«Колыбельная для стражей» (джен)

Доки «Конкорда» всё ещё кипели, как разворошённый улей. Отголоски яростных споров, лязг инструментов и тяжёлые шаги экипажей гулко отдавались в стенах, заглушая даже мерное гудение систем жизнеобеспечения. Три корабля стражей, покрытые копотью и свежими шрамами гиперпространственных скачков, замерли на своих местах. Техники сновали вокруг, проверяли обшивку, переговаривались на повышенных тонах, бросая тревожные взгляды на трапы, где ещё минуту назад стояли капитаны.

Но Шустрик уже был далеко оттуда.

Он шагал по техническому коридору, и с каждым его шагом звуки доков становились всё глуше, всё призрачнее, пока наконец не растворились в далёком, едва различимом гуле. Здесь, в глубине станции, воздух был другим — холодным, стерильным, почти недвижимым. Он пах озоном и старым металлом, и в этом запахе чувствовалось что-то забытое, давно похороненное. Словно сам «Конкорд» выдыхал вековую пыль, которую никто не тревожил годами.

Коридор тянулся вдаль, прямой, как стрела. Стены его были облицованы тёмными композитными панелями, на которых кое-где виднелись потёртости и мелкие царапины — следы бесчисленных ремонтов и технических работ. Светильники на потолке работали вполсилы, отбрасывая длинные, расплывчатые тени, и эти тени шевелились, когда Шустрик проходил мимо, словно провожали его взглядами.

Фенек никогда не боялся этих коридоров. Раньше они казались ему просто частью станции — ещё одной серой, унылой частью, каких было множество. Но сегодня всё было иначе.

Сегодня он смотрел на них другими глазами.

Ему чудилось, что из каждой тени за ним кто-то наблюдает. Что каждый стык панелей, каждая трещина в пластике хранит чью-то забытую тайну. Шустрик знал, что это, скорее всего, просто игра воображения — последствия стресса, недосыпа, всего того напряжения, которое накопилось за последние дни. Но остановиться, перестать чувствовать эту липкую, давящую жуть он не мог.

«Мира дала надежду, что можно всё вернуть, — думал он, переставляя лапы. — Сказала, что Фолли не сдаётся. И если он верит, если он продолжает бороться… значит, и у нас есть шанс».

Эта надежда была единственным, что согревало его сейчас. Она пульсировала в груди маленьким упрямым огоньком. Шустрик цеплялся за неё, как утопающий за спасательный круг.

А потом он вспомнил про чёрные ящики, прижатые к груди, и надежда столкнулась с ледяным страхом.

«А если там ничего нет?» — мысль пришла внезапно, острая, как укол. «Если буй выжжен полностью, и от информации остался лишь пепел? Что тогда?»

Он представил, как Сайрус подключает блоки, как мониторы выдают пустоту. Сотни, тысячи килобайт мёртвых данных. Никаких записей, никаких намёков на то, что случилось с «Зефирой». Только серый шум и тишина.

«Тогда надежда умрёт. И Мира… Мира перестанет верить. А я останусь один в этом лабиринте лжи, без цели, без ответов, без…»

Он тряхнул головой, отгоняя панику.

«А если там есть информация? Если мы узнаем правду? Что тогда? Как я смогу донести её до Семерых?» — новый страх подкрался с другой стороны. «Правда, которую они не хотели знать. Правда, за которую убивают. Я стану следующим, Шустрик. Ты принесёшь им весть, которую они не захотят слышать, и тебя сотрут. Как Корна. Как Фолли. Как всех остальных».

Блоки памяти вдруг показались ему неподъёмными. Они давили на лапы, на плечи, на грудь, тянули вниз, к полу, заставляя спину выгибаться дугой. Каждый шаг теперь требовал усилий — фенек словно нёс не два контейнера, а целую тонну металла, и этот металл медленно, но верно продавливал его в палубу.

Шустрик чувствовал, как его когти скребут по пластику, оставляя тонкие белые царапины. Как дрожат мышцы от перенапряжения. Как пот заливает глаза, и мир вокруг становится расплывчатым, нечётким. Но он не мог остановиться, не мог перевести дыхание — потому что если бы он сейчас замер, если бы позволил себе передохнуть, страх накрыл бы его с головой, и он уже не сдвинулся бы с места.

