"Любовь, Ненависть и Понимание" (гет)

Фокси проснулся первым.

Свет пробивался сквозь шторы — серый, вязкий, зимний. Он лежал на боку, лицом к ней, и чувствовал, как её дыхание касается его кожи — ровное, тёплое, живое. Она спала. Впервые за долгое время — по-настоящему спала. Без фантомов, без видений, без холода на лбу. Просто спала, уткнувшись носом в его плечо, и её рука лежала на его груди — легко, как перо.

Он не двигался. Боялся разбудить. Просто смотрел на неё — на её ухо, которое упало на лицо и которое она не поправляла, на прядь волос, прилипшую к щеке, на то, как она дышит. Она была рядом. Настоящая. Тёплая. И от этого внутри становилось тихо — не пусто, а именно тихо. Как будто что-то, что долго кричало внутри, наконец замолчало.

Он думал о том, что она сказала ночью. О фантоме. О вспышках. О жёлтом кролике. О пиццерии. О другой жизни. Он не помнил этого. Не помнил ничего. Но что-то в её словах отзывалось — глубоко, под кожей, в костях. Как эхо, которое слышишь не ушами, а сердцем. Он не знал, что с этим делать. Но знал, что не хочет, чтобы она проходила через это одна. Он думал о том, что, может быть, это не просто сон. Может быть, это правда. Может быть, они действительно были там. В той жизни. В той пиццерии. С теми аниматрониками. Может быть, они умерли. И вернулись. И теперь — здесь. Вместе. Снова. Он не знал. Но что-то внутри него говорило — это важно. Это не просто сон.

Она пошевелилась. Открыла глаза. Посмотрела на него — сначала сонно, потом осознанно. И в этом взгляде было что-то новое — не страх, не неловкость. Что-то другое. Что-то, что она наконец позволила себе почувствовать. Что-то, что она больше не хотела прятать.

— Ты смотришь, — сказала она. Голос хриплый со сна.

— Нет, — ответил он.

— Врёшь.

Он не стал спорить. Просто смотрел. Она не отвела взгляд. И в этой тишине было что-то, что не нужно было объяснять.

— Ты спала, — сказал он. — По-настоящему. Впервые за долгое время.

— Знаю, — ответила она. — Я чувствую.

Она села на кровати. Потянулась. Посмотрела в окно. Снег шёл — медленный, тихий, он ложился на подоконник и таял, оставляя мокрые следы. Она смотрела на него долго. Потом повернулась к нему.

— Ты думаешь о том, что я сказала? — спросила она. Не вопрос.

— Да, — ответил он. — Думаю.

— И что?

Он помолчал. Сел рядом. Прислонился спиной к стене. Смотрел в стену напротив.

— Я не помню, — сказал он тихо. — Ничего. Ни пиццерии. Ни жёлтого кролика. Ни тебя. В той жизни. Ничего.

Она смотрела на него. Молчала.

— Но что-то есть, — продолжил он. — Что-то, что отзывается. Когда ты говоришь. Когда ты смотришь. Когда ты рядом. Я не знаю, что это. Но это есть. Это не пустота. Это что-то. И оно живое. Оно отзывается на тебя. На твой голос. На твои слова. На то, как ты смотришь. Я не знаю, что это. Но я не хочу, чтобы это исчезло.

Она смотрела на него. Потом чуть улыбнулась — уголками губ. Не от радости. От чего-то другого. От того, что он пытался. От того, что он не отмахнулся. От того, что он был здесь.

— Этого достаточно, — сказала она.

— Чего?

— Того, что ты пытаешься. Того, что ты не ушёл. Того, что ты слушаешь. Того, что ты не сказал, что я сумасшедшая.

Он посмотрел на неё. Потом протянул руку и коснулся её щеки — легко, как перо. Она не отстранилась. Закрыла глаза на секунду. Открыла. И в этом взгляде было что-то, что он не мог прочитать. Но чувствовал.

— Я не уйду, — сказал он.

— Я знаю, — ответила она.

Они сидели так долго. За окном шёл снег. Город жил своей жизнью. А они сидели на кровати и смотрели друг на друга. И в этой тишине было что-то, что не нужно было объяснять.

