Темная вода, или Нить судьбы (гет)

Год.

Триста шестьдесят пять дней, прожитых в каменном коконе размером с гроб. Год, где единственным событием была смена тюбика с питательной пастой и редкие, унизительные визиты в душ под присмотром безликих стражей в шлемах.

Режим не просто не менялся — он закостенел, превратился в абсолютную, бесчеловечную систему. Любое мое слово, любой вопрос, даже простой взгляд, ищущий понимания, наталкивался на бронированное молчание. Они не просто не отвечали — они делали вид, что не слышат. Я перестал быть существом, способным к коммуникации. Я был объектом.

Охрана перешла на язык жестов, который мне пришлось выучить как язык выживания. Резкий взмах рукой — «встать». Указание на дверь — «выходи». Сжатый кулак — «стоп». Я стал собакой, дрессированной на немые команды.

Врачи, изредка навещавшие меня для проверки давления и забора крови, бормотали стандартные рекомендации: «Необходима физическая активность». В камере, где нельзя было сделать и трех шагов, это звучало как садистская шутка. Единственным послаблением была та самая беговая дорожка. Раз в несколько недель ее вкатывали в камеру. Мне жестом приказывали на нее встать. Охранник засекал время ровно на один час. Я бежал. Бежал до изнеможения, до боли в легких, до дрожи в ногах, пытаясь убежать от собственных мыслей, от жужжания в затылке, от воспоминания о слове «Прядильня», которое Софья вбила мне в память. Это был мой единственный жалкий акт сопротивления.

Когда время истекало, дорожку так же молча увозили. Дверь захлопывалась с таким глухим, окончательным стуком, что мне каждый раз казалось — ее замуровывают снаружи. Я оставался в своей каменной утробе, один на один с тишиной, которая с каждым разом становилась все более звенящей, все более… ожидающей.

А потом это случилось.

Дверь открылась в свой обычный, не назначенный час. Я механически приготовился к жесту «встать» или к появлению тюбика с едой. Но охранник, тот самый безликий страж в шлеме, не сделал ни того ни другого. Он стоял в проеме, и его поза была иной — не расслабленной, а собранной, готовой к действию.

И тогда он произнес слова. Первые человеческие слова, обращенные ко мне за больше чем год.

«На выход. За мной!»

Его голос, искаженный встроенным в шлем динамиком, прозвучал оглушительно громко в привычной тишине. В нем не было ни злобы, ни сочувствия. Была лишь напряженная команда.

Я замер, не в силах поверить. Мой мозг, отвыкший от речи, медленно переваривал эти два слова. Это была не рутинная процедура. В этом было что-то новое. Что-то окончательное.

Сердце заколотилось где-то в горле. Это конец? Меня ведут на ликвидацию? Или… выпускают? Вторая мысль казалась такой же невероятной, как и первая.

Я медленно, на непослушных ногах, сделал шаг вперед. Потом другой. Я пересек порог своей камеры, этот рубеж между моим микроскопическим миром и огромным, пугающим внешним миром, который я уже почти забыл.

Охранник развернулся и зашагал по коридору, не оглядываясь. Его шаги отдавались эхом в пустующих бетонных тоннелях. Я последовал за ним, чувствуя, как холодный воздух бьет в лицо и свет лампочек режет глаза.

Куда? Зачем? Ответа не было. Было только приказание, прозвучавшее после долгого года молчания. И в этом приказании была та самая интрига, которая заставляла сердце биться в бешеном ритме. Что-то случилось. Что-то, что изменило все.

Путь по коридорам оказался долгим и извилистым. Я, отвыкший от пространства, шагал за охранником, и мой взгляд, жадно хватавший детали, отмечал мрачную архитектуру моего подземного мира. Тусклые аварийные огни, массивные стальные двери с глазками. Мы миновали целый ряд камер. Почти все были пусты, их двери распахнуты, открывая взгляду такие же, как у меня, голые каменные мешки. Но одна, в самом конце ответвления, была заперта. Из-за тяжелой стальной створки не доносилось ни звука, но щель под дверью была темной, живой. Кто-то там был. Возможно, все это время. Возможно, кто-то, кого продержали здесь даже дольше, чем меня. Эта мысль была леденящей.

