Эмпат (джен)

Из учебника новейшей истории для седьмого класса средней школы:

«Именно Спасители сообщили оставшимся в живых после Катастрофы жителям Города о неудавшемся испытании на советском ядерном полигоне. В результате испытания ситуация вышла из-под контроля. Соединённые Штаты Америки, будучи историческими противниками Советского Союза и не разобравшись в случившемся, нанесли по СССР ядерный удар. За ним, в свою очередь, последовал ответный — из уцелевших пусковых установок. Как итог: Земля практически полностью обезлюдела, выжило лишь несколько городов-поселений, разбросанных по земному шару, в том числе наш Город. Спасители, как представители иной, высокоразвитой, цивилизации, всячески облегчают людям существование, поддерживая, но не развивая уцелевшие структуры, поскольку человечество теперь должно заслужить право на технологическое развитие.

За водохранилищем, ныне пребывающем в полузамёрзшем состоянии, лежат так называемые Пустоши — безжизненные земли, населённые мутантами и обнесённые тремя рядами периметра, за который жителям Города запрещено выходить ради собственного блага. Патрули Спасителей заботятся о том, чтобы хищники-мутанты не прорывались в Город и не вредили жителям.

Мы, представители уцелевшего на Земле человечества, и наши потомки будут вечно благодарны Спасителям за их всемерную гуманистическую заботу и поддержку в эту пору испытаний».

* * *

Снег наконец сходит — ну или почти, оставаясь лежать грязно-белыми ноздреватыми островками только в тени заборов, куда не заглядывает солнце. Оно светит тускло, как всегда, но его тепла хватает, чтобы нагреть землю, откуда уже бодро полезли первые зелёные травинки.

Мы с Ромкой наконец выходим из дома во двор, когда у меня выпадает день, свободный от смены в котельной. Он радостно вертит во все стороны непокрытой чернявой башкой, я машинально приглаживаю ему торчащие вихры на макушке, он смеётся. Старая коляска тарахтит по выбоинам бывшего тротуара.

— Тыгыдым-тыгыдым, — бормочу я, и Ромка опять смеётся, а потом быстро взглядывает на меня снизу вверх и говорит:

— Я вот что ещё думаю — а они вообще люди? Ну, Чужаки? Может, они не живые, а такие… ну как машины?

Меня снова пробивает озноб. О таком я ни разу не думал, как ни странно. Я же люблю фантастику.

— Н-не знаю, — отвечаю я с запинкой, но потом вспоминаю, как один из патрульных смачно харкнул на чистый пол у Ромкиной койки, и отрицательно мотаю головой: — Нет. Они живые. Живые мудилы. По крайней мере, большинство. А когда они тебя подстрелили… когда везли, ты что-нибудь заметил?

Близко общаться с Чужаками нам не доводилось. В Городе с детства всякий знает: от Спасителей надо держаться подальше, целее будешь. И с ними контачат только всякие шишки из управы.

Теперь Ромка мотает головой:

— Не-нет.

— Они точно с другой планеты? Они, может, фрицы? Или янки? Из будущего. На самом-то деле? — гипотезы, ясно что дурацкие, мелькают у меня в голове, вытесняя одна другую. — У меня книжка была, ещё дома, «Полдень, двадцать второй век».

— Я её тоже читал, — медленно говорит Ромка. — Не может быть, чтобы в будущем было такое вот мудачьё, как наши Спасители.

Я фыркаю. Я согласен.

— Я б ещё раз эту книжку почитал.

— У Семёныча её кто-то заныкал, какой-то хрен из соседей, — с сожалением говорит Ромка и тут же быстро добавляет: — Но не я!

Мы снова смеёмся. Пахнет теплом и летом, пусть оно даже будет совсем коротким, чуть больше двух месяцев, а потом зарядят дожди, но это неважно. Воробьи бодро чирикают возле луж растаявшего снега, за ними лениво и хищно наблюдает рыжий всехний кот Федот, здоровенная скотина. На Федота с таким же нехорошим прищуром таращится Волчок, тоже всехний пёс, большой, пегий и худющий. С его впалых боков свисают клочья серой шерсти — линяет.

Всем нам хорошо.