Он продолжал идти. Шаг. Ещё шаг. Ещё.

А потом гул коридора начал меняться.

Сначала Шустрик подумал, что ему показалось. Но чем дальше он продвигался вперёд, тем отчётливее становился новый звук — низкий, вибрирующий, тяжёлый. Он пробивался сквозь монотонное гудение систем охлаждения, накладывался на него, искажал, создавая странную, почти пугающую какофонию.

Это была музыка.

Шустрик нахмурился, прислушиваясь. Обычно на «Конкорде» не играли музыку в открытом доступе. Станция жила в тишине, нарушаемой лишь голосами диспетчеров и редкими служебными объявлениями. Но здесь, в глубине технических отсеков, откуда-то из-за очередной герметичной двери, доносились звуки тяжёлых гитар, дробный стук барабанов и хриплый, надрывный вокал.

Фенек узнал мелодию. Это был один из старых треков, которые Сайрус ставил, когда работал над чем-то сложным. Лис говорил, что тяжёлая музыка помогает ему лучше думать — она отсекает всё лишнее, оставляя лишь ритм и концентрацию.

Шустрик ускорил шаг, насколько позволяла тяжесть блоков. Звук становился всё громче, всё ближе. Гитарные рифы уже не просто доносились издалека — они вибрировали в стенах, отдавались в полу, заставляли воздух дрожать. Барабаны били по перепонкам, бас гудел в позвоночнике, и в этом хаосе чувствовалось что-то живое, настоящее, не подчиняющееся строгим правилам Конкорда.

Наконец, в конце коридора показалась нужная дверь. Массивная, герметичная, с толстым смотровым окном из закалённого стекла, за которым угадывалось тусклое, пульсирующее в такт музыке освещение. Рядом всё так же висела табличка: «Технический отсек 7-B. Инженер Сайрус. Посторонним вход воспрещён».

Шустрик переложил блоки под одну лапу, едва удерживая равновесие. Пальцы онемели, плечи горели. Он попытался дотянуться до сенсорной панели — блоки сползли, потянув его вниз. Вцепившись в них второй лапой, едва не рухнув, он в отчаянии ударился головой о гермодверь. Глухой, жалобный «бум» разнёсся по коридору, но створки даже не дрогнули.

— Чёрт… — прохрипел он, прижимаясь лбом к холодному металлу.

А потом его осенило. Шустрик приподнял голову и, собрав остатки сил, уткнулся носом в сканер отпечатка. Тот замигал красным — раз, другой, третий, будто издеваясь. Фенек уже хотел отчаяться, но в какой-то момент, когда он физически ощущал, как вес блоков вдавливает его в пол, сканер мигнул зелёным. Дверь с тяжёлым, протяжным шипением начала открываться, впуская его внутрь — в спасительный грохот тяжёлой музыки и запах горячего металла.

Гермодверь, подчиняясь наконец упрямству фенека, с тяжёлым, протяжным стоном отъехала в сторону, впуская его внутрь. И в ту же секунду на Шустрика обрушилась стена звука.

Музыка здесь, в замкнутом пространстве технического отсека, была не просто громкой — она была живой, плотной, почти осязаемой. Тяжёлые гитарные рифы врезались в барабанные перепонки, заставляя воздух вибрировать. Барабаны били где-то в груди, отдаваясь глухими ударами в позвоночнике. Бас-гитара гудела в полу, поднимаясь от ступней к коленям, к поясу, к самым кончикам ушей.

Фенек едва не выронил блоки, прижав уши к голове — так сильно, что они почти коснулись его щек. Этот инстинктивный жест немного приглушил какофонию, но всё равно грохот оставался почти невыносимым.

Он сделал шаг вперёд, озираясь по сторонам, и помещение, в которое он попал, поразило его ещё больше, чем оглушительный шум.

Это было не просто рабочее место — это была берлога безумного инженера, который давно перестал подчиняться правилам и создал свой собственный мир за герметичными стенами. Потолок терялся в полумраке, пересечённый толстыми кабельными трассами, от которых вниз свисали связки проводов, словно корни тропических лиан. Вдоль стен тянулись стеллажи, заставленные деталями и приборами. На нескольких столах громоздились мониторы, их экраны светились бледно-голубым и зелёным, отображая бесконечные строки кода.

