Дьявол внутри меня (гет)

"Жуткая пустота её глаз

аккуратно обведена тушью"

Он ненавидел это место. Нет, не так — это было слишком просто, слишком по-детски. Ненависть требовала страсти, а от страсти в его жизни остался лишь выпаренный осадок, горький и стерильный, как реагенты в его лаборатории.

Драко медленно двигался по коридорам Министерства, и каждый шаг отдавался глухим эхом в его черепе. Казалось, сама архитектура этого места была воплощением чьей-то унылой фантазии о порядке: бесконечные двери с табличками, за которыми прятались не умы, а должности. Бюрократия. Она душила всё на своём пути — науку, мысль, порыв. Превращала живую магию в штампованные отчёты.

Именно этого хотел от него Люциус? Стать одной из этих табличек? Жить в клетке из полированного дуба и регламентов?

Драко мысленно разбирал этот вопрос на атомы, как сложный алхимический состав. Разумеется, нет. Отец хотел не клетку — он хотел пьедестал. Власть. Чтобы имя «Малфой» продолжало значить нечто большее, чем просто фамилия. Чтобы оно гремело.

И оно гремело. Просто не в тех залах и не на том языке, который понимал отец. У Драко не было кабинета с видом на фонтаны. Зато у него была премия Фламеля, которую не вручали до него пятьдесят лет. Он был лучшим колдомедиком Волшебной Британии. У него были публикации, переворачивавшие устоявшиеся догмы, и лаборатория, куда самые отчаянные умы Министерства приползали за советом, как грешники к оракулу. Это был статус, выкованный не из интриг и связей, а из чистого, неопровержимого превосходства. Ирония была настолько изысканной, что иногда ему хотелось смеяться. Отец мечтал видеть его королём в этом картонном замке. А он стал чем-то вроде затворника-демиурга, которого боятся и к чьей милости взывают.

Но это была лишь верхушка айсберга, удобная для самообмана. Правда, которую он неохотно признавал даже в тишине собственных мыслей, была иной.

Он ненавидел это место не за бюрократию. Он ненавидел его за то, что оно было гигантской машиной по добыче воспоминаний. Каждый угол, каждый запах дешёвого чистящего зелья, каждый звук шагов по каменному полу — всё это было иглой, вонзавшейся в тщательно забальзамированное прошлое.

— Уже два десять. Она никогда не опаздывала, — голос Уизли, нервный и навязчивый, как жужжание мухи.

Драко раздражённо провёл рукой по глазам, словно стирая наваждение.

— Она что, не человек? — его собственный голос прозвучал низко и язвительно. — Прекрати маячить. Это раздражает зрительный центр и, как следствие, мыслительный процесс.

— А меня раздражает, что ты в этой комнате, но я же молчу, — проворчал Рон, но, к удивлению Драко, всё же отступил и тяжко рухнул на стул.

— Малфой прав, — спокойно вклинился Поттер, не отрываясь от пергамента, на котором что-то выводил уверенным росчерком. — Её могли задержать сотрудники. Или нашлась новая зацепка.

Рон лишь недовольно фыркнул в ответ.

Драко позволил себе короткий, почти невесомый вздох.

— Тем не менее, вы теряете время, — он откинулся на спинку стула, принимая позу отстранённого наблюдателя. — Каждая минута, что образцы находятся вне контролируемых условий — в этом душевном сарае, — это минута деградации информации. Я смогу выудить не факты, а лишь их бледные тени.

— Это ты так заранее за свой провал оправдываешься? — брякнул Уизли, не в силах удержаться.

— Это я так предупреждаю о законах химической и магической деградации, — парировал Драко, и его голос был холоден и ровен, как поверхность озера в безветрие.

Спорить он не собирался. Его мысли, обычно острые и сфокусированные на одной задаче, сегодня были похожи на рой разъярённых пчёл. И виной тому был не проект, не формула, а живой, дышащий человек из плоти и крови, с тёплой кожей и янтарными глазами. Анализировать такие субстанции куда сложнее — они не раскладываются на элементы, не подчиняются строгой логике колб и реторт. Они запутываются и лгут.

— Образцы должны быть у неё в кабинете, — Гарри наконец отложил пергамент и поднял на Драко взгляд через стёкла очков. — Если хочешь, можешь сходить, забрать. Сэкономишь время.

Драко и Рон повернулись к нему синхронно, как марионетки. На мгновение мир потерял чёткость — такое предложение, высказанное так буднично, не укладывалось в голове. Это была ловушка? Грубая шутка? Или Поттер, в своей непрошибаемой простоте, действительно видел в этом лишь логичный шаг?

— Гарри, ты серьёзно? — выдохнул Рон, озвучив немой вопрос, витавший в воздухе.