Наконец мы вышли в зону, которая хоть как-то напоминала жилое помещение: стены окрашены, под ногами линолеум, в воздухе пахло не стерильностью, а пылью и металлом. И посреди этого коридора, под светом обычной лампочки, стоял он.

Генрих.

Если бы не его пронзительный, уставший взгляд, я бы не узнал его. Густая борода была сбрита, длинные волосы коротко подстрижены. Он был в чистой, хоть и поношенной камуфляжной форме. Он выглядел… как солдат. Не отшельник, не охотник, а командир, несущий на своих плечах всю тяжесть этой войны.

Охранник остановился, отдавая ему честь. Генрих кивком отправил его прочь, затем жестом велел мне следовать в ближайший кабинет — убогую комнатушку со столом и парой стульев.

— Садись, — его голос был таким же хриплым, но теперь в нем чувствовалась стальная уверенность.

Я молча сел, не в силах отвести от него взгляд. Во мне бушевали противоречивые чувства: надежда, страх, ненависть.

— Скоро все закончится, — без предисловий выпалил он. — Расследование почти подошло к финалу. Мы нашли… ключевой элемент.

Сердце у меня заколотилось, слезы непроизвольно выступили на глазах. Конец? После всех этих лет? Это были слезы облегчения? Или горькой иронии?

— Но, — Генрих посмотрел на меня прямо, и в его глазах не было ни капли жалости, — режим твоего содержания изменить невозможно. До полного финала. И более того, — он сделал паузу, — его придется ужесточить.

Слезы потекли по моим щекам уже ручьями. Это был не плач, а судорожные спазмы отчаяния. Из глубин моей измученной души вырвался хриплый, сдавленный стон.

— Почему?! — выдавил я. — Вы же сказали… конец…

— Именно поэтому, — холодно парировал он. — Чем ближе мы к цели, тем опаснее ты становишься. Для себя. Для всех. Она будет цепляться за тебя с удесятеренной силой. Единственный шанс — максимальная изоляция. Полная сенсорная депривация. Это делается для твоей же безопасности. Поверь.

Слово «поверь», сказанное им, прозвучало как самое страшное оскорбление.

Дверь кабинета распахнулась, и вошли двое охранников. На этот раз их позы не оставляли сомнений — это был конвой.

— Нет… — прошептал я, отступая к стене. — Нет, я не могу туда вернуться! Не могу!

Впервые за все годы заключения во мне проснулся животный, неконтролируемый инстинкт сопротивления. Я оттолкнул одного из охранников и попытался прорваться к двери. Это было безумие, и оно длилось секунды. Мои истощенные мышцы не были подготовлены для их тренированных тел. Меня скрутили, больно вдавив лицо в холодный металл стола.

— В камеру, — раздался спокойный голос Генриха у меня за спиной.

Меня поволокли по коридорам обратно, в мой каменный гроб. Я не кричал, не рыдал. Я просто обмяк, сломленный окончательно.

Режим ужесточили мгновенно. Еду не приносили. Ни на следующий день, ни через день. Жажда стала моим единственным спутником. Я решил, что это личная месть охраны за мой «бунт». Попытки извиниться, постучать в дверь, жестами показать свою покорность — все игнорировалось.

А через неделю, когда дверь наконец открылась, процедура изменилась. Прежде чем войти, охранник, стоя в проеме, навел на меня ствол табельного пистолета. Его жест был ясен: «В угол. Не двигаться».

Я послушно вжался в дальний угол своей клетки, чувствуя, как холодная дрожь пробегает по спине. Они боялись меня. Или того, что во мне проснулось. Теперь я был не просто объектом. Я был угрозой. Миной на взводе, которую в любой момент могли или обезвредить… или просто уничтожить, чтобы обезопасить периметр. И та новость о «скором конце» висела в воздухе зловещим невыносимым обещанием, от которого не было ни спасения, ни надежды.

