвагонная туша бронепоезда. Сноп оранжевых искр, выбитый из-под заклинивших тормозных колодок, висел в воздухе вокруг Бенджамина гигантским, догорающим салютом. Капли расплавленного чугуна остывали на лету, превращаясь в тяжелые черные шарики, падающие вместе с ним в пропасть.

Превращение рухнуло.

Девяносто килограммов ксено-органической плоти Кинецелерана сдуло за треть секунды. Панцирные щитки загривка и чешуйчатый хвост рассыпались белой пылью, оставшейся висеть в потоке утреннего ветра. Кости укорачивались с сухим, щелкающим треском; масса тела упала до тридцати восьми килограммов, и Ben почувствовал, как его человеческие пальцы — со содранной до мяса кожей и сломанными ногтями — беспорядочно машут в пустоте, пытаясь нащупать опору.

Температура тела обвалилась до тридцати шести градусов. Легкие, забитые кислым озоновым дымом от закоротившего поезда, отказались сделать вдох. В бронхах застрял соленый ком крови и сухой желчи; десятилетний мальчик переворачивался в воздухе спиной вниз, ловя ртом раскаленный орегонский зной.

Внизу, проламывая сухой кустарник на обочине насыпи, вылетал «Ржавое Ведро».

Макс выкрутил руль вправо до отказа. Пятитонный кемпер занесло на сухом гравии, рессоры заднего моста взвизгнули под предельной нагрузкой, и фургон прошел под нижним ярусом мостовых ферм ровно по баллистической траектории падения Бена.

На левом борту кемпера, выгоревшем под орегонскими дождями до матового известкового оттенка, в луче полуденного солнца блеснула старая трафаретная надпись, выведенная синей кислотной краской еще в восьмидесятых годах:

[НАДПИСЬ НА БОКУ ФУРГОНА]

«ОБЩЕСТВО ЛЮБИТЕЛЕЙ ЛЕТНЕГО ОТДЫХА БЕЛЛВУДА».

Казенные буквы муниципального муниципалитета — обещание безобидных пикников, жареного маршмеллоу и безопасных велосипедных прогулок по парку — пронеслись перед глазами Бена. Надпись звучала как издевательская насмешка над израненным, обнаженным по пояс ребенком, падающим с шестиметровой высоты со содранной плотью на предплечье.

Из открытого верхнего люка багажника кемпера по пояс высунулась Гвен.

Ее руки в ссадинах судорожно удерживали края майларового спасательного тента, натянутого поверх металлических дуг накрышного багажника. Девочка уперлась бедрами в раму люка, ее ослепшие без очков глаза были широко распахнуты, а с сорванных губ вырвался крик, заглушивший гул V8:

— Поймала! Я поймала его!

УДАР.

Тридцать восемь килограммов человеческой кости и мяса на скорости сорока километров в час врезались в фольгированное майларовое полотно.

Серебристая пленка натянулась струной, выбив из кузова кемпера глухой барабанный звук. Брезентовые ремни крепления затрещали; майлар принял кинетический импульс падения, прогнувшись на сорок сантиметров и гася скорость.

Инерция удара швырнула ноги Бена в сторону. Его правая стопа в порванном кеде с размаху зацепила ярко-желтый надувной спасательный круг в виде утенка, привязанный Максом к багажному настилу для лесных озер.

Пссс-хр-р!

Виниловый шрам круга лопнул по шву. Игрушка выбила короткий, нелепый свистящий звук и сочно лопнула, осыпав мокрые джинсы Бена тальком и обрывками желтой резины.

Деформация майларового полотна достигла предела.

Резиновые амортизирующие шнуры, удерживавшие тент на раме багажника, не выдержали повторного динамического отскока и с сухим металлическим треском лопнули.

Майлар разошелся по центру.

Бен провалился сквозь натянутое полотно вниз — прямо в распахнутый прямоугольник накрышного люка «Ржавого Ведра».

Его спина с глухим стуком впечаталась в мягкие шерстяные подушки заднего дерматинового дивана салона. Силовой каркас кузова кемпера принял остаток инерции; Бен уткнулся лицом в пахнущую антисептиком обивку, судорожно выдыхая скопившийся в бронхах озон.

Гвен, споткнувшись в проеме, свалилась сверху, накрыв его плечи плотной джинсовой курткой и запечатав крышку люка тяжелым металлическим засовом.