Но главное — в центре комнаты, приковывая к себе взгляд, возвышался большой стол. На нём лежал объект, который Шустрик не мог описать иначе как «искореженный монстр» — рваная, оплавленная масса металла и пластика, напоминавшая гигантский мозг. Из него торчали десятки проводов, расходящихся во все стороны. Объект слабо пульсировал, словно дышал, время от времени из его недр вырывался короткий, сухой электрический разряд.

Фенек сглотнул, чувствуя, как по спине снова пробегают мурашки. В очередную вспышку ему показалось, что он слышит глухой, утробный стон. На самом деле звука не было — только треск разряда и шипение трансформаторов. Но мозг, уставший от напряжения, дорисовал недостающее.

— Сайрус! — попытался крикнуть Шустрик, но его голос утонул в музыкальном водовороте.

В дальнем конце комнаты, за мониторами, едва различимый в полумраке, двигался Сайрус. Он возвышался над столами — высокий рыжий лис с шерстью, тронутой сединой. Он то и дёргался всем телом, склонившись над монитором, вбивая команды с бешеной скоростью. Шустрик уже отчаялся, когда лис, откинувшись в кресле, чтобы размять шею, рассеянно скользнул взглядом по комнате.

И вдруг замер.

Его жёлтые глаза расширились, зрачки сузились. Гермодверь была открыта. А на пороге, прижимая к груди тяжёлые блоки памяти, стоял взъерошенный, тяжело дышащий Шустрик.

— Какого… — прохрипел Сайрус, мгновенно вскакивая.

Он взмахнул лапой, и музыка оборвалась — резко, на полуноте. Тишина хлынула в комнату, оглушительная после недавнего грохота. Лис быстро обежал взглядом помещение, потом снова уставился на Шустрика.

— Ты читать разучился?! На двери написано: посторонним вход воспрещён! Как ты сюда попал? Дверь была на защите!

— Я носом! — выпалил фенек, пятясь к стене. — Сканер отпечатка сработал!

— Чушь! Там мои биометрические данные! — рявкнул Сайрус, но осекся. Его взгляд упал на блоки в лапах Шустрика. — Что это?

— Чёрные ящики. С буя, с сектора слепое око. Их надо расшифровать.

Сайрус молчал долгую минуту. Потом метнулся к столу, схватил брезентовую накидку и набросил её на искрящийся объект. Только после этого он перевёл взгляд на контейнеры.

— Клади сюда, — наконец произнёс он с усталой обречённостью. — Но если это подстава, Фенька… я тебя лично в шлюзовой отсек засуну, без скафандра.

— И музыку сделай потише, — криво усмехнувшись, добавил Шустрик, потирая занывшие уши. — А то я уже глухим стал.

Сайрус хмыкнул, жестом убавляя громкость до минимума. Шустрик, едва веря своему счастью, опустил блоки на стол с глухим стуком.

— Не благодари, — буркнул лис, уже подключая к контейнерам интерфейсные кабели. — Сначала посмотрим, что ты принёс. Садись, не маячь под ногами.

--

Шустрик опустился в продавленное кресло у стены, стараясь не смотреть на накрытый брезентом объект, который продолжал время от времени вздыхать и бросать снопы искр из-под ткани. Но взгляд то и дело возвращался к столу, где Сайрус, уже не обращая внимания на присутствие гостя, колдовал над блоками памяти.

Лис работал быстро, зло, с каким-то отчаянным остервенением. Его длинные пальцы ощупывали контейнеры, проверяя разъёмы, царапая ногтями замёрзшие, оплавленные крышки. Потом он потянулся к связке интерфейсных кабелей, попытался подключить их к штатным портам — но разъёмы не вставали на место, словно ждали друг друга, а Сайрус всё яростнее тыкал кабелями, бурча себе под нос.

— Да что ж это… — шипел он, — не лезет… сколько раз говорить, не знаете — не лезьте! Все порты пожгли! Искусственные дебилы…

Шустрику стало неловко. Словно эти ругательства относились к нему, словно он сам был тем нерадивым техником, который спалил все контакты. Хотя фенек прекрасно понимал, что Сайрус бранится на тех, кто выжигал буй электромагнитным разрядом. Но чувство вины, липкое и противное, всё равно скреблось где-то под ложечкой.