— Ну, это же лучше, чем просто сидеть и ждать? — в голосе Поттера не было ни капли сомнения. — Если встретишь её по дороге, ещё лучше. Отобьёшь от неугомонных сотрудников.

В этой первобытной прямоте была своя, раздражающая правда.

— В этом есть логика, — лишь и смог выдавить Драко, поднимаясь. Его движения были плавными, отработанными, но внутри всё сжалось в тугой, трепещущий узел.

Он замер перед её дверью, как перед входом в запретную, заколдованную камеру. Воздух здесь казался гуще, сопротивление — ощутимее. Невидимое поле отталкивания, созданное не магией, а чистым, концентрированным избеганием с её стороны. Искусство, с которым она три года умудрялась вычерчивать вокруг себя окружность, в которую он не имел права ступить, было достойно восхищения. Слизеринка в душе, — мелькнула беглая мысль. Неужели дело только в крови? Драко грустно смеётся собственным мыслям.

Он заставил себя повернуть ручку. Дверь поддалась беззвучно.

Холод встретил его первым. Не просто прохлада — ледяное дыхание улицы, ворвавшееся в распахнутое окно. Бумаги, наверное обычно аккуратно сложенные стопками, лежали на полу в живописном, отчаянном беспорядке, словно после взрыва мысли.

И она.

Она стояла у окна, спиной к нему, хрупкий силуэт на фоне серого лондонского неба. Ветер трепал пряди, вырвавшиеся из небрежного пучка, облеплял тонкую ткань блузки к телу, вырисовывая знакомые, навсегда врезавшиеся в память линии. Что-то ёкнуло у него внутри — глухой, болезненный щелчок, как срабатывание давно забытого механизма. Того самого, что когда-то заставил его в тёмном коридоре у Тайной комнаты забыть о войне, о фамилиях, о здравом смысле и просто наклониться, чтобы коснуться её губ. Того самого, что три года жёг изнутри кислотой вопросов без ответов.

— Оригинальный способ отказаться от дела, — сорвалось с его губ. Голос звучал почти естественно, лишь с лёгкой, привычной примесью яда. Он наблюдал, как её плечи напряглись ещё сильнее, как будто получили удар. — Давай только не на моих глазах. Не хочу быть свидетелем самоубийства. Не в моих интересах.

Шутка. Жалкая попытка навести мост через пропасть трёхлетнего молчания. Какой идиотский, неуклюжий ход.

Она обернулась. И всё внутри Драко оборвалось. «И тебе добрый день», — прозвучало, но её голос был чужим, натянутым, как струна перед разрывом. Её глаза — эти янтарно-карамельные глубины, в которых он когда-то тонул, — теперь были стеклянными, в них читалась только паника. Ни капли тепла. Ни намёка на то самое, что он, дурак, подсознательно искал. Ну хоть что-то? Хоть искорку? Хоть тень сожаления?

— Поттер сказал, образцы у тебя, — он сделал шаг вперёд, осторожно, как будто приближаясь к дикому, напуганному зверьку. — Мне бы забрать.

Она кивнула, отпрянув к столу. Он следил за каждым её движением, и в груди разливалась жгучая, знакомая боль. Она не просто избегала — она боялась. Но чего? Его? Или того, что может прорваться наружу, если они останутся наедине дольше пяти минут?

Колба дрогнула в её руке, едва не выскользнув. Этот мелкий, предательский жест был красноречивее любых слов. Не ненависть. Страх. Чистый, животный страх. И бесконечное «почему» снова поднялось в его горле, горьким комом. Почему она? Почему сделала это? Почему сбежала? Почему продолжает лгать?

— Это с тела Серены Харрисон, — её голос, натужно-ровный, оборвал его мысли. — Я посчитала, что образцы с последней жертвы должны дать больше информации, чем те, что взяты месяц назад.

— Да. Благодарю, — он взял колбы, и его пальцы коснулись стекла, всё ещё хранившего тепло её ладоней. Электрический разряд пробежал по коже. Он резко отвёл взгляд к часам. — Они там с ума сходят, пытаясь вспомнить, когда ты в последний раз опаздывала. Делают ставки. Уизли, кажется, считает, что тебя похитили.

Насмешка сорвалась сама собой, защитный рефлекс. Он снова поймал её взгляд, пытаясь прочесть хоть что-то за стеной страха.

— Я отвлеклась, — прошептала она, и это прозвучало как капитуляция.

Отвлеклась на что? На призраков прошлого? На его незваное присутствие? Она боялась? Правды? Его? Или, что было хуже всего, самой себя?

Он наблюдал, как она лихорадочно собирает бумаги, хватает тот самый потрёпанный блокнот. Её движения были резкими, угловатыми, лишёнными присущей ей грации. И он не смог сдержать короткий, сухой звук, больше похожий на выдох, чем на смех. В нём не было веселья. Была лишь горечь и усталое понимание.