Салон фургона затопила синяя гарная тьма, сквозь которую снаружи доносился лишь монотонный вой аварийного тормоза остановившегося на мосту поезда.

Пластиковый раструб кислородной маски плотно прижался к губам и переносице, выжимая из резинового уплотнителя сухой запашок медицинского силикона.

В бронхи, спазмированные трехминутным вдохом сверхзвукового ледяного воздуха, хлынул теплый, влажный поток обогащенной тридцатипроцентной смеси. Легкие не расправлялись — они сопротивлялись кислороду. Межреберные мышцы сковала сухая судорога, из гортани вырывался свистящий, обрывистый сип, а грудная клетка десятилетнего мальчика судорожно подпрыгивала под плотным майларовым одеялом.

Бен лежал на заднем диване «Ржавого Ведра», поданный корпусом вверх под углом сорок пять градусов.

Затылок тонул в вытертых дерматиновых подушках. Каждый толчок фургона на ухабах лесной грунтовки отдавался в его суставах глухой, рассыпчатой болью. В салоне стоял густой настой: озон, выдуваемый из крышевого люка, смешивался с аптечной горечью антисептика и теплым, тяжелым запахом его собственного соленого пота.

Правая рука Бена, со содранной до сукровицы кожей на фалангах, намертво цеплялась за титановый корпус ингалятора. Левая рука — с распухшим синюшным валиком вокруг серо-черного обода Омнитрикса — безвольно покоилась на животе.

Слева, вжавшись коленями в срез купейно-обеденного столика, висела Гвен.

Ее правая ладонь лежала прямо на центре его грудины, чувствуя, как под детскими ребрами аритмично и часто, точно запертая птица, бьется миокард. Под ногтями девочки еще подрагивали последние игольчатые искры выгорающей Маны, но ее голос звучал без привычной язвительности — в нем бился тихий, непрерывный ритм:

— Дыши медленно, Бен. Углекислота уходит. Ты на Земле, ты в фургоне.

Слова сестры пробивали бронхоспазм точнее, чем клапаны портативного ингалятора Санитаров.

Бен зажмурился. Ритм ее голоса задавал такт: вдох на три счета, задержка, длинный выдох. Влажный газ проникал в спазмированные альвеолы, расправляя мелкие бронхиолы и смывая из носоглотки ядовитый привкус выгоревшего лития и пороховой гари.

На экране портативного био-монитора `MED-UNIT-VII`, закрепленного на стойке стола, красная цифра пульса начала сползать вниз: сто восемьдесят, сто сорок, сто двенадцать ударов в минуту. Индикатор сатурации кислорода в крови подскочил с опасных восьмидесяти двух до девяноста шести процентов.

Бен сделал первый длинный, глубокий вдох без свиста и хрипа, выгнул спину и с шипением сорвал маску с лица.

— Поезд... — голос прозвучал тонко, с шелушащимся подхрипом, точно по связкам провели наждачной бумагой.

— Поезд... встал?

Гвен выдохнула, отняла ладонь от его груди и краем рукава вытерла густой прозрачный конденсат, скопившийся на пластиковом раструбе маски.

— Встал, — буркнула она, отводя глаза к окну и убирая рацию на стол.

— А ты почти выплюнул свои легкие на рельсы, бегун. Еще две секунды — и Максу пришлось бы делать тебе прокол трахеи прямо на ходу.

Бен откинул голову на подушку. Во рту остался терпкий привкус цикория и соленой минералки, которую дед заставил его выпить перед вылазкой.

В трех метрах впереди, за тонкой занавеской жилого блока, замерла широкая спина Макса. Ветеран вел фургон по узкой лесной просеке без фар. Габаритные огни были погашены, тяжелый пятилитровый V8 работал на третьей пониженной передаче с низким, почти неразличимым басовитым урчанием.

Вдруг над кронами орегонских сосен раздался тяжелый, стрекочущий гул.

ТУК-ТУК-ТУК-ТУК.

Звук двухлопастных винтов вертолетов «Провидения» прошлепал по воздуху в одном километре к северу, со стороны железнодорожного моста. В запыленном заднем стекле кемпера вспыхнул и пронесся по верхушкам деревьев плотный, белесый луч тяжелого поискового прожектора.

Макс выкрутил руль влево, сбросив фургон с просеки в глубокий, заросший папоротником сосновый овраг.