— Сайрус, я, может, помогу? — робко предложил Шустрик.

— Сиди! — рявкнул лис, не оборачиваясь. — Не отсвечивай.

Он схватил блоки, вскрыл их чуть ли не зубами — отковырял замки, отогнул пластины, — и достал интерфейсные коннекторы. Провода от приборов не подходили к ним — разъёмы были разными. Тогда Сайрус выругался ещё громче, взял паяльник, зажигалку, моток проволоки и принялся припаиваться напрямую, обходя штатные разъёмы. В воздухе запахло канифолью и жжёной изоляцией.

И в этот момент объект на столе под брезентом словно ожил. Из-под ткани донёсся глухой, протяжный вздох — громче, чем прежде, почти живой. А следом — сноп искр, осветивший комнату багровыми сполохами.

Шустрик невольно перевёл взгляд, открыл рот, чтобы спросить, что это такое, но Сайрус, даже не поворачивая головы, словно затылком увидел его намерение.

— Не твоего ума, — отрезал лис. — И вообще — забудь, что здесь видел.

Он покосился на гермодверь, и та, словно подчиняясь его воле, с грохотом захлопнулась, отсекая последние звуки коридора. Шустрик вздрогнул, передёрнул плечами. Теперь он был заперт в этой берлоге безумного инженера — с неведомым стонущим объектом, с запахами химикатов и с рыжим лисом, который, кажется, умел читать мысли.

По спине фенека побежал холодный пот. Шерсть слиплась, комбинезон прилип к телу. Стало душно, даже несмотря на гудение вентиляции.

Сайрус шмыгнул носом, словно уловил запах страха, и, не оборачиваясь, зло бросил:

— Ещё раз подумаешь, что я псих — вылетишь отсюда туда же, откуда пришёл.

Шустрик замер.

— Но я… я же ничего не говорил… — выдохнул он.

— А я и не ждал, когда ты заговоришь, — отрезал Сайрус, наконец заканчивая с пайкой. — Ладно, готово.

Он повернулся к клавиатуре, и его пальцы забегали по клавишам с пугающей скоростью. На мониторах замелькали строки — анализ, инициализация, поиск сигнатуры, загрузка данных. Где-то в глубине систем тихо загудели вентиляторы, застрекотали жёсткие диски.

Сайрус вбил последнюю команду, и строки на мониторах замерли. Потом резко исчезли. Экран погас.

Погасло и освещение в комнате.

Шустрик оказался в почти полной темноте, только слабо светились индикаторы на приборах да изредка вспыхивали разряды на накрытом столе. Ещё секунда — и воздух наполнился звуками.

Голоса. Много голосов. Тревожных, взволнованных, перекрывающих друг друга.

— Давление падает! — кричал кто-то.

— Щиты не держат! — вторил другой.

— Капитан, двигатели перегружены! Мы не выйдем на орбиту!

Шустрик замер, вглядываясь в темноту. А потом мониторы ожили — на них, в голографической проекции, развернулась знакомая картина.

Чёрная дыра. «Слепое око». И корабль, несущийся прямо в её пасть.

Фенек видел это уже однажды — в Зале Отражений, когда стоял перед Семерыми и показывал запись с буя. Но тогда не было звука. Только сухие, безжизненные цифры и заключение анализа: «Объект уничтожен».

Теперь он слышал живых существ.

— Всем молчать! — раздался властный, резкий голос, перекрывающий панику. Фолли. Фенек узнал бы его где угодно. — Фоксвел! Переходим в полное радиомолчание! Никаких маяков! Стряхните хвосты!

— Есть! — отозвался другой голос, чуть более молодой, но тоже напряжённый.

И корабль — «Зефира» — рванул вперёд. На экране было видно, как его корпус начинает вибрировать, как от обшивки отлетают мелкие обломки, как двигатели светятся ослепительным белым.

Проекция заливала комнату ровным, холодным светом, отбрасывая длинные тени на стены.

Шустрик смотрел, затаив дыхание. Сайрус, тоже не отрывая взгляда от мониторов, сидел неподвижно, и в этом его молчании чувствовалось напряжённое, почти болезненное внимание. Словно он не просто наблюдал — он ждал. Знал, что должно произойти что-то важное, и боялся этого момента.