Ладно, Грейнджер. Допустим, я настолько тебе противен. Допустим, это не страх, а отвращение. Обманывай себя дальше.

Она почти вылетела в коридор, спасаясь бегством. Он последовал легко, настигая её за два шага. Пространство коридора было нейтральной территорией, и здесь он снова мог надеть маску специалиста.

— Нашла что-нибудь? — спросил он, и в голосе его теперь звучал лишь профессиональный, заострённый интерес. Любопытство к задаче. К единственному, что ещё могло их связывать.

— Я предполагаю. Но не уверена, — отчеканила она, не глядя на него, впиваясь взглядом в папку, как в якорь спасения. Её ответ был вымученным, но в нём дрожала искра того самого, ненасытного ума, который он... помнил.

{Четыре года назад. Хогвартс. Восьмой курс}

Эта неделя была не просто отвратительной. Она была растянутой пыткой, где каждое утро начиналось с ледяного ужаса в животе, а каждый вечер заканчивался гулкой пустотой безнадёжности. Суд превратился не в процесс, а в изощрённый спектакль, где его заставляли играть роль, к которой он не был готов: не обвинителя, не свидетеля — а жалкого просителя, вымаливающего крупицы милосердия. Суд, который давно был завершён, но по какой-то неведомой всем причине, возобновился.

Драко рухнул на кровать в пустой спальне Слизерина. Тело было тяжёлым, будто налитым свинцом усталости и стыда. Он слышал шёпот за спиной даже здесь, в якобы своём углу: «Зачем он это делает? Малфой выгораживает Малфоя…»

Ирония заключалась в том, что самые громкие голоса защиты повторно звучали из уст тех, кого Люциус презирал больше всего: членов Ордена Феникса, семейство Уизли — они говорили о давлении, о страхе, о искуплении. Их показания были отлитыми из стали аргументами, но Драко чувствовал себя не союзником, а живым гвоздём в гроб отцовской гордыни. Он спасал не человека — он спасал призрака, тень фамилии, и каждое слово в зале суда отдавалось в нём внутренним кровотечением.

— Как успехи? — голос Блейза прозвучал из дверного проёма тихо, без обычной бравады. Вопрос был формальным, ширмой. Настоящие висели в воздухе: «Сколько ещё это продлится? Когда ты сломаешься?»

— Заседание перенесли, — выдавил Драко, не открывая глаз. Голос его был плоским, лишённым каких-либо интонаций.

— Вас просто так неделю морозили? — в голосе Блейза прозвучало не столько удивление, сколько горечь. Он был, пожалуй, единственным, кто понимал истинную цену этого «морожения». Не просто ожидание — это была пауза, наполненная ядом неопределённости, когда каждый день мог принести либо отсрочку, либо приговор.

— Вроде того.

Блейз издал короткий, резкий звук — нечто среднее между фырканьем и сдержанным ругательством. В нём читалось понимание всей абсурдности ситуации и глухое бессилие друга, которое нельзя было излечить ни зельями, ни заклинаниями.

— Ты помнишь, что у тебя ещё проект с Грейнджер? — спросил Блейз, меняя тему с тактичностью, на которую был способен. — Может, объяснишь ей ситуацию. Она поймёт.

Она поймёт.

В этих словах была целая вселенная. Блейз знал. Не всё, но достаточно. Он видел, как Драко искал взглядом каштановые волосы в толпе, как его язвительность в её присутствии теряла смертоносность, превращаясь в нечто другое — в сложную, колючую игру. Блейз просто фиксировал факты, как констатирующую формулу: его друг связался с Грейнджер, и это стало ещё одним источником немыслимого напряжения в его и без того перегруженной жизни.

Драко с трудом разлепил веки, взгляд упал на часы. Пять тридцать. В семь — встреча в библиотеке. Полтора часа. Целая вечность, которую можно было убить сном, и мгновение, которого не хватит, чтобы прийти в себя.

— Нет, — тихо, но твёрдо сказал он. — Это несправедливо. Она и так считала неделю одна.

— Да, но до этого-то вы месяц вместе херачили! — Блейз не сдавался, и в его голосе впервые прорвалось раздражение, замешанное на беспокойстве. — Братан, тебя рубит. Ты шатаешься. Вот чем ты ей сейчас поможешь? Ты ей формулы не назовёшь, ты ей кивнёшь и свалишься в обморок на пергамент.

— Просто разбуди меня через час, — отрезал Драко, отворачиваясь к стене. Ему было всё равно. Больше всего на свете он хотел, чтобы мир исчез, растворился в небытии хотя бы на одно мгновение.

— Ма-зо-хист, — медленно, по слогам, выдохнул Блейз, но шаги его удалились. Он выполнил просьбу. Он всегда их выполнял.