Надежда — жестокая шутка, последняя и самая мучительная пытка. Слова Генриха о «скором финале» прогорели во мне несколько недель как вспышка магния — ярко, ослепительно и бесследно. А потом погасли, оставив после себя еще более густой, еще более беспросветный мрак.

Месяцы в ужесточенном режиме стерли последние следы того, кем я был. Я был пустотой в каменной скорлупе. Ожидание «конца» сменилось уверенностью, что конца не будет. Что я так и умру в этой камере, и мое высохшее тело обнаружат лишь тогда, когда какой-нибудь новый техник будет проверять вентиляцию через десять лет. Или не обнаружат вовсе. Мысль о том, что они могут просто перестать приходить, стала для меня не страшилкой, а тихим, почти умиротворяющим исходом. Избавлением.

Поэтому, когда дверь открылась без предварительного наведения оружия, я даже не пошевелился. Лежал на пластиковом подиуме, уставившись в потолок. Охранник вошел, и его голос, привыкший командовать, прозвучал для меня как белый шум.

— Надеть наручники. Встать.

Я повиновался с механической покорностью робота. Холод металла на запястьях был просто новым физическим ощущением, не несущим ни угрозы, ни унижения. Мне было все равно.

Меня вывели в коридор. И он снова стоял там. Генрих. Его выбритое лицо теперь казалось маской, под которой копилось напряжение. Он не смотрел на меня с прежней суровой уверенностью. Его пальцы слегка постукивали по шву брюк, взгляд бегал по коридору, выискивая невидимую угрозу. Он нервничал. Впервые за все время я видел его нервным.

И это — крошечное отклонение от привычного сценария — задело какую-то еще живую струну внутри меня. Не надежду, нет. Любопытство. Животное, примитивное любопытство.

Я остановился перед ним — безразличный, пустой.

Генрих посмотрел на меня, и в его глазах было что-то новое — не потребность в инструменте, а отчаянная необходимость в чём-то большем. Он сделал шаг вперед, его голос прозвучал тихо, но каждое слово врезалось в сознание как раскаленный гвоздь.

— Мне нужна твоя помощь.

Тишина повисла в воздухе, густая и тяжелая. Помощь. После лет изоляции, пыток молчанием, после того как он сам назвал меня миной на растяжке. После того как показал фото тех, кто «помогал».

Во мне ничего не дрогнуло. Не вспыхнула радость. Не закипела ненависть. Мысль работала с ледяной, отстраненной ясностью.

Неужели свершилось? — Нет. Слишком просто.

Или лучше уже больше не надеяться? — Да. Надежда — это боль.

Может, лучше остаться здесь добровольно? — Здесь знакомый ад. Предсказуемый.

Позволить им даже пытки? — Они уже давно истязают меня куда более изощренными способами.

Я медленно поднял голову и встретился с ним взглядом. Мой собственный голос прозвучал хрипло и бесстрастно, как скрип ржавой двери.

— Подробности узнаю позже?

Генрих сжал губы, кивнул. В его глазах мелькнуло что-то — может, тень стыда, а может — просто раздражение от необходимости идти на этот риск.

И в этот момент я понял, что мое безразличие — это единственная сила, которая у меня осталась. Они сломали во мне всё: надежду, страх, ярость. Но оставили вот это — ледяную, безжизненную пустоту. И теперь она была моим щитом и моим единственным оружием.

Я не дал ответа. Простоял еще мгновение, глядя на него, а затем медленно, не дожидаясь приказа, повернулся и сделал шаг в сторону, откуда пришел конвой. Пусть ведут. Куда угодно. Мне было все равно. Но теперь я знал: что-то пошло не по их плану. И в их отлаженном бесчеловечном механизме появилась трещина. И звали эту трещину — отчаяние. Не мое. Их.

Неделя пролетела в гробовой тишине. Я не ждал ничего. Слова Генриха растворились в привычном мраке, став просто еще одним странным эпизодом в бесконечной череде странностей. Я уже смирился с мыслью, что это была последняя вспышка перед окончательным забвением.

Поэтому, когда дверь открылась с тихим щелчком, а не привычным грохотом, я даже не повернулся. Лежал уставившись в стену.

— Вставай. Выходим.