После этого хорошего дня был такой же вечер — с жёлтым кругом света керосиновой лампы над «Графом Монте-Кристо». Я читаю вслух, с выражением, за каждого из героев, я это люблю. Ромка, Палыч и Маринка внимательно слушают. Даже Маринка не вертится и не задаёт бесчисленных дурацких вопросов, а смирно сидит в ногах у Ромки, подперев щёки кулачками. На примусе пыхтит пшёнка в кастрюльке — никому неохота идти на кухню, где сегодня хозяйничает толстая тётка из двадцатой комнаты, вздорная Альбина Викторовна. Нам и так хорошо.

А на следующее утро случается очередной пиздец.

* * *

«На чёрный день усталый танец пьяных глаз, дырявых рук.

Второй упал, четвёртый сел, восьмого вывели на круг.

На провода из-под колёс, да на три буквы из-под асфальта,

В тихий омут буйной головой.

Холодный пот, расходятся круги…»

* * *

Пиздец начинается с объявленного управой неделю назад общеквартального сбора «на картошку». То есть на огороды, расположенные за бывшим стадионом «Динамо». Там мы будем рыхлить прогревшуюся землю и сажать общественную картоху, свеклу и морковь. После Катастрофы эти овощи незнамо как сохранились. И яблони-дички с яблочками, кислыми, как рапа. Понятия не имею, что такое эта самая рапа, просто бабушка так всегда говорила, а я запомнил.

Староста Глеб суетится, проверяя, хватает ли тяпок, граблей, вёдер и посевного, как он говорит, материала. И вообще, все ли здесь. Об этом объявили заранее — чтобы «на картошке» были все, даже престарелые и болящие. Отмазать удалось лишь деда Палыча, у него опять плохо с сердцем. Я с чистой совестью свалил из котельной как единственный работоспособный представитель своей комнаты. Ромка тоже выкатился наружу, сидит, блаженствует, подставив лицо солнцу. Он даже собирается со мной на огороды, приладив мочеприёмник внутри штанины. Вокруг него вертятся Маринка и Волчок. Баба Груня из девятой квартиры заявляет, что испекла «во-от такенный» капустный пирог, баба Таня из одиннадцатой хвастается горой оладьев на сухом молоке. Все довольны-предовольны.

Внезапно с серого, затянутого лёгкой дымкой неба раздаётся гул моторов. Мы вскидываем головы — над нами, блестя обшивкой, снижается флай с патрульными. Второй. Третий. Они приземляются точнёхонько по углам бывшей спортплощадки, где мы стоим, галдим и укладываем пожитки. Все разом перестают галдеть. Мелкие девчонки из соседнего дома отчаянно взвизгивают, бабки крестятся.

Я с тревогой ищу глазами Владим Семёныча и не нахожу. Он будто в воздухе растаял. Растворился. Маринка вцепляется мне в рукав, глаза у неё в пол-лица.

— Саш, я боюсь, — шепчет она надрывно. — Где папа?

Я совсем некстати вспоминаю, что никогда не спрашивал у неё, как погибла её мать и была ли она эмпатом. Скорее всего, была.

Я кладу ладонь ей на плечо, другой рукой держусь за растрескавшуюся рукоятку Ромкиной коляски. Губы у того плотно сжаты, глаза прищурены, будто он целится в кого-то. В патрульных, вот в кого.

Патрульные с автоматами наизготовку выпрыгивают из флаев, цепью окружая нашу растерянную, сбитую с толку толпу. Я замечаю, что многие, как и мы, вертят головами, ищут Владим Семёныча.

Патрульные кажутся все на одно лицо, на одно ебальце, как говорит дядя Петя: бесстрастные морды под касками, ничего не выражающие глаза. Я снова думаю, не машины ли они в самом деле.

Маринка вдруг сильно дёргает меня за полу куртки и шепчет:

— У них эмпат! Видишь?!

Голос её срывается.

— Не вздумай бежать, — я крепче стискиваю её худое плечо. Она всхлипывает, потом кивает. Щёки у неё белые, как мел, веснушки на них кажутся копотью.

Нам есть чего бояться.

Я и раньше слышал, что патрули Спасителей, мол, таскают за собой пойманных эмпатов, заставляя выявлять таких же. Мы же чуем друг друга, как звери.