Час спустя пробуждение было похоже на выдирание с корнем из тёмной, вязкой трясины. Каждая клетка кричала протестом. Блейз, будивший его, не сказал ни слова, лишь молча указал зеркало. Отражение было красноречивее любых диагнозов: землистая бледность, синева под глазами, казавшимися впалыми, будто выжженными. Драко молча швырнул в него подушкой — жест, лишённый силы. Скорее символ прежней, простой жизни.

Он привёл себя в порядок механически, движениями отточеными годами: чистая одежда, гладкие волосы, бесстрастная маска. Всё, кроме глаз. Глаза не должны были ничего выдать, но в них стояла такая усталость, что, казалось, можно утонуть.

___

Тишина Хогвартской библиотеки была особого рода. Это было не просто отсутствие звука, а плотная, почти осязаемая субстанция, поглощающая шумы мира и нашептывающая тайны страниц. Драко пришёл раньше. Он занял их привычное место — стол в глубине, заваленный свитками по зельеварению.

Он солгал бы, если бы сказал, что проект с Грейнджер был ему в тягость. Напротив. Это был один из немногих якорей, удерживавших его от полного срыва в пучину отчаяния. В её присутствии, в этих бесконечных спорах о консистенции лунного камня или температуре плавления ртути, он мог на время забыть, кто он, кто его отец и какая цена висит над их головами. Она была для него не просто партнёршей по учёбе. Она была живым вызовом, интеллектуальным противовесом, островком болезненной ясности в мутном море его жизни. И он, конечно, не собирался признаваться в этом даже самому себе.

Она зашла медленно и бесшумно сразу направляясь к их столу. Увидев за ним Драко, Гермиона остановилась, как бы не веря своим глазам.

— Малфой. — только и произнесла она укладывая книги на стол.

— Грейнджер — тихо произнёс он, глядя в её янтарно-карамельные глаза. В них была обида и что-то ещё. Тревога? — Продвинулась без меня?

— Пришлось. Времени оставалось не так много. — она не обвиняла, но в каждом слове чувствовалось боль.

— Покажешь?

Гермиона молча протянула ему пергамент с выведенными формулами. Драко взял его, и на мгновение застыл над изящными, четкими строчками. Внутри него что-то сжалось и оборвалось. Она не просто продвинулась, она практически завершила проект. У него в руках была безупречно логичная алхимическая модель. Она учла переменную вязкости лунного камня при фазе убывающей луны — ту самую, над которой они спорили три вечера подряд. И не просто учла, а элегантно вписала в основную формулу, предложив альтернативный катализатор на основе истертого корня мандрагоры, что радикально снижало риск побочной кристаллизации.

Мысли нахлынули вихрем, заглушая на секунду ледяную тяжесть в груди. Он водил взглядом по строкам, и внутри, сквозь усталость и стыд, пробивалось острое, чистое чувство.

Восхищение.

Неприкрытое и почти болезненное восхищение. Оно жгло сильнее, чем любые насмешки в коридорах. Потому что это было доказательство того, что пока он погряз в судебной трясине, пока его мир сужался до размеров одного зала и холодной спальни, она двигалась вперёд. Мыслила. Созидала. Её ум работал с той безошибочной, пугающей эффективностью, которой ему так отчаянно не хватало.

Он представил её здесь, за этим столом, в тишине библиотеки. Брови, сведённые в сосредоточенной складке. Перо, быстро скользящее по пергаменту. Никакой суеты, никакой паники — лишь холодная, собранная ярость интеллекта, направленная на решение задачи. Она не ждала. Она действовала. И в этом действии было столько внутренней силы, что на её фоне его собственная позиция — роль жалкого просителя в суде — казалась ему вдвойне унизительной.

— Ты… — его голос сорвался, и он вынужден был прочистить горло, снова уткнувшись в пергамент, лишь бы не встречаться с её взглядом. — Ты заменила сушёный папоротник на истертый корень. Это гениально. Это снимает ограничение по температуре на третьем этапе. Я на это застрял. — он сказал это почти шёпотом. Не как комплимент. Как констатацию. Это была голая, неловкая правда, вырвавшаяся наружу сквозь все его щиты.

— Я заметила, — ответила Гермиона. Она не села, стояла напротив, сжимая край стола пальцами. — Ты застрял на многом, судя по всему.

В её голосе не было язвительности. Была усталость, почти созвучная его собственной, и колючее разочарование.

— Не без этого, — коротко согласился Драко, откладывая пергамент. Оправдываться было бесполезно. Лгать — ниже его достоинства. — Дела семейные.

Он заметил, как эти слова отразились на её лице — мгновенное понимание, та тень злости и обиды сменилась другой, новой вспышкой. Вспышкой чего-то, что могло быть сочувствием, но было тут же задавлено железной волей.