Двутавровый швеллер несущей рамы скребанул по валуну, рессоры заднего моста прогнулись, и «Ржавое Ведро» замерло в полной темноте под куполом столетних ветвей.

Дед выключил зажигание. Двигатель заглух с коротким, вздрагивающим выдохом.

Палец Макса в замшевой перчатке щелкнул главным тумблером маскировочного контура на тумбе радиоотсека.

КЛИК.

Ультразвуковой свист генератора «Штиль-1» заполнил салон, окончательно запечатав инфракрасный и радиолокационный след машины от спутников НОРАД и радаров «Провидения».

В наступившей тишине было слышно только, как на заднем диване Бен ровно и глубоко дышит во сне, а на его левом запястье под хлопковой повязкой слабо, раз в пять секунд, пульсирует зеленый изумрудный ромб Омнитрикса.

ПОДГЛАВА № 05: СХВАЧЕННЫЙ СОСТАВ И СБОЙ ЭЛЕКТРОНИКИ

Зеленый электронно-лучевой кинескоп Санитаров Гудел на тактовой частоте в пятьдесят герц, заливая пространство радиоотсека стерильным фосфорным сиянием.

Стекло экрана, усыпанное серой пылью Орегона, отражало сухой профиль Магистра. Макс сидел на откидном металлическом табурете, не снимая замшевых перчаток. Его ладони, не имевшие ни единого признака возрастного тремора, фиксировали тяжелый корпус портативного дешифратора «КРАОС-5». На пульсометре наводки плазмореза ровно горела цифра шестьдесят пять — пульс человека, ведающего физикой боя и логов тридцать четыре года.

В отсеке стоял густой технологический дух. Запах нагретого гетинакса из двух сорокамиллиметровых кулеров процессора смешивался с аптечной сушью изопропилового спирта, которым Гвен обрабатывала ожоги Бена, и слабой гарью остывающего цикория в керамической кружке.

За правым локтем Макса, вжавшись плечом в фальш-панель платяного шкафа, стояла Гвен.

Девочка держила в руках школьный блокнот, исписанный мелким, частым почерком. Ее глаза за линзами очков неотрывно следили за бегущими строчками шестнадцатеричного кода, разворачивающимися на монохромном растре.

Дешифратор сломал защитный секционный блок памяти поезда «Провидения».

Сайты массива распадались один за другим, и на кинескопе вспыхнул гриф секретности, отпечатанный трафаретными заглавными буквами:

[СЕКРЕТНО // ПРОВИДЕНИЕ] «ОБЩЕСТВО "ОМНИТРИКС" НЕ ПОДЧИНЯЕТСЯ ЗЕМНОМУ КАРАНТИНУ. ВЕСЬ ПЕРСОНАЛ, ВСТУПИВШИЙ В КОНТАКТ, ПОДЛЕЖИТ ОБРАБОТКЕ ПРЕПАРАТОМ "ПАМЯТЬ-МИНУС"».` — Инструкция Агента Вэнса по режиму секретности Сектора 3814.

— «Память-Минус», — прошептала Гвен.

Кончик ее простого карандаша застыл над бумагой, выбив короткую серовую точку.

— Они стирают память своим же солдатам? Бойцам, которые только что дрались с Беном в тамбуре?

Макс не отрывал взгляда от матрицы кода. Его указательный палец в замше нажал клавишу прокрутки лога: клик-клик.

— «Провидение» — не полиция и не армия, Гвен, — ровный, свинцовый бас деда прошел сквозь гул процессора, не поднимаясь по частоте.

— Это парамилитарный ксено-корпус. Для Пентагона они строят радиолокаторы, но их реальные хозяева сидят в бункерах, про которые правительство США даже не догадывается. Солдатам выжигают оперативный блок памяти после каждого вылета. Военнослужащий не должен помнить, что видел трехметрового Тетраманда или штурмовал поезд. Он должен помнить только то, что выполнял учения по ликвидации химической утечки.

В глубине салона, в двух метрах за их спинами, на заднем диване шевельнулся Бен.

Мальчик лежал под фольгированным майларовым одеялом, прижав забинтованную левую руку к животу. Его глаза были открыты; Бен молча смотрел в потолок фургона, слушая сухие строчки отчета.

На кинескопе проступил второй блок данных.