Эмпат, окружённый патрульными, и озирается-то как пойманный зверь, безнадёжно и отчаянно. Ему лет двадцать с виду, он тощ, бледен до синевы, растрёпанные русые волосы липнут к щекам, солдатская куртка не по размеру нелепо топорщится на нём.

В нашем квартале лишь трое эмпатов. Я понимаю, что мы с Маринкой обречены. Неизвестно, куда делся Владим Семёныч, но пусть хоть он уцелеет. На нём весь наш дом держится. А нас утащат. Тоже заставят ходить с патрульными. А потом… что?

— Тихо, тихо, — как заклинание, повторяю я то ли для Ромки, то ли для Маринки, то ли сам себе, подавляя неудержимое желание сорваться с места и бежать, бежать, бежать… Пока пуля не догонит.

Бледно-голубые, будто выцветшие глаза пойманного эмпата останавливаются на мне, и Ромка тонко вскрикивает. Но этот крик заглушается выстрелом.

Раздаётся грохот, гулкий, как в бочку. Парень-эмпат падает — тяжело, навзничь, будто подрубленный, на его груди расцветает багряное пятно. Кровь.

Он мёртв.

Толпа замирает… и тут только я замечаю, что Ромка тоже замер — рядом со мной.

Он стоит, вскочив со своей коляски, и даже не держится за меня. Только глядит мне в глаза своими невозможно синими отчаянными глазами, и на его лице вспыхивает ликующая бешеная улыбка.

Тут староста Глеб в панике начинает визжать в свой жестяной рупор:

— Никому не двигаться! Всем стоять! Ни с места! Проверка документов!

Он прав — патрульные на взводе, того и гляди начнут палить по нам, если станем разбегаться.

— Сядь! — шиплю я Ромке. — Спятил?!

Но я не решаюсь силой усадить его обратно на коляску.

— Я хочу стоять! Я стою! — взахлёб объявляет он очевидное. — Сашка, ты понял?! Я чувствую… свои ноги! — и изо всей силы топает разношенным корявым ботинком по луже. Разлетаются грязные брызги. Он теряет равновесие, всё-таки вцепляется в меня, но не падает, а хохочет.

Что я могу на это сказать? Только:

— Ну пиздец!

— Ура! — шёпотом вопит Маринка и заливается слезами. Невесть откуда возникший Владим Семёныч обнимает её за плечи, она стремительно поворачивается к нему, утыкается мокрым лицом в грудь, в серую телогрейку.

Патрульные проверяют у всех документы. Потом грузят на флай тело эмпата с кровавым цветком на груди. Руки-ноги у него нелепо болтаются, как у сломанной куклы.

Вся посевная кампания нахрен сорвана и перенесена на завтра. Мы возвращаемся домой.

Но с тех пор Ромка начинает ходить.

* * *

«Лейся, песня, на пpостоpе, залетай в печные тpyбы,

Рожки-ножки чёpным дымом по кpасавице-земле.

Солнышко смеется гpомким кpасным смехом,

Гоpи-гоpи ясно, чтобы не погасло!»

* * *

Тем же вечером мы собираемся в комнате у Владим Семёныча. Ромка доковыливает туда по стеночке, поддерживаемый мною. На его лице блуждает почти хмельная улыбка, и он радостно объясняет всем встречным соседям, что хирург, мол, говорил — всё заштопано, но есть отёк ствола, и как только он сойдёт…

— Ствола? — фыркаю я, а Ромка понарошку на меня замахивается:

— Спинного мозга, балбес.

Он счастлив, я тоже.

Но в комнате у Семёныча нам становится не до смеха. Он усаживает нас с Ромкой на койку, сам садится напротив на табурет, Маринка плюхается прямо на пол, выскочив из своего убежища за шкафами.

— Они знают, что ты где-то здесь, и ужесточают поиски, — откровенно говорит он, тяжело глядя на меня, и я так и ахаю. Выходит, всё произошло из-за меня?!

Я выпаливаю это вслух. На душе становится муторно, её будто болотной жижей заливает. Когда я уходил от своего сгоревшего дома в пригороде, то попал в незамерзающее болото, жадно чавкавшее под ногами. Я тогда еле выбрался. Лучше б не выбирался. Лучше б утонул там. Сгинул.