— Повторная ветка суда... — произнесла она шёпотом больше для себя. Гермиона не смотрела на него, сосредоточившись на движениях рук. Это было не любопытство. Это была, почти неузнаваемая осторожность.

И одновременно с восхищением в нем кольнула жгучая, иррациональная досада. Не на неё. На себя. Потому что он хотел быть здесь. Хотел быть частью этого процесса, этого интеллектуального поединка, где они были равны. Где он мог блеснуть, мог спорить, мог быть Драко, а не сыном предателя, не загнанным в угол наследником разваливающейся империи. Он упустил эту возможность, погрязнув в другом, безнадёжном деле. И теперь Малфой смотрел на плоды её труда, чувствуя себя посторонним. Бесполезным.

— Всё почти готово, — произнесла Гермиона, откладывая пергамент. Голос её был тихим. — Осталось проверить синергию с серебряной водой. Если мои расчёты верны, то модификация должна усилить конечный эффект.

Драко молча кивнул, взял свежий лист пергамента и принялся выводить формулы, оставляя ей пространство для проверки её части. Его рука двигалась автоматически, почти без участия сознания. Цифры, символы, магические константы — чистый, неопровержимый язык логики. Он украдкой наблюдал за ней, пока она, нахмурившись, сверялась с тяжелым фолиантом о свойствах лунных металлов. Свет лампы выхватывал из полумрака библиотеки её профиль. В эти моменты вся её сущность, вся её огненная, неукротимая сила была направлена в одну точку — на постижение истины. В этом не было ни капли тщеславия, только голодный, ненасытный ум. Раньше это бесило, бросало вызов всей его сущности. Сейчас — гипнотизировало.

— Серебряная вода реагирует с корнем мандрагоры только при активации солнечным светом, пропущенным через кварц, — произнёс он вдруг, собственный голос прозвучал в тишине чужим. Мысль пришла внезапно, всплыв из глубин памяти, из какого-то полузабытого трактата, прочитанного ещё в библиотеке Малфоев. — Иначе образуется осадок. Твой расчёт верен, но условие неполное.

Гермиона резко подняла на него взгляд. Не с вызовом, а с острым, живым интересом.

— Кварц? Но это добавит хрупкости всему составу на этапе стабилизации.

— Если добавлять его не в виде порошка, а в виде заряженной матрицы, — парировал Драко, чувствуя, как в груди что-то оживает, просыпается от спячки. Не адреналин, не злость, а та самая острая радость интеллектуальной схватки. — Она удержит структуру. Нужно пересчитать гравитационные постоянные внутри сферы заклинания.

Гермиона смотрела на него, и в янтарно-карамельных, невыносимо умных глазах мелькнуло нечто. Это была не злость, не снисхождение, не вежливость, а чистое уважение равного.

— Изобразишь?

Он взял палочку, почувствовав под пальцами чуть заметные неровности дерева, и начал выводить в воздухе светящиеся линии магических формул, объясняя ход мысли. Она слушала, не перебивая, лишь иногда задавая точные, пронзительные вопросы, которые заставляли копать глубже, думать чётче. И в этом процессе, в этом совместном полёте мысли, где их умы работали в странной, идеальной синхронности к нему пришло окончательное, непреложное решение. Оно не снизошло озарением, не ударило молнией. Оно просто было. Как закон тяготения. Как то, что ночь сменяет день.

Он любил её.

Не за красоту, не за ум, хотя её интеллект был для него самым мощным афродизиаком, а за всё вместе. За эту невероятную, несгибаемую силу, которая светилась в ней даже сейчас, когда она была уставшей и обиженной. За её страсть к знанию, которая была чище и благороднее любой крови. За то, как она могла ненавидеть его, но при этом слушать. Тот поцелуй не был ошибкой или порывом отчаяния, как он уверял себя несколько месяцев. Он был настоящим. И прав был Северус говоря, что война срывает маски. Но он так долго и упорно не хотел в это верить, что единственную слабость отрицал и прятал в своём сознании, как мог. Но сейчас пазал складывался. Гермиона была самой живой, самой настоящей вещью в его мире, полном призраков, лжи и распада. Рядом с ней ледяной ужас в животе отступал, гулкая пустота заполнялась тихим, сосредоточенным жужжанием мыслей. Она была его антитезой, его вызовом, его единственным спасением от самого себя. И он любил её. Безнадёжно, иррационально. Это была катастрофа, по сравнению с которой повторный суд над отцом казался просто досадной формальностью.

— Это может сработать... — выдохнула Гермиона, следя за последними мерцающими линиями его формулы. В её голосе звучала редкая для неё нота почтительного удивления.

Он опустил палочку. Магическая схема повисла в воздухе между ними.

Гермиона посмотрела на него, и её взгляд вдруг стал пристальным, изучающим. Она видела синеву под его глазами, натянутую кожу на скулах, ту самую усталость, в которой можно было утонуть.