Голос был знакомым. Хриплым. Но сейчас в нем не было ни команды, ни угрозы. Была… срочность. Я медленно перевернулся.

В проеме, залитый светом из коридора, стоял Генрих. Один. Без охраны. Без оружия наизготовку. Его лицо было бледным, в глазах горел тот самый нервный огонь, что я видел неделю назад, только теперь он разгорелся в полную силу.

Что-то случилось. Что-то настолько серьезное, что он лично вошел в мою клетку. Рискуя? Или потому, что рисковать уже было нечем?

— Тянуть больше нельзя, — отрывисто бросил он, оглядываясь через плечо. — Всё объясню по дороге. Идем.

Он не стал меня торопить, не надел наручников. Он просто ждал, понимая, что мое доверие — или то, что от него осталось, — нельзя требовать. Его можно только заработать.

Я поднялся. Ноги дрожали, но не от страха, а от непривычной активности. Я шагнул за порог. Генрих тут же тронулся в путь быстрым, решительным шагом. Длинный, тускло освещенный коридор снова поглотил нас. Но на этот раз он вел не в камеру пыток и не в кабинет для допросов.

Мы свернули в боковое ответвление и вошли в маленькое, похожее на клоповник помещение. За оргстеклом сидела женщина в обычной гражданской одежде с усталым лицом бухгалтера в час зарплаты. Она, не глядя на нас, что-то печатала на стареньком компьютере.

И тогда я услышал это. Фразу, от которой кровь застыла в жилах, а потом ударила в виски с такой силой, что мир поплыл.

— Получите свои вещи, — монотонно произнесла женщина и просунула в окошко ту самую истерзанную тетрадь в синей обложке и мою старую потертую куртку. — И распишитесь.

Я застыл, не в силах пошевелиться. Глаза застилали предательские слезы. Это… Это было похоже на освобождение. На выход из тюрьмы. Неужели всё? Правда всё закончилось?

Я посмотрел на Генриха, ища в его глазах подтверждения. Искал облегчения, радости. Но нашел лишь ту же самую сжатую пружиной решимость.

— Поверь, — тихо сказал он, глядя прямо на меня, — я бы сделал это сам. Один. Но без тебя мне не обойтись. Это опасно. Очень опасно.

Его слова должны были испугать. Должны были вернуть меня в реальность, где не бывает простых счастливых концов. Но они не смогли. Не сейчас.

Я схватил тетрадь, прижал ее к груди, вдыхая запах старой бумаги — запах моей прошлой жизни. Я натянул куртку, и ткань показалась мне невесомой, почти нереальной. И я… я рассмеялся. Тихим, срывающимся истерическим смехом. Во мне плясало дикое, неконтролируемое счастье. Солнце. Я сейчас увижу солнце.

Генрих не улыбнулся в ответ. Он лишь мотнул головой в сторону тяжелой бронированной двери в конце зала, возле которой стояли двое его людей.

— Выход там, — сказал он. — Готовься. Снаружи… всё иначе.

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Опасность? Конец света? Мне было все равно. Я держал в руках свою тетрадь. Я был одет в свою куртку. И сейчас я увижу солнце. После долгой, долгой ночи это было единственное, что имело значение.

Дверь отъехала в сторону, и меня ударило в лицо. Не светом — его я как-то ожидал. А всем остальным. Ветром, несущим запахи влажной земли, прошлогодней листвы и чего-то металлического, городского. Звуками — далеким гулом машин, криком птицы, шелестом веток. Это был не просто свет. Это был целый мир, обрушившийся на мои атрофированные чувства. Я замер на месте, ослепленный, оглушенный, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Не застывай, двигайся! — рывок за локоть от Генриха вернул меня в реальность. Его голос был снова жестким, командирским.

Меня почти втолкнули в бронированный микроавтобус с затемненными стеклами. Внутри сидели трое людей в такой же, как у Генриха, форме, но без знаков различия. Их взгляды были пристальными и настороженными. Это было не почетное сопровождение. Это был конвой.

Генрих сел рядом, хлопнул дверью, и автобус тронулся. Он повернулся ко мне.