— Так и что же ты задумал… — прошептал лис, и в его голосе не было злости — только липкое, холодное любопытство.

Корабль разгонялся. Всё быстрее. Быстрее. Свет вокруг него начал искривляться, искажаться, переливаться всеми цветами светового спектра.

Шустрик краем глаза заметил, как объект под брезентом снова вздохнул, но сам он не мог оторваться от экрана.

«Зефира» летела прямо в чёрную дыру. Уже были видны искажения горизонта событий — пространство вокруг корабля словно плавилось, стекало невидимыми потоками.

А потом случилось нечто невероятное.

Корабль… раздвоился. Или не раздвоился — Шустрик не мог понять, что именно он видит. Из одного контура, из одного силуэта начал проступать другой, словно изнутри «Зефиры» пыталась родиться её копия. Корабль трясло, его обшивка шла волнами, свет вокруг него пульсировал в бешеном ритме.

— Он уже почти в жерле… — выдохнул Сайрус, подавшись вперёд.

— Да что происходит? — не выдержал Шустрик.

— Молчи! — рявкнул лис, но в его голосе не было злости — только приказ, не терпящий возражений.

«Зефира» вошла в чёрную дыру. Шустрик видел, как свет начал гаснуть, как корабль начал растягиваться, превращаясь в тонкую нить, в струну, в…

Вспышка.

Оглушительная, ослепительная, заполнившая собой всю комнату. Шустрик зажмурился, прижал уши к голове, но даже сквозь закрытые веки видел белый, пронизывающий свет.

А когда он снова открыл глаза, на мониторах была только пустота. Чёрная дыра, неподвижная, равнодушная. И ни следа корабля.

Словно его и не было.

Шустрик сидел, не моргая. Тишина в комнате стала абсолютной — даже объект под брезентом затих.

— Вот же хитрец, — выдохнул Сайрус, и в его голосе Шустрик услышал не раздражение, а что-то совсем другое. Восхищение? Радость? — У него всё-таки получилось.

Лис откинулся в кресле, провёл лапой по морде, стирая пот. И улыбнулся — впервые за весь вечер.

— Получилось, Фенька. Он не погиб. Он ушёл. Туда, куда никто не сможет его достать.

Шустрик повернулся к нему, не веря своим ушам.

— Но как… откуда вы знаете?

— Технология квантового прыжка, — Сайрус кивнул на погасшие мониторы. — Её запретили сто лет назад. Слишком опасная, слишком непредсказуемая. Но Фолли… Фолли нашёл способ. Он переписал законы физики. И то, что ты видел — не гибель, а рождение. Новый корабль. Новый путь. Они живы, Фенька. — Лис посмотрел на фенека, и в его жёлтых глазах горело что-то, похожее на надежду. — Живы.

Шустрик молчал, переваривая увиденное. Голова шла кругом. Мысли путались, налезали одна на другую. Но где-то в глубине, там, где ещё минуту назад сидел липкий страх, теперь теплился маленький, упрямый огонёк.

«Они живы…»

Слова Сайруса эхом отдавались в ушах, и фенек вдруг понял, что верит им. Верит этому старому, уставшему лису, который только что своими руками вытащил из выжженного блока памяти чудо.

Он перевёл взгляд на гермодверь, за которой прятался холодный, стерильный коридор «Конкорда», и подумал о Мире. О том, как он расскажет ей эту новость. О том, как их маленькая надежда, спрятанная за тройным шифрованием, наконец-то получила подтверждение.

— Спасибо, Сайрус, — тихо сказал Шустрик.

— Не благодари, — буркнул лис, уже отворачиваясь к мониторам. — Лучше принеси кофе. И помолчи немного. У меня голова болит от твоих мыслей.

--

Шустрик сидел, не шевелясь, переваривая услышанное. Голова шла кругом. С одной стороны — эйфория, почти детская радость: они живы. Фолли, Грей, Зажигалка, Унь, Фоксвел, Бьёрн — все, кого он считал погибшими, продолжали существовать где-то там, за гранью «Слепого ока». С другой — ледяной, липкий страх: как преподнести эту новость Семерым? Что скажет Арион, когда узнает, что его враг не просто выжил, но и обрёл силу, способную переписать физику?

А можно ли вообще доверять Сайрусу?