Ромка больно сжимает мне руку. Его глаза вспыхивают, он, как обычно, всё понял. Эмпат или не эмпат, но он читает меня как книгу. Лично меня.

— Нормально всё, чего ты вцепился, — бурчу я, неловко выдёргивая руку.

— Именно, — подтверждает Владим Семёныч. — Это у Чужаков обычная практика, устраивать такие облавы в подозрительных местах. Вот практика брать с собою пойманных эмпатов — это случалось редко. Что ж… придётся учесть.

— Вы его знали… убитого? — вдруг догадываюсь я.

— Нет, — роняет, помолчав, Владим Семёныч. — Только понаслышке. Стёпка Мякишев. На Комбинат его, как и тебя, нельзя было пристраивать, там же всё время проверки, раз от разу детальнее. Устроили в больницу санитаром. А там… то ли кто-то его выдал из наших, то ли сам как-то засветился. Пропал неделю назад.

— Папа… — шепчет Маринка. Она опять побелела, как лист бумаги.

— Он не знал меня ни в лицо, ни по фамилии, — коротко говорит Семёныч. — И никого из вас. Но учуять вполне мог бы и выдать даже неосознанно.

— Он на меня смотрел… — выдыхаю я. — Когда, ну когда…

— Когда его застрелили, — заканчивает парторг. Лицо его ничего не выражает, оно каменное, как у патрульных.

«Когда вы его застрелили», — думаю я. Я в этом почти уверен.

* * *

Из передовицы газеты «Городская Правда» от 19 мая 2023 года:

«Нельзя позволить отдельным враждебным нашему Городу элементам с психическими мутациями и отклонениями от нормы дестабилизировать обстановку в обществе. Преступление, совершённое ими на глазах широкой общественности, доказывает их противоправные намерения. Не позволим сорвать весеннюю посевную кампанию! Теснее сплотимся вокруг городской администрации — истинных преемников первого Главного Инженера и Директора, с благодарностью принявших неоценимую помощь Спасителей! Достойно выполним все указания городской управы!»

* * *

На третий день после происшествия на спортплощадке наша процессия снова движется на картоху. Ромка долго бухтел, не желая сидеть в коляске, но наконец смирился, понимая, что не доковыляет до огородов на слабых пока ногах. Чтобы он осознал важность собственной роли, мы торжественно вручаем ему мешки с «посевным материалом», и я, конечно, быстро упариваюсь толкать коляску с таким грузом. Но меня то и дело сменяет Владим Семёныч, обходящий колонну.

Нечто случается, когда мы нестройной толпой бредём мимо развалин Института. Пока я жил с бабушкой и дедушкой, не было даже слухов о том, что кто-то туда заходил — и не только потому, что это место обнесено несколькими рядами «колючки», и не потому, что все, кто мог, его потихоньку облазили в первые годы после Катастрофы. Там страшно. По-настоящему страшно. Это чую я, как эмпат, это чует, наверное, любой эмпат и даже не-эмпаты чуют тоже. Вокруг Города царит холод и мгла, а это место — будто самое сердце холода и тьмы. От него захватывает дух и хочется поскорее пробежать мимо.

Я бы туда нипочём не полез, разве что за лекарствами для Ромки, если бы они могли там находиться. Но эти руины уже дочиста были вычищены до нас теми безвестными крысаками, кто не побоялся отправиться туда за какой-нибудь добычей. Хоть какой, ведь после Катастрофы Город нуждался во всём, в любой мелочи.

И вот, пока мы боязливой притихшей колонной со своими тачками, вёдрами, лопатами и Ромкой в инвалидной коляске шествуем мимо оплавленных руин Института, я очень ярко чувствую их притяжение. Не зов оттуда, нет, а именно притяжение, будто кто-то хватает меня за руку и тянет, тянет, тянет туда, на эту груду кирпича и бетона. Тянет властно, держит крепко.

Невольный вскрик застревает у меня в горле, когда я вижу округлившиеся огромные глаза Маринки.

— Сань… — шепчет она, и я понимаю, что она тоже чувствует это.