Игольчатый матричный принтер в нижней части консоли закоротило от статического поля. Механический узел подавателя буклетов выплюнул короткий, сухой скрежет — хр-р-р-чик — и вытолкнул в лоток приемника смятую узкую ленту кассового формата. На пожелтевшем бумажном отрезке чернел логотип «Провидения» в виде рассеченного двойного шеврона и профиль куратора операции.

Агент Вэнс.

Строки директивы под трехмерным сканом лица Вэнса читались без анестезии:

[ОБЪЕКТ #00415 КЛАИССИФИЦИРОВАН КАК EVO-АЛЬФА]

[ДИРЕКТИВА: ИЗЪЯТИЕ БИОМАССЫ, АМПУТАЦИЯ ЛЕВОЙ КОНЕЧНОСТИ, ИЗОЛЯЦИЯ В КРИО-СЕКТОРЕ "КАДМУС-2"]`

— Вэнс не станет договариваться, — Макс опустил ладонь на рамку монитора. Замша перчатки заглушила писк терминала.

— Для него Бен — не десятилетний ребенок и не внук Санитара. Для него Бен — аномальный биологический объект класса EVO, подлежащий вскрытию и консервации.

Гвен сжала карандаш так, что грифель лопнул с тихим металлическим щелчком.

— Они знают про «Кадмус»?

— «Кадмус» был их земным филиалом, Гвен, — отрезал Макс.

— Фил продал им чертежи бункера в восемьдесят восьмом.

За окном, в сосновом овраге, протяжно и сухо зашуршала падающая хвоя — вертолетная группа Вэнса прошла в двух километрах севернее, не засекши фургон под защитой «Штиля-1».

Макс выдернул ленту принтера из лотка, мгновенно сжал бумага в жесткий ком и вогнал большой палец в клавишу принудительной блокировки терминала.

КЛАЦ.

Стальная бронепанель радиоотсека опустилась с костоломным металлическим ударом, отрезав синий свет кинескопа и погрузив кухонную зону фургона в полумрак.

Боль в икроножных мышцах не имела ничего общего с резким жжением ожога. Она спала в глубине голеней тяжелым, тупым, волокнистым пластом, который разворачивался при малейшей попытке сместить центр тяжести с дивана на босые стопы.

Бен опустил ноги на холодный линолеум пола. Высота дивана — сорок сантиметров — в обычной жизни перешагивалась единым прыжком. Сейчас это расстояние казалось обрывом. Стоило пяткам коснуться пола и принять на себя тридцать восемь килограммов человеческого веса, как камбаловидные мышцы обеих ног ответили мелколинейным, неконтролируемым тремором.

Накопление молочной кислоты достигло двенадцати миллимолей на литр. Мышечные волокна, выжженные двухминутным спринтом на скорости Кинецелерана, забились метаболическим шлаком. Кровь не успевала вымывать лактат из глубоких фасций; ноги ниже колен ощущались как налитые мокрым песком деревянные колоды, лишенные живой проводимости.

Бен сжал челюсти. Правая ладонь — со содранной до сукровицы кожей у ногтевого ложа — с диким нажимом впилась в ламинированный край обеденного стола. Он попытался распрямить кошачий изгиб коленей и сделать первый шаг к проходу.

Суставы выгнулись с тупым, хрящевым щелчком.

— Сиди, бегун, — Гвен опустилась на колени у его ног.

На линолеуме рядом с ней лежали открытая туба согревающей камфорной мази и эластичный медицинский бинт. Запах камфоры — резкий, медицинский, шибающий в нос хвойной остротой — въелся в салон, вытесняя застоявшийся дух цикория.

Девочка обхватила его правую щиколотку пальцами. Ее ладонь была прохладной, а в памяти Бена от ее прикосновения сразу пробилась строчка, которую Гвен вслух читала из своего пухлого справочника по спортивной травматологии еще позавчера:

«Молочная кислота не спрашивает, сколько тебе лет. Она просто превращает твои мышцы в мокрый войлок».

Эта медицинская выписка из книги не звучала насмешкой. Она давала физиологическое объяснение его беспомощности, лишая боль элемент унижения.

— Ноги... как из ваты, Гвен, — вытолкнул Бен сквозь стиснутые зубы.

Он попытался податься вперед, сделать второй шаг, чтобы показать деду у плиты, что он не инвалид, но забитая икра правой ноги подломилась.

Носок его стопы в падении задел пустой картонный пакетик из-под яблочного сока, брошенный у ножки стола. Пакетик со смешным, влажным бульком — буль-буль-буль — покатился по линолеуму, выбрызгивая на пол последние три капли липкой сладости.