— Слушай и запоминай. Кошмаров пока нет. Стены объекта глушат её влияние. Но чем дальше мы отъедем, тем выше шанс, что она почует тебя, так что тебе стоит приготовиться. Как только приедем, тебе придется впустить в себя всё, что будет происходить. И полностью довериться нам. Понял? Довериться. Без вопросов.

Эти слова обожгли как удар током. «Впустить в себя». «Довериться». После лет лжи и изоляции. Но поднимающуюся панику тут же затмила другая, всепоглощающая мысль: скоро я всё узнаю. Вся правда. Весь пазл, от которого у меня были лишь разрозненные окровавленные кусочки. Эта мысль, подобная наркотику, была сильнее страха.

Мы ехали недолго. Автобус свернул с асфальта на грунтовую дорогу, трясясь на колдобинах, и вскоре остановился. Мы были где-то в глухом лесу. Перед нами возвышалось неприметное бетонное здание, больше похожее на старый заброшенный склад или бункер времен холодной войны. Ни вывесок, ни опознавательных знаков.

Внутри было чисто, светло и пусто. Генрих провел меня в небольшую комнату, похожую на командный пункт. Карты на стенах, мерцающие мониторы, простая мебель. Он указал на стул и сел напротив, сцепив пальцы.

— Время сказок окончено, — начал он без предисловий. — Мое имя Генрих Волков. Я оперативный руководитель группы «Кайрос». Мы — неофициальное подразделение, созданное для изучения и противодействия аномальным феноменам. В основном тем, что связаны с искажениями реальности и враждебными внепространственными сущностями.

Я слушал не дыша. Всё это казалось бредом, но он говорил это с убийственной серьезностью.

— Та, что в твоей голове, мы называем её «Прядильщик». Не дух, не призрак. Это паразитическая форма сознания, существующая в соседнем с нами слое реальности. Она питается сильными, структурированными психическими полями. Страхом, болью, памятью. Она не уничтожает жертву. Она… вплетает её в себя, делая частью своего «полотна». Расширяясь.

— Степан… — прошептал я.

— Степан был не просто первым. Он был… кристаллизатором. Особо одаренный ребенок, чье сознание в момент дикой травмы и предательства создало идеальный резонанс. Не он её позвал. Он её созвал. Стал якорем, через который она впервые смогла проявиться в нашем мире стабильно. Его призрак — не душа. Это шрам на реальности, питающий её дверной проём. И она защищает его, как улей защищает матку.

Годы отчаяния, страха и непонимания начали складываться в чудовищную, но логичную картину.

— Почему я? Почему так долго?

— Ты оказался… совместим. Твоя психика, твоя травма — идеальная питательная среда. Мы не могли убить её, не устранив источник — якорь Степана. А сделать это, не уничтожив тебя, мы не могли. Все эти годы мы искали способ… «перерезать нить», не убивая носителя. И, кажется, нашли. Сегодня мы это проверим.

— Софья? — спросил я, боясь услышать ответ.

— В коме. Её сознание почти полностью вплетено. Если сегодня у нас получится с тобой, есть шанс вытащить и её.

И последний, самый страшный вопрос повис в воздухе. Я боялся его задавать. Но должен был.

— Моя мать?

Генрих посмотрел на меня с тем же безжалостным состраданием, что и тогда, когда показывал фотографии.

— В тот день, когда мы забрали тебя, как только ты переступил порог… «Прядильщик», лишившись основного носителя, мгновенно переключился на ближайший резерв. Твою мать. Она не выдержала контакта. Мы нашли её… уже частью полотна. Пришлось нейтрализовать.

Во мне что-то оборвалось. Окончательно и бесповоротно. Не было даже боли, только ледяная, абсолютная пустота. Я был причиной. Прямой или косвенной — уже не имело значения.

Генрих встал.

— Всё, что было, — прошлое. Сейчас есть только миссия. Ты идешь со мной. Делаешь всё, что я скажу. Без раздумий. Потому что, если мы проиграем… то для тебя, для Софьи, для этого города… всё закончится. Она станет достаточно сильной, чтобы плести свою паутину уже без всяких якорей.