Люди вокруг меня всё ускоряют шаги, мы тоже почти бежим, особенно когда с развалин раздаётся карканье. Все мы невольно оборачиваемся. Огромная иссиня-чёрная птица, слегка сгорбившись, расправляет крылья, вертит головой.

— Осподи Сусе, — ахает баба Таня, на миг даже выпустив из рук свою тележку. — Да это же ворона!

Такую птицу я видел раньше только на картинке в энциклопедии. Считалось, что они не пережили Катастрофу, как множество других видов зверей и птиц.

— Ворон! — педантично поправляет её Ромка, вытянувший шею из воротника куртки, чтобы проследить за диковинной птицей. — Ворона — она серая.

Наши зоологические изыскания никому не интересны. Люди в колонне возбуждённо перешёптываются, боясь повысить голос. Наконец мы сворачиваем на дорогу, ведущую к бывшему стадиону «Динамо», до общественных огородов рукой подать. Мелкая противная дрожь отпускает меня.

Откуда-то появляется Сергеич, перехватывает у меня ручки Ромкиной коляски, весело спрашивает:

— Вы чего такие смурные? Ну, птица и птица. Значит, не все вымерли, радоваться надо. Выше носы! Сейчас на будущий урожай нацелимся.

Мы с Маринкой, даже не переглядываясь, понимаем, что он почему-то ничего не слышал. Не уловил притяжения, исходящего из руин Института!

— …Это потому, что папа — взрослый, — тихо, но уверенно говорит нам Маринка — уже вечером, когда мы, измотанные работой и дорогой, намывшиеся поочерёдно чуть тёплой водой в душе, сидим у Ромки на кровати и вроде как в карты играем. В подкидного. Но даже не смотрим, какая у кого масть. Умаявшийся Палыч храпит в углу на своём диванчике.

— Мне просто как-то знобко стало, там, возле Института, — Ромка передёргивает худыми плечами. — И ворон ещё этот. Откуда он в самом деле взялся? Не было же их.

— Надо пойти туда, — бухаю я и едва не зажмуриваюсь от собственной глупости. Но уже поздно, Ромка с Маринкой вцепляются в меня, так просияв, как будто я предлагаю им невесть какую радость. Путешествие к тёплому морю, например. Тёплому, как чай в моей кружке. Без берегов и Периметров. В нём плавают рыбы, которых видел капитан Немо, красивые, будто бабочки. Морских рыб и тропических бабочек я находил в энциклопедии, в прадедовской библиотеке. И там же читал про капитана Немо.

Нет, вместо путешествия к тёплому морю нам предстоит путешествие к чёрным, расплавленным, заледеневшим развалинам Института. Неизвестно зачем. В ожидании неизвестно чего и кого. Возможно, патрульных.

Возможно, это последняя глупость, которую я совершу в жизни.

Но не пойти туда я уже не могу.

Мы, трое придурков, уговариваемся сделать это завтра.

* * *

«Железный конь, защитный цвет, резные гусеницы в ряд,

Аттракцион для новичков — по кругу лошади летят,

А заводной калейдоскоп гремит кривыми зеркалами —

Колесо вращается быстрей.

По звуки марша головы долой…»

* * *

Из рукописного «Вопросника», нелегально распространяемого по почтовым ящикам:

«В первые годы нам было не до того, чтобы задумываться и анализировать. Тем более что погибли аналитики и бойцы. Но вопросы «почему» накапливаются. Они очень просты.

Почему сами Чужаки не могут добывать мосген при том высоком уровне технологий, которым они с нами не делятся?

Почему ими до мелочей сохранена та система распределения и денежная система, которая существовала у нас до Катастрофы?

Почему все продукты и вещи, доставляемые нам Чужаками, десятилетиями точно такие же, что и до Катастрофы, вплоть до маркировки на упаковках? Одни и те же жестянки, мешки, кульки, ящики и коробки, внутри которых одни и те же консервы, мука, сахар, соль, ткани, обувь? Одних и тех же моделей и марок? Они их штампуют где-то с уже имеющихся?

Тушёнка, но никогда — свежее мясо.

Они полностью законсервировали нас, как эту тушёнку».