Мысль пришла внезапно, острая, как укол. Шустрик поднял взгляд на лиса. Тот уже отвернулся к мониторам, проверяя какие-то параметры, нервно постукивая когтями по клавиатуре. В полумраке, освещённый бледным свечением экранов, Сайрус казался чужим, почти враждебным.

«А что, если он сдаст меня? — подумал фенек. — Что, если он уже отправил сигнал?»

— Я… я принесу кофе, — пробормотал Шустрик, поднимаясь с кресла.

Он сделал шаг, второй — и замер.

Объект на столе под брезентом вздохнул. Не так, как раньше — тихо, жалобно. Теперь его дыхание было глубоким, размеренным, почти осмысленным. А потом из-под ткани раздался голос. Сухой, металлический, лишённый интонаций, похожий на синтезированную речь древних вычислительных машин.

— Обнаружены новые данные.

Шустрик впал в ступор. Он не мог пошевелиться, не мог моргнуть — только смотрел, как на мониторах один за другим вспыхивают видеозаписи. Знакомые коридоры «Конкорда», знакомые посты, знакомые комнаты. И на каждой — он сам. Шустрик.

Вот он сидит за рабочим монитором, копается в архивах. Вот он, отвлёкшись, оглядывается по сторонам. Вот он, пригнувшись, пробирается к своей каюте.

Фенек похолодел.

— Но это не я… — прошептал он, вглядываясь в детали. — Я же помню… я был осторожен… я…

Он осекся. Потому что на записях Шустрик не прятался, не крался. На записях он вёл себя как примерный, послушный координатор, который строго соблюдает устав. Кто-то подменил данные. Кто-то специально встроил в систему ложные файлы, создавая алиби на случай проверки.

— Замена невозможна, — сухо констатировал голос.

На экранах вспыхнуло новое видео. Коридор. Технический отсек. Знакомая гермодверь с табличкой «Посторонним вход воспрещён». Вот из-за угла появляется Шустрик — сгорбленный, тяжело переставляющий лапы, прижимающий к груди чёрные блоки памяти. Сейчас. Только что. Прямая трансляция.

— Ну вот, — выдохнул Сайрус, и в его голосе не было удивления — только горькая, усталая обречённость. — Доигрались.

Шустрик перевёл взгляд на дверь. В коридоре послышались шаги. Тяжёлые, размеренные, не по-уставному громкие. Шли несколько существ. И, судя по ритму, они не собирались останавливаться.

— Внимание, — голос «мозга» стал тревожным, почти паническим. — Включён протокол защиты. Отмена невозможна. Инициализация через три… два… один…

Короткий, ослепительный разряд пронзил комнату. Вспышка. И темнота.

Мониторы погасли. Свет погас. Даже крошечные индикаторы на приборах, которые теплились всегда, исчезли, растворились в непроглядной черноте. Шустрик остался стоять посреди комнаты, ничего не видя, ничего не слыша, только собственное дыхание и бешено колотящееся сердце.

— Вот же… — голос Сайруса донёсся из темноты. — Он и это предугадал. Всё продумал заранее.

— Что? — переспросил Шустрик, чувствуя, как паника подкатывает к горлу. — Кто? О чём ты?

— Ты наследил, Фенька, — в голосе лиса звучала усталая злость. — Сильно наследил. И теперь за нами идут.

В темноте послышалось шарканье — Сайрус встал, обошёл стол, подошёл к двери. Шустрик слышал, как он прижался к косяку, как его пальцы ощупывают края створки.

— Но у нас есть шанс, — продолжил лис. — Протокол защиты перезапустил всю энергосистему «Конкорда». Реакторы сейчас перегружены, станция в аварийном режиме. Через двадцать, тридцать минут питание восстановится, но информации уже не будет. Он стёр её удалённо. Не находясь здесь.

— Он? — Шустрик сглотнул. Это имя вертелось на языке, но он не решался произнести его вслух — боялся, что, если назовёт, темнота поглотит и его самого.

Сайрус молчал несколько секунд. Потом, не отвечая на невысказанный вопрос, тихо добавил:

— Он не ошибся в его способностях. Тогда…

Он осекся. Не договорил. И Шустрик понял — этот старый лис не доверяет ему до конца. Не знает, на чьей стороне фенек на самом деле.

— Нам надо уходить, — бросил Сайрус, отступая от двери. — Прямо сейчас. Пока они не добрались сюда.