Потом она встала. Пошла на кухню. Он слышал, как она гремит чашками. Как наливает воду. Как ставит чайник. Он улыбнулся — сам не зная чему. И пошёл за ней.

Она стояла у плиты. Смотрела на чайник. Ждала, когда закипит. Он подошёл. Встал рядом. Не касаясь. Просто рядом. Она не повернулась. Но он видел, как её плечи чуть расслабились.

— Я думаю, — сказала она тихо, — что это не конец.

— Что?

— То, что я видела. Фантом. Вспышки. Это не просто сон. Это что-то значит.

Он молчал. Слушал.

— Я не знаю, что именно. Но чувствую — это важно. И это связано с тобой. Со мной. С нами. С тем, что было. И с тем, что будет.

Она повернулась к нему. Посмотрела прямо. Без страха.

— Я хочу разобраться, — сказала она. — Но я не хочу делать это одна.

Он смотрел на неё. Долго. Потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Вместе.

Она чуть улыбнулась. Не грустно. Не радостно. Просто — тепло. И в этой улыбке было что-то, что он не мог назвать. Но чувствовал.

Чайник закипел. Она заварила чай — с яблоком и корицей. Поставила перед ним чашку. Села напротив. Они пили молча. Но это молчание было другим. Не тяжёлым. Не неловким. Просто — их. Как будто они оба знали, что слова сейчас не нужны. Что нужно просто быть рядом.

Потом она отставила чашку и посмотрела на него.

— Я хочу кое-что проверить, — сказала она.

— Что?

— Место. Где я была. В той жизни. Мне кажется, я знаю, где это.

Он смотрел на неё. Ждал.

— Старая пиццерия. На окраине города. Я видела её в вспышках. Тёмное здание. Заброшенное. Я думаю, это оно.

Он помолчал. Потом кивнул.

— Хорошо. Пойдём.

Она смотрела на него. Долго. Потом чуть улыбнулась.

— Ты не боишься?

— Боюсь, — ответил он. — Но с тобой — меньше.

Она не ответила. Просто смотрела. И в этом взгляде было что-то, что было важнее слов.

Они допили чай. Собрались. Она надела толстовку — серую, с капюшоном. Он — свою, тёмно-синюю. Вышли из квартиры вместе. На улице было холодно. Ветер задувал под куртки. Снег шёл — медленный, тихий. Они шли рядом. Их плечи почти касались. Никто не говорил. Но это молчание было правильным. Как будто они оба знали, что идут не просто по улице. А куда-то дальше. Глубже. Туда, где, может быть, их ждали ответы.

Они шли по городу — мимо магазинов, мимо кафе, мимо людей, которые спешили по своим делам. Никто не смотрел на них. Никто не знал, куда они идут. И что они ищут. Только они. Только вдвоём.

По дороге она остановилась. Посмотрела на него.

— Ты знаешь, — сказала она тихо. — Я не боюсь того, что мы найдём. Я боюсь, что мы не найдём ничего. Что это был просто сон. Что я всё придумала.

Он смотрел на неё. Потом взял её руку. Сжал.

— Тогда мы придумаем что-то другое, — сказал он. — Но не будем делать вид, что ничего не было.

Она посмотрела на него. Долго. Потом кивнула. И они пошли дальше.

Пиццерия появилась неожиданно. За поворотом. Тёмное здание. Заброшенное. Окна заколочены. Вывеска выцвела — буквы почти не читались. Но Фокси узнал её. Он не знал почему. Но узнал. Что-то внутри отозвалось — глубоко, под кожей, в костях. Как эхо. Как тень. Как что-то, что он не мог объяснить.

Мангл остановилась. Посмотрела на здание. Потом на него.

— Здесь, — сказала она тихо. — Это здесь.

Он смотрел на здание. Потом на неё. Потом снова на здание. И в этой тишине было что-то, что не нужно было объяснять. Что-то, что было важнее слов. Что-то, что они оба чувствовали. Но не могли назвать.

— Ты готова? — спросил он.

— Нет, — ответила она. — Но я хочу.

Он кивнул. Взял её за руку. Она сжала его ладонь в ответ. И они пошли. Внутрь. Туда, где, может быть, их ждало прошлое. Или будущее. Или что-то, что было важнее всего остального.

Продолжение следует