— Я бы до этого не додумалась, — признала она, и в этом признании была лишь констатация факта.

«Ты бы додумалась, — пронеслось в голове у Драко с горькой нежностью. — Просто потратила бы на три часа больше».

И тогда до его сознания, наконец, достучалось то, что сердце знало уже давно. Старое чувство сжалось в его груди тугой, болезненной пружиной, готовой вот-вот распрямиться с невероятной силой. Он смотрел в ее янтарно-карамельные, глубокие, умные, бесконечно живые глаза и чувствовал, как тает последний лёд внутри. В голове всплыли те же слова, что звучали в дымном, жарком коридоре у Тайной комнаты, слегка заглушаемые гулом пожара и эхом битвы.

"Плевать. Плевать, что будет."

Тогда это был порыв отчаяния. Сейчас — единственно возможная правда. Драко плавно, почти незаметно сократил расстояние между ними.

—Ты что... —Гермиона не успела договорить.

{Настоящее}

Помещение, выделенное для них Министерством, поражало. Это был масштабный симбиоз архивного хранилища, рабочих зон и лаборатории — удивительное сочетание тишины, порядка и загадочности. Пространство, асимметрично поделенное на несколько ярусов, дышало противоречиями. Воздух, поддерживая эту странную цельность, был густым коктейлем из запахов: едкой химии, сладковатой пыли старых фолиантов и воска тлеющих свечей.

Первое, что бросалось в глаза — массивный круглый дубовый стол в центре главного яруса, окруженный четырьмя резными стульями. На нем, придавленный стопкой папок, лежала устаревшая, но все еще подробная карта Лондона. Под столом — большой ковер с геометрическими узорами, похожими на застывшие диаграммы. Но больше всего Гермиону покорили стеллажи. Именно они отсылали к архивам, создавая ощущение, будто они работают внутри живого, дышащего мира знаний. Под навесом верхнего яруса стены были сплошь заставлены полками из темного дерева, доверху заполненными книгами — от новеньких переплетов до рассыпающихся раритетов. Верхний ярус погружал пространство под собой в благородный полумрак, где свет свечей отбрасывал на стены причудливые, пляшущие тени.

Наверх вела массивная лестница с резной балюстрадой. Там, в почти библиотечной тишине, стоял небольшой столик и два кресла.

Кабинет освещали свечи в кованых подсвечниках и несколько матовых масляных ламп. На стене между двумя высокими окнами висели старинные часы с мерным, гулким тиканьем.

С центрального яруса узкая лестница вела вниз, в третью часть этого симбиоза. Небольшое пространство было превращено в карманную лабораторию. Здесь, среди стеллажей с научными трудами, стоял стол, заваленный приборами и реагентами. И если верхние ярусы купались в теплом, живом свете, здесь царил холодный, безжалостный, почти призрачный блеск магических кристаллов и полированного стекла.

— Это красиво... — задумчиво произнёс Рон, подходя к круглому столу и проводя рукой по гладкому дубу.

— Вероятно, Кингсли переживает, что не может помочь иными методами, поэтому работает над визуалом, — ответил Гарри, скидывая плащ на спинку стула.

Гермиона молча прошла мимо них, ее взгляд скользил по корешкам книг, выискивая знакомые названия. Она чувствовала на себе пристальный взгляд — тяжелый, неотрывный. Она положила на стол папки с отчетами колдомедиков и ту самую, подаренную Драко книгу с безумными записями алхимика. Они легли поверх карты Лондона с глухим стуком.

— Как будто её лучше убрать, — Рон вытащил карту из-под стопки и, оглядевшись, аккуратно разложил её на соседнем небольшом письменном столе.

Драко крутил в руках ампулы с образцами, облокотившись на резные перила, отделявшие центральный ярус от лабораторной ниши.

— У тебя, вроде как, было какое-то предложение, — мрачно произнес он, отталкиваясь от перил.

Гермиона прокашлялась, обвела взглядом присутствующих, стараясь удержать фокус на Гарри и Роне.

— Да... Я подумала, а что если... — она замолчала, подбирая слова. — Что если мы все это время искали не там? — столкнувшись с немым вопросом на лицах друзей, она поспешно раскрыла книгу на злополучной записи. — Здесь говорится о том, что душа живёт в крови. Вдруг это не просто алхимический символ. Вдруг это вмешательство в кровь. Обыкновенная темная магия, приправленная алхимическим знаком.

— Это объясняет, почему его не получается правильно расшифровать, — оживился Гарри. — Если убийство прошло на фоне манипуляций с кровью, а символы выведены именно ею, лишь с пародией на алхимию... — он резко повернулся, глядя на Драко. — Это ведь возможно увидеть?