— Куда? — Шустрик всё ещё не видел ничего, кроме черноты, но в голосе лиса чувствовалась непоколебимая решимость.

— Туда, куда они не сунутся. Там, где можно спрятаться.

Сайрус схватил фенека за плечо — сильно, почти больно — и повёл в темноту, туда, где, по его расчётам, находился технический люк.

А снаружи, за гермодверью, шаги становились всё громче, всё ближе.

--

Шустрик замер, чувствуя, как пальцы Сайруса впиваются в плечо. Ноги отказывались слушаться — словно приросли к полу, налились свинцом. Сердце колотилось где-то в горле, и фенек физически ощущал, как с каждым ударом кровь приливает к вискам, заставляя голову гудеть.

— Погоди, — выдохнул он, почти шёпотом. — Может, пронесёт? Может, есть шанс?

Шаги в коридоре становились всё громче. Тяжёлые, неторопливые, они приближались, и Шустрик уже мог различить, что идёт не один — несколько пар лап, скрежет подошв о пластик, лязг снаряжения, приглушённые голоса.

— Тихо, — рыкнул Сайрус, прижимая фенека к стене. — Ни звука.

Но Шустрик не мог молчать. Надежда, глупая, отчаянная, вопреки всему продолжала теплиться в груди. Он не верил, что всё закончится вот так — в темноте, в промозглой мастерской, с недоверчивым лисом. Не может быть. Должен быть выход.

— Повторите, — донёсся из коридора грубый голос. — Что за черт? Пошли обратно, это не то крыло! Какая тыква сидит и по своей глупости обесточила все!?

В голосе звучала злость, раздражение, приказная нотка. И — о чудо! — шаги начали затихать. Стали удаляться, растворяться в глубине коридора, пока не стихли совсем.

Шустрик облегчённо выдохнул, прислонившись спиной к стене. Колени дрожали.

— Пронесло, — прошептал он.

— Повезло, — поправил Сайрус. Голос его был сухим, колючим, но в нём уже не слышалось прежней злости — только усталость. — В этот раз.

Он отпустил плечо фенека и отошёл, возясь у стола. Шустрик слышал, как лис тихо матерится, нашаривая что-то в темноте.

— Сайрус, — позвал фенек, стараясь придать голосу уверенность. — Я на правильной стороне. Честно.

— Ага, — буркнул лис. — Все так говорят.

— Но я правда! Я рисковал. Я носом дверь открывал. Я эти блоки из доков тащил, чуть спину не сломал.

Слова лились сами собой, отчаянные, сбивчивые. Шустрик говорил и понимал, что пытается убедить не столько Сайруса, сколько самого себя. Доказать, что он не предатель, не шпион, а такой же, как они — ищущий правду, уставший от лжи, готовый на всё, лишь бы спасти тех, кто ещё мог быть жив.

— Мира мне поверила, — добавил он тише. — И Фолли… Фолли бы не стал держать меня рядом, если бы считал врагом.

Сайрус молчал. В темноте было слышно только его дыхание — хриплое, прерывистое. И где-то далеко, за стенами, продолжал свою размеренную жизнь «Конкорд», не подозревая о драме, разыгравшейся в маленьком техническом отсеке.

— Ладно, — наконец проговорил лис, и в его голосе Шустрик уловил неохотное, но всё же согласие. — Допустим, ты свой. Но это ничего не меняет. Нам надо… — он запнулся, почесал затылок. — Надо решить, что делать дальше.

— Останемся здесь, — твёрдо сказал Шустрик, чувствуя, как внутри рождается слабая, робкая уверенность. — Переждём. А потом… потом я расскажу тебе всё. О Мире, о Фолли, о том, что мы задумали. Может быть, ты сможешь помочь.

Сайрус молчал долгую минуту. Потом тяжело вздохнул и опустился в продавленное кресло.

— Ладно, Фенька, — устало произнёс он. — Уговорил. Остаёмся. Но если что пойдёт не так…

— Не пойдёт, — перебил Шустрик. — Я верю. И мы справимся.

Он сам не знал, кому больше верит — Сайрусу, Мире или своему глупому упрямству. Но сейчас это было неважно. Главное — они не побежали. Они остались. И это уже была маленькая, но победа.