Бен осел обратно на краешек дерматинового дивана, с тихим задыхающимся рыком вжимая пальцы в край стола.

Гвен даже не улыбнулась. Она подтолкнула пакетик сока ногой под стол, развернула рулон эластичного бинта и начала методично, со знанием дела накладывать восьмиобразную повязку на его правую голень, фиксируя Ахиллово сухожилие.

— Тебе повезло, что фасции не порвались на скорости, — проговорила она, протягивая ему полулитровую пластиковую бутылку со спортивным электролитным тоником.

— Макс сказал, что еще сорок секунд такого бега — и твои мышцы пришлось бы сшивать в хирургии.

Бен перехватил бутылку правой рукой. Зубами сорвал защитный колпачок и сделал три больших, жадных глотка. Солоноватый, химический вкус изотоника ожег пересохшее горло, но холодная жидкость моментально отозвалась в желудке тяжелым, восстанавливающим теплом.

Он откинулся затылком на шершавую дерматиновую спинку дивана, чувствуя, как мелкая дрожь в икрах под тугой повязкой Гвен начинает постепенно затихать.

Дрожь дощатого пола, передаваемая от карданного вала, подминала под себя затяжные толчки ухабов. Фургон выкатился с лесной просеки на плотное полотно межштатной магистрали; тяжелый рокот пятилитрового V8 выровнялся, перейдя в низкое, усыпляющее бархатное гудение на двух тысячах оборотов.

В жилом отсеке «Ржавого Ведра» стоял плотный, прохладный полумрак. Плотные фланелевые занавески, задернутые на всех окнах, отсекали полуденный зной Орегона, задерживая снаружи сухую пыль и ослепительное солнце. Внутри пахло сушеной перечной мятой, остаточным озоном от медицинского ингалятора и согревающей камфорной мазью, втертой в икры Бена.

Бен лежал на спинке заднего дивана, глубоко укутавшись в серебристый майларовый слой одеяла.

Пульс спал до шестидесяти восьми ударов в минуту. Острая аритмия, разрывавшая миокард на крыше поезда, угасла; кровь циркулировала по руслу ровно, вымывая из икроножных фасций последние сгустки молочной кислоты. Мышцы ног больше не свешивались судорожным зажимом — они расслабились, налившись тяжелой, восстановительной астенической пеленой.

Левая рука Бена покоилась на грудине.

Под белой хлопковой полоской свежего бинта металлический корпус Омнитрикса был холодным. Прибор ушел в фазу полной зарядки аккумулятора: раз в пять секунд сквозь нити марли пробивался короткий, чистый, изумрудный импульс света. Этот зеленый отсвет ровно озарял подбородок мальчика и край подвернутого одеяла.

В засыпающем сознании Бена, на самой грани провала в беспамятство, проступила четкая, простая строчка:

«Семья — это не просто те, кто едут с тобой в фургоне. Это те, ради кого ты готов выдержать двести ударов сердца в минуту».

Эта мысль не имела формы выученного урока или книжного правила. Она родилась из тяжелого запаха дедушкиного цикория, из холодных пальцев Гвен на его висках во тьме и из того яростного рывка, которым они поймали его с падающего поезда. Страх перед часами — перед их железной, выжигающей кости физикой — впервые уступил место абсолютному, глубокому покою застилающего сна.

На соседней кушетке в метре от него сидела Гвен.

Девочка поджала босые ноги под себя, перелистывая страницу пухлого тома. Бумага шуршала тихо, ритмично; тонкий луч настенного ночника выхватывал ее собранный профиль и мелкую россыпь веснушек на переносице. Она не оглядывалась на Бена, но каждые две минуты ее взгляд на долю секунды скатывался с текста на экран полевого монитора, контролируя стабильность его кардиограммы.

На деревянной перегородке радиоотсека маленькие настенные часы в резном корпусе издали тихий, сухой деревянный щелчок. Выдвижной механизм кукушки сработал с коротким кликом — тик-ку-ку — и замер, не дав звуку разнестись по салону.

Гвен осторожно повернула голову в сторону водительской кабины.

— Он уснул, дед, — шепотом произнесла она, и ее голос растворился в ровном гуле мотора.

Макс вел кемпер на восток, не снимая замшевых перчаток с руля. Его седая голова в прямоугольнике зеркала заднего вида качнулась в коротком, скупом кивке. Ветеран не добавлял газа, удерживая фургон в безопасном потоке между грузовиками.