— Это не просто возможно. Это в разы облегчает задачу, — Малфой сорвался с места, стремительно спускаясь по лестнице в импровизированную лабораторию. — Если Грейнджер права, у вас будет не просто эмоциональный отпечаток. У вас будет ключевая эмоция и, вероятно, оттенок магии.

— Разве об этом бы не упоминалось в отчётах колдомедиков? — неуверенно проговорил Рон. — Я имею в виду, что магия на крови... она ведь должна кардинально влиять на внутреннюю составляющую. Что-то я не помню подобного в их выводах.

— Именно поэтому я принесла их с собой, — Гермиона толкнула папки в сторону Рона. Они проскользили по полированной поверхности стола. — Мы могли упустить что-то, зациклившись на алхимическом отпечатке.

___

Это не было похоже на оборудование Министерства. Два хрустальных спектрометра, тонкие, как скелеты драгоценных птиц, тихо генерировали радужное сияние. Несколько реторт из темного, почти черного стекла, в которых медленно пульсировали жидкости неземных цветов. Серебряные инструменты, разложенные на черном бархате, сверкали с хирургической беспощадностью. Это был алтарь науки в храме канцелярской бестолковости. И жрецом на нем был он.

Драко скинул пиджак, оставшись в белой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Это действие обнажило плотно обмотанный бинт на левом предплечье. Платиновые волосы, вырвавшиеся из хвоста, падали прядями на сосредоточенное лицо. Он не смотрел на них, не участвовал более в обсуждении. Его длинные, тонкие пальцы без перчаток двигались с пугающей уверенностью: капля из колбы, вспышка магического анализатора, тихий шепот заклинания, больше похожий на стихи, читаемые над реагентами.

«Идиот. Должен был сразу предположить, что метки могут быть завуалированы под алхимию. Не могла Гермиона их не расшифровать или не заметить параллель — значит, тут что-то иное. Идиот.»

Мысли крутились в его голове бесконечным потоком. Он работал больше на автомате, повторяя давно заученные действия. Разум его был занят совсем другим. Он разбирал в голове её поведение. Всегда такой уверенной. Даже в этом трехлетнем молчании. Что в таком случае произошло несколько минут назад? Чего она боится? И боится ли? Он украдкой бросил взгляд вверх, на ее силуэт у стола. Она листала отчет, и по резкому, почти болезненному движению ее плеч он понял — она наткнулась на что-то противоречащее. Он видел, как она замерла, как ее пальцы вцепились в край папки. В этом жесте читалось отчаяние. Не разочарование ученого, а личная, острая боль.

Драко снова сосредоточился на колбе, где капля образца Серены Харрисон смешивалась с реагентом. Если Грейнджер права... Её мысль сама по себе была восхитительна. Смелая, неочевидная, блестящая в своей простоте. Именно такой и был ее ум — неудобный, упрямый, пробивающийся сквозь любые догмы. Он всегда восхищался этим, даже когда это бесило.

Четкий, металлический щелчок. Внимание приковала небольшая сферическая колба, где жидкость замерцала зловещим багровым светом. Он пульсировал, вырисовывая в толще мельчайшие, сложные узоры — магическую подпись материала.

— Гемоглобин, — произнес Драко голосом, лишенным всякой интонации, как диктор, зачитывающий погоду.

___

Гермиона листала отчет о смерти Вивиан Престон. Пальцы чуть дрожали, скользя по гладкой бумаге.

СВЯТОЙ МУНГО: ОТДЕЛЕНИЕ МАГИЧЕСКОЙ ТРАВМАТОЛОГИИ И ТАНИСАТОЛОГИИ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ № 784/СМ/5

О ПОСМЕРТНОМ ОСВИДЕТЕЛЬСТВОВАНИИ ТЕЛА

1. ОБЩИЕ СВЕДЕНИЯ:

· ФИО погибшей: Престон, Вивиан Элис.

· Дата и время смерти: 28 сентября, 23:15.

· Место обнаружения: Собственное ателье, Лондон, Диагональная аллея, 72Б.

· Инициатор осмотра: Отдел Аврората, дело № 445-Д.

2. ВНЕШНИЙ ОСМОТР:

· Пол: Женский.

· Приблизительный возраст: 22-24 года.

· Телосложение: Нормостеническое, удовлетворительного питания. Видимых признаков истощения или насильственного ограничения нет.

· Кожные покровы: Общая бледность, характерная для постмортальных изменений. Видимых телесных повреждений, ссадин, кровоподтёков, колотых, резаных или огнестрельных ран не обнаружено. Особое внимание уделено области запястий, шеи, внутренней поверхности бёдер — следов инъекций, разрезов или иных манипуляций с сосудистым доступом нет.