Он протянул руку. Не как надзиратель. Как союзник в самой безнадежной битве.

Я посмотрел на его руку, потом на его лицо. Страх был. Ужас был. Но было и нечто иное. Принятие. Я кивнул.

— Я готов.

Командный пункт превратился в улей. Генрих отдавал короткие, четкие приказы, а его люди — «агенты Кайроса» — готовили оборудование. Никаких лазерных пушек или экзоскелетов. Все выглядело до жути обыденно: блоки car-аккумуляторов, соединенные толстыми кабелями, портативные энцефалографы нового поколения, и в центре всего — кресло, похожее на стоматологическое, но с массивным шлемом-излучателем.

— Это эмпатический резонатор, — Генрих, не отрываясь от проверки соединений, кивнул на шлем. — Принцип обратный тому, что использовали на тебе. Вместо того чтобы вытягивать твои кошмары, он будет проецировать вовне стабилизированное поле твоего сознания. Твоего «Я». Ты станешь маяком. Не боли и страха, а… порядка. Противовесом её хаосу.

Один из техников нанес на мои виски холодный гель и закрепил датчики.

— Задача — выманить её из твоей головы в контролируемую зону, — продолжал Генрих. Он достал два предмета. Первый — его странное ружье, но теперь оно было подключено кабелем к одной из батарей. Второй — длинный, обтянутый кожей футляр. Внутри лежал нож. Мой нож. С рунами. Но теперь лезвие было покрыто сложными гравировками, похожими на микросхемы.

— Ты — приманка и щит. Я — молот. Как только она материализуется, я скую её зарядом из этого, — он потряс ружьем, — а ты… ты должен будешь перерезать нить.

— Какую нить? — голос мой был чужим и хриплым.

— Ту, что связывает её с якорем. Со Степаном. Ты её увидишь. Она будет самой яркой, самой… живой. Это её пуповина. Без неё она лишится подпитки из нашего мира.

Он посмотрел на меня, и в его глазах горела та самая, знакомая по лесу, ярость охотника.

— Она будет давить на тебя. Страхом. Болью. Воспоминаниями. Всеми кошмарами, что ты пережил. Ты должен устоять. Держаться за своё «Я». Помни, кто ты. Помни тетрадь. Помни… солнце.

Меня усадили в кресло. Шлем сомкнулся на голове, и мир сузился до мерцающих огоньков на панели передо мной. Сердце колотилось, как птица в клетке. Я боялся. Боялся до тошноты, до дрожи в коленях. Но под страхом было другое — холодная, отточенная решимость. Я прожил в аду достаточно, чтобы дать ему бой.

— Запускаю протокол «Разрыв», — раздался голос Генриха. — Номер семьсот тридцать один… Петр. Удачи.

Щелчок. Гудение наполнило шлем. Сначала ничего. Поток… тишины. Не пустоты, а плотного, насыщенного отсутствия хаоса. Я чувствовал, как мое собственное сознание, годами сжатое в комок страха, начинает расправляться, заполняя пространство вокруг.

И тогда Она пришла.

Не из тени. Она проступила из самой реальности. Воздух в центре комнаты затрепетал и порвался, как гнилая ткань. Безликая Пряха выплыла из разлома. Она была больше, чем в кошмарах. Её вытянутая фигура состояла из сплетения мерцающих серебристых нитей, а жужжание было таким громким, что давило на барабанные перепонки, несмотря на шлем. Вокруг неё клубился туман из чужих воспоминаний — я видел лица своих друзей, искаженные ужасом, видел пустые глаза матери.

Волна чужой древней ненависти ударила по мне. В голове вспыхнули самые страшные воспоминания: холод клетки, дни в темноте, слово «Прядильня», шепот Софьи. Боль была настоящей, физической. Я вскрикнул, сжимая подлокотники кресла.

— ДЕРЖИСЬ! — рявкнул Генрих.

Он был уже не там. Он стоял между мной и сущностью, его ружье было поднято. Свет, не белый, а глубокий, ультрамариновый, вырвался из ствола и ударил в центр фигуры. Пряха взревела — звук, от которого задрожали стены. Синий свет сковывал её, обволакивал, как паутина, но она рвалась, нити растягивались, пытаясь дотянуться до меня.