— Пусть спит, — негромко отозвался дед, не отрывая взгляда от натянутой между соснами ленты асфальта.

— Впереди Невада.

За окнами «Ржавого Ведра» орегонский лес начал расступаться. Оранжевые предзакатные тени ложились на капоты проносящихся навстречу машин, а впереди, над горизонтом, небо постепенно наливалось плотным, глубоким индиго. Поисковые вертолеты «Провидения» остались в тридцати милях позади, потеряв тепловой след фургона под защитным куполом «Штиля-1».

Омнитрикс на груди спящего Бена мигнул еще раз — ровно, изумрудно и беззвучно, запечатывая восстановление биологического контура.

ПОДГЛАВА № 06: СЕРДЕЧНЫЙ АРИТМИЧЕСКИЙ ШОК (РЕКОНСТРУКЦИЯ ЧЕРНОГО ЯЩИКА)

Спящее тело Бена на заднем диване внезапно свело короткой, сухой судорогой. Пальцы правой руки впились в край майларового одеяла, а под закрытыми веками бешено заметались глазные яблоки — остаточная фантомная память нервной системы снова и снова прокручивала в его подсознании те самые полсекунды на крыше поезда, о которых он не решился рассказать вслух.

В двух метрах от дивана, за прикрытой шторкой радиоотсека, Макс и Гвен склонились над диагностическим экраном MED-UNIT-VII.

Тонкий оптоволоконный шлейф, протянутый от спящего запястья Бена, выгружал на монитор посекундную телеметрию «черного ящика» Омнитрикса — запись того, что происходило внутри организма мальчика в момент срыва тормозного крана.

На экране развернулась реконструкция глазами Системы.

Двести двадцать два удара в минуту. Гвен с ужасом увидела на графике, как на этом пределе миокард брата перестал прокачивать кровь, перейдя в хаотичное трепетание. Артериальное давление на скорости пятьсот двадцать километров в час подскочило до двухсот десяти на сто двадцать. Оптический лог визора Кинецелерана показал, как картинка рельсов перед глазами

Бена мгновенно заплыла густым багровым туманом — под шлемом с сухим хрустом лопались капилляры конъюнктивы, заливая роговицу его собственной кровью.

Из динамика терминала с тихим шипением пробилась аудиозапись внутренней памяти прибора — искаженный, записанный сквозь костную проводимость черепа голос самой Гвен:

«При 220 ударах миокард теряет выброс. Ты отключаешься, Бен!»

Девочка зажала рот ладонью, глядя на бегущую красную линию кардиограммы в записи.

В двенадцать часов сорок пять минут и двенадцать секунд линия на экране монитора вытянулась в абсолютно плоскую, мертвую горизонталь.

— Асистолическая пауза... — побелевшими губами прошептала Гвен, хватая деда за рукав фланелевой рубашки.

— Дед, его сердце остановилось на крыше! Почти на целую секунду! Он умер там, наверху!

Макс молчал. Челюсти старика сжались так, что на скулах проступили желваки.

Запись бесстрастно демонстрировала чудо биомеханики Азмута: когда человеческий мозг Бена отключился от остановки кровотока, двигательный автопилот матрицы Кинецелерана сработал вслепую. На чистом рефлексе уже клинически мертвое тело выгнуло хребет и рвануло чугунный рычаг магистрального вентиля на себя, прежде чем сорваться с моста.

— Автоматика часов завела миокард разрядом при падении, — глухо произнес Макс, глядя на то, как в логе зафиксировался удар тела о майларовый тент крыши.

— Когда ты поймала его в люке, Гвен, он дышал только за счет резервного импульса нанитов.

На диване за шторкой Бен во сне судорожно вздохнул, переживая фантомный удар о крышу кемпера, когда в его сновидении снова лопнул желтый надувной утенок и сомкнулись руки сестры.

Гвен осторожно, стараясь не издать ни звука, отсоединила диагностический кабель от Омнитрикса, вернулась к дивану и плотнее укрыла плечи брата своей джинсовой курткой. На экране прибора ровно светилась текущая телеметрия:

[MED_TELEMETRY // SUB-00415]

[PULSE_NORM: 68 // СОН СТАБИЛЕН]

— Больше никаких гонок на пределе, — тихо сказала Гвен в темноту салона, опустив ладонь на горячий лоб брата.