3. СПЕЦИАЛИЗИРОВАННЫЙ МЕДИЦИНСКИЙ ОСМОТР:

· Магико-энергетический фон: Зафиксирован крайне низкий, почти на нуле, уровень остаточной магической энергии тела, что соответствует полному окончанию биологических процессов. Следов мощных деструктивных заклинаний прямого действия не обнаружено. Зафиксирован слабый, диффузный след неустановленного успокаивающего или седативного воздействия, не являющийся летальным сам по себе.

· Внутренние органы (магосцинтиграфия): Патологий, указывающих на отравление известными ядами (включая растительные и зельевые), не выявлено. Сердце, лёгкие, печень, почки без видимых магических или органических повреждений. Признаков обширной внутренней геморрагии или хирургического вмешательства — отсутствуют.

· Кровеносная система: Гематологический анализ не показал аномалий в стандартных показателях (условный уровень гемоглобина, эритроцитов, лейкоцитов находится в пределах постмортальной нормы для данного хронологического возраста). Следов внешних манипуляций с кровью в рамках проведённых стандартных тестов не зафиксировано.

...

5. ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ О ПРИЧИНЕ СМЕРТИ:

На основании отсутствия видимых травм, повреждений внутренних органов и следов известных летальных заклинаний, первоначальная причина смерти определяется как остановка сердца невыясненной этиологии. Не исключается воздействие неизвестного, узкоспециализированного магического субстрата или крайне редкого токсина, не определяемого стандартными тестами Святого Мунго. Странный рисунок на запястье рассматривается как посмертная стилизация или маркер, не имеющий прямого отношения к причине летального исхода.

«Не обнаружено… отсутствует… следов не зафиксировано…»

Каждое слово было мелким, точным ударом по ее новой, хрупкой надежде. Она перечитала заключение, потом снова посмотрела на прикрепленную фотографию — изящный, мрачный «шип», опоясывавший тонкое, безжизненное запястье. Холодный ужас, липкий и знакомый, пополз от основания позвоночника. Она цеплялась за ложные надежды. Она же читала эти отчеты. Не раз. Она видела эти проклятые формулировки. Как эта безумная мысль вообще могла зародиться в ее голове? Она подняла взгляд на Гарри и Рона. По их сосредоточенным, слегка озадаченным лицам было ясно — в отчетах о смерти Серены Харрисон и Флоры Роуз было ровно то же самое. Никаких следов. Никакого вмешательства в кровь.

Осталось только, чтобы Малфой своим безупречным анализом подтвердил ее некомпетентность. Окончательно и бесповоротно. При этой мысли стало физически плохо. Гарри и Рон поймут. Заработалась, упустила очевидное. А он? Что он подумает? Что она, как и все остальные, слепа и глупа?

Она повернулась к лестнице, ведущей вниз. Драко стоял там, в холодном магическом свете, и его взгляд, даже когда он, казалось, был погружен в работу, жёг ее кожу. Почему он не изменился? Почему в его глазах не было той ненависти, которую она так ждала, которой почти желала? А что она?

А она боялась. Но боялась не его. Себя. Она боялась погрузиться в это снова. В эти воспоминания, теплые и яркие, которые она сама же и разбила вдребезги, убедив себя, что это — во имя его же блага. И сейчас, глядя на Малфоя — красивого, гениального, получившего эту чёртову премию и, самое главное, свободного — она с леденящей ясностью понимала: она поступила правильно. Гермиона почувствовала, как к глазам предательски подступают слезы, и резко опустила голову, впиваясь взглядом в безжалостные строки отчета.

«Нет. Отсутствует. Не зафиксировано.»

И в этот момент со стола внизу донесся четкий, металлический щелчок. Все трое вздрогнули и обернулись.

— Гемоглобин, — произнес Драко голосом, лишенным всякой интонации. Гермиона замерла, сердце заколотилось где-то в горле. Вот оно. Сейчас он скажет, что это просто пигмент, что она фантазирует, что все эти «отсутствует» в отчетах — непреложная истина.

Он поднял на нее взгляд. И в его серебряных, холодных глазах она увидела искренние восхищения.

— Концентрация запредельная. И примесь чужеродного следа.

Между этими словами и осознанием их смысла пролетела вечность. Воздух застыл в легких.

— Грейнджер права. Это не чернила. Это экстракт. Пергамент из плоти. Он писал их собственной жизнью.

Мир сузился до багрового свечения в колбе внизу и этих слов, прозвучавших как оправдание. Как подтверждение ее догадки, которую все, включая ее саму, уже готовы были похоронить. В груди что-то сжалось и разорвалось одновременно — острый спазм облегчения, смешанный с чем-то невероятно болезненным.

Она отвела взгляд, уставившись в папку с отчетом, но уже не видя букв. В голове, заглушая все, крутилась одна, простая, невероятная мысль, от которой перехватывало дух и в глазах снова предательски мутнело.

Она права...