— ПЕТР! НИТЬ!

Я заставил себя смотреть сквозь боль, сквозь наваждение. И я увидел её. От сердца существа, прямо сквозь синее свечение, тянулся толстый пульсирующий световод. Он был цвета расплавленного золота и уходил куда-то вглубь, за стены бункера, в сторону того самого леса.

Кошмары усилились. Теперь я не просто видел их — я чувствовал их. Холод воды, в которую сбросили Степана. Боль от порезанных о стены пальцев. Отчаяние Софьи. Она пыталась стереть меня, растворить в себе.

«Останься с нами… стань частью целого… забудь…»

Её голос был шепотом тысяч голосов в моей голове.

Я зажмурился, впиваясь в единственное, что у меня осталось. Тетрадь. Солнце. Запах леса до того, как всё началось. Лицо Софьи, когда она смотрела на меня в камере, — не пустое, а живое, полное той же боли, что и у меня.

— НЕТ! — закричал я, и это был мой голос. Голос Петра. — Я НЕ ТВОЙ!

Я рванулся с кресла. Техники что-то кричали, но их голоса тонули в грохоте битвы. Я схватил нож. Рукоятка была теплой, почти живой.

— СЕЙЧАС! — проревел Генрих, удерживая ружье, по которому уже поползли трещины.

Я бросился вперед, сквозь поле боя, сквозь боль, давившую на меня, как вода на большой глубине. Золотая нить пульсировала передо мной. Я занес нож.

И в последний момент увидел в глубине световода лицо. Мальчика. Степана. Не искаженное страданием, а спокойное, печальное. Он смотрел на меня, и в его взгляде было… прощение.

Я вонзил лезвие.

Раздался звук, который невозможно описать. Звук рвущейся реальности. Золотая нить вспыхнула и рассыпалась на миллиард искр. Безликая Пряха издала последний пронзительный визг — звук лопающегося пузыря, — и её фигура начала стремительно сжиматься, темнеть и рассыпаться в черный пепел.

Синий свет погас. Геннадий опустил ружье, тяжело дыша. В комнате стояла оглушительная тишина, пахло озоном и гарью.

Это был… конец?

Дверь в командный пункт распахнулась. На пороге, опираясь на плечо медика, стояла она. Софья. Бледная, исхудавшая, с темными кругами под глазами, но… живая. Её глаза были ясными. Она смотрела на меня.

Я уронил нож. Он с грохотом упал на пол. Мы просто смотрели друг на друга через всю комнату, заваленную оборудованием, в воздухе, наполненном пылью и пеплом. Не нужно было слов. За эти годы в аду мы стали друг для друга единственным островком реальности. И в этом взгляде было всё: общая боль, общее выживание и что-то хрупкое, новое, что только что родилось в огне этой битвы. Что-то большее.

Генрих подошел ко мне и сжал плечо.

— Всё кончено, Петр. Якорь разрушен. Она ушла.

Я кивнул, не в силах говорить, всё ещё глядя на Софью. Кончено. Но что теперь? Мир снаружи был для меня чужим. Ад позади — тоже не дом.

Генрих, словно угадав мои мысли, тихо сказал:

— Работа «Кайроса» не закончена. Таких аномалий… много. И нам нужны люди, которые их понимают. Изнутри.

Он не стал давить. Просто оставил эту мысль висеть в воздухе.

Я сделал шаг в сторону Софьи. Она улыбнулась — слабой, усталой, но настоящей улыбкой. За её спиной был открытый дверной проем, а за ним — лес, озаренный утренним солнцем.

Финал был не в смерти чудовища. И не в объятиях. Он был в этом выборе, что висел передо мной. Вернуться к призраку нормальной жизни или использовать своё проклятие, чтобы помешать другому аду стать реальностью для кого-то ещё.

Я посмотрел на Софью, на Генриха, на нож, лежащий на полу. И впервые за долгие годы почувствовал не страх и не безысходность, а тишину. И в этой тишине начал рождаться ответ.