— В следующий раз я сама вытащу предохранитель из этих часов.

ПОДГЛАВА № 07: СРЫВ ФОРМЫ И АСТЕНИЧЕСКОЕ ПАДЕНИЕ

[INTERSTITIAL_STATUS // SECTOR 3814]«Скорость не спасает от войны. Она лишь дает тебе тридцать секунд, чтобы перевести дыхание перед следующим боем».

Густая глухая темнота, в которую проваливалось сознание Бена, не имела ничего общего с удушливым вакуумом Кинецелерана. Она была теплой, сухой и тяжелой.

Каждый толчок пятилитрового V8, передаваемый сквозь раму кемпера на рессоры и кожаную обивку заднего дивана, баюкал тело ровной, басовитой вибрацией. Частота дыхания выровнялась до двенадцати циклов в минуту. Сердечный ритм, еще полчаса назад разрывавший грудину на двухстах двадцати ударах, опустился до стабильных шестидесяти пяти. В кровотоке шел судорожный, жадный синтез гликогена: организм восстанавливал истощенные мышечные фасции, вымывая последние кристаллики лактата из икроножных тканей.

Левая рука Бена, намертво сжатая тяжелым серо-черным набалдашником Омнитрикса, покоилась на животе под слоем майларового одеяла.

Прибор остыл. Зеленый изумрудный ромб в центре циферблата горел слабо, вполнакала, испуская медленные, глубокие импульсы перекалибровки — раз в пять секунд. Этот тусклый неоновый отсвет был единственным источником света в жилом блоке.

В салоне стоял заземляющий, мирный дух: лекарственная острота камфорной мази, которой Гвен обработала его содранные щиколотки, перебивалась горьким ароматом армейского цикория и соленым паром из термоса.

Гвен сидела на противоположной кушетке, поджав ноги под себя. Ее рыжие волосы бились о подол мокрой куртки, а тонкие пальцы аккуратно, без единого звука поправляли край одеяла на плече брата.

На ламинированном столике купе стояла керамическая кружка с остатками травяного чая. Когда фургон качнуло на очередном ухабе лесной просеки, кружка скользнула по гладкой поверхности к самому краю. Гвен среагировала мгновенно: ее ладонь в коротком, бесшумном броске перехватила тяжелую глину за миллиметр до падения, не пролив ни единой капли на пол.

Бен не открыл глаз. Он слышал этот легкий шорох пальцев сестры и ощущал, как над его лбом проносится ее тихое, неровное дыхание.

Впереди, за легкой занавеской, темнел затылок деда. Макс вел «Ржавое Ведро» сквозь густые орегонские сосны без фар, используя лишь пассивный инфракрасный визор на приборной панели. Ветеран удерживал руль левой рукой, а правая покоилась на тумблере генератора «Штиль-1», закрывавшего машину от спутников Вэнса.

— Спи, Бен. Мы ушли, — негромкий бас деда донесся из кабины, скрадываемый шуршанием хвои по обшивке крыши.

Слова деда растворились в тяжелом, бархатном легато движения. Поисковые вертолеты «Провидения», гудевшие над железнодорожным мостом в пяти километрах к северу, окончательно потеряли азимут, а радиоактивный след нанитов в разорванном вагоне-лаборатории гас с каждой минутой.

Бен ушел в глубокую фазу сна. Его мышцы полностью расслабились, пальцы правой руки разжались, выронив на диван пустую пластиковую бутылку от электролита.

Он больше не бежал со скоростью пятисот километров в час. Он не летел в обрыв каньона.

Он спал в центре защищенного контура своей семьи, пока «Ржавое Ведро» уносило их всё глубже на восток — к границе штата Невада, где в сухих невадских песках их уже ждали закрытые архивы Первичного Мыслителя Азмута и первые страницы первой Внутренней Книги саги.

Заднее стекло фургона окончательно погрузилось во тьму ночного марша, и только одинокий изумрудный ромб на руке спящего мальчика продолжал ровно тикать во тьме все восемь часов пути до границы штата.

Когда на следующий день стрелки часов сошлись на двенадцати, «Ржавое Ведро» уже стояло на дне глубокого распадка у самой границы Невады. Сомкнувшиеся над крышей ветви столетних псевдотсуг не пропускали полуденное солнце; вокруг царил сырой, пахнущий прелым мхом полумрак.

Кондиционер «Ржавого Ведра» спал, но в жилом отсеке держалась ровная температура в двадцать один градус: бериллиевая сетка маскировки «Штиль-1», запитанная от резервного аккумулятора, не только гасила ИК-излучение мотора, но и создавала вокруг кузова локальный изоляционный контур.

Гвен сидела на краю кухонного столика, поджав ноги в испачканных кедах под ламинированную столешницу.

Ее правая рука удерживала титановый стилус над экраном диагностического прибора. На диване в полутора метрах от нее, свернувшись под майларовым одеялом, спал Бен. Мальчик дышал ровно, глубоко; розовые пятна на его щеках понемногу бледнели, а аритмическая тряска икроножных мышц полностью утихла. На его левом запястье зеленый индикатор Омнитрикса мигал редким, глубоким пульсом — раз в шесть секунд, знаменуя завершение регенерации фасциальных каналов.

Гвен перевела взгляд на зеленый кинескоп радиотерминала Санитаров.

На стекле экрана, пробиваясь сквозь остаточные наводки от отключенного поезда «Провидения», разворачивался расшифрованный архивный блок гальванской ксено-физиологии. Среди рядов шестнадцатеричных математических матриц белела единственная строчка, переведенная автоматическим толмачом на архаичный английский:

«Ибо тот, кто управляет скоростью, однажды поймет, что самое сложное — это научиться стоять на месте».— Завет Магистров Галвана (Архив Галван-Прайм).

Гвен провела кончиком стилуса по стеклу, обводя эти слова тонкой светящейся рамкой.

Строчка из древнего гальванского текста звучала не философской абстракцией — она описывала последние сорок минут их жизни с клинической точностью. Бен пронесся по рельсам со скоростью полутора Махов, рвал стальные тормозные магистрали и ломал турели «Провидения», но прямо сейчас этот «сверхзвуковой бегун» лежал перед ней десятилетним беспомощным мальчишкой со сбитыми коленями и содранными до сукровицы ногтями.

Самым сложным для него оказалось не преодолеть звуковой барьер — самым сложным было выключить скорость и позволить своему человеческому телу упасть без сил.

За занавеской жилого отсека раздался тихий, сухой звук: Макс вытирал промасленной ветошью пальцы замшевых перчаток. Старик шагнул в проход, пригнув голову под балочным перекрытием потолка. Его седые усы были приподняты в скупой, тяжелой полуулыбке, а плазморез на бедре стоял на предохранителе.

— Мы прошли этот рубеж, Гвен, — негромко сказал Макс, и его глубокий бас застрял в тишине отсека, не разбудив спавшего Бена.

— Поезд застрял на мосту, дед, — Гвен не оглянулась, ее стилус продолжал фиксировать данные.

— Вэнс поднимет вертолеты ВВС из Портленда. Они перекроют 101-е шоссе к четырнадцати часам.

— Пусть перекрывают, — Макс опустил ладонь на спинку ее стула.

— Фургон идет по лесовозным просекам. К утру мы будем у границы Невады.

На двухконфорочной газовой плитке у кухонной раковины маленький эмалированный чайник из нержавеющей стали, в котором Гвен заваривала мятный отвар, внезапно достиг кипения. Из его узкого носика со свистом вырвалась тонкая струйка пара.

Пссс-ви-и-ик!

Звук прорезал тишину отсека высоким, кометным писком. Гвен мгновенно подалась вперед, перехватила ручку чайника через мокрое полотенце и сдвинула его с конфорки на холодный край плиты, погасив газ до того, как свист успел разбудить брата.

Макс коротко хмыкнул во усы, повернулся к приборной панели и щелкнул клавишей очистки временного буфера терминала.

Экраны радиоразведки мигнули.

Зеленые строки текущих логов Орегонского сектора схлопнулись. Вместо них из изолированного банка данных Галван Прайм, заблокированного Азмутом в тысяча девятьсот девяносто пятом году, на кинескоп начал выгружаться массированный, защищенный триплексным шифром файл предыстории.

Зеленый фосфорный свет экрана выхватил из полумрака кабины первые крупные буквы заглавного раздела:

[АРХИВ ГАЛВАН-ПРАЙМ // 1980-1995]

[ВНУТРЕННЯЯ КНИГА I.1: ПРОТОКОЛЫ АЗМУТА: ЭТИЧЕСКАЯ СИНГУЛЯРНОСТЬ]