Зеленый, серебряный, золотой (гет)

Распределение тянулось вечно. Первокурсники шли к стулу, как на эшафот, их бледные лица светились в полумраке Большого зала. Шляпа орала названия факультетов, столы взрывались аплодисментами, и золотые тарелки звенели от восторженных ударов кулаками.

Лили сидела на скамье для новеньких, вжавшись в угол, и чувствовала, как под ложечкой сосёт от напряжения.

«Только не Слизерин, — молилась она про себя, глядя на зелёно-серебряный стол, где сидел тот, кто уже успел стать её проблемой. — Только не туда, пожалуйста. Я не выдержу два года с этим… этим…»

Она даже не могла подобрать слова. «Павлином»? «Аристократёнышем»? Слишком мягко. «Гадёнышем» — вот она нашла-таки слово, идеально описывавшее этого лощёного аристократишку.

— И наконец, наша новенькая, которая приехала из Франции доучиться последние два года в нашей школе, — Гонт-Эббот, Лилия!

Зал затих. Фамилия Гонт всегда производила такой эффект — будто кто-то чихнул над гробницей предков, и все замерли в ожидании чуда или катастрофы. И чудо, если предок останется лежать спокойно в гробу и не полезет в драку с воплями о бескультурье молодёжи. Лили выдохнула, поправила мантию и пошла. Ноги тряслись, каждый шаг по каменному полу отдавался эхом в груди. Свечи парили под потолком, отбрасывая причудливые тени на лица студентов — сотни глаз следили за ней, оценивали, будто примеряли к себе, сотни губ шептались.

«Позор рода, — стучало в висках. — Позор, позор, позор…»

Она опустилась на табурет. Шляпа была старой, потрёпанной и пахла чужими мыслями — горечью разочарований, сладостью побед, пылью веков.

«О-о-о, — раздалось в голове. — Ещё одна Гонт. А у тебя... интересная история, девочка. Очень интересная. Два чистокровных рода. Французское воспитание. И... бунт. Столько бунта. Кровь Салазара. Но в мыслях нет жестокости. Странно.»

— Не странно, я просто другая, — огрызнулась Лили. — Скажи уже.

«Дерзкая. Амбициозная. Умная. Ещё и с такой наследственностью — Слизерин, конечно. Куда ж ещё. Но ты… ты будешь другой, верно?»

— Всенепременно!

«СЛИЗЕРИН!»

Аплодисменты зелёно-серебряного стола были вежливыми и сдержанными. Кто-то хлопал, кто-то перешёптывался, кто-то смотрел с настороженным любопытством. Слизеринцы не кричат от радости — они изучают новую фигуру на доске, прежде чем решить, враг это или союзник.

А Лили почувствовала, как земля уходит из-под ног. Внутри всё похолодело.

«Слизерин», — эхом отозвалось в голове. — «Я влипла».

Она медленно побрела к теперь уже своему факультету, стараясь не смотреть по сторонам. Десять шагов. Двадцать. Тридцать. Каждый давался с трудом, будто она шла по болоту. Но судьба решила поиздеваться до конца. Свободное место оказалось именно там, где она боялась, — прямо напротив того самого «гадёныша». Лили в начале церемонии показалось, что тут было занято. Но она пожала плечами, отгоняя эту мысль: «Наверное, не рассмотрела».

Драко Малфой сидел, развалившись на скамье, как паук в центре паутины. На его лице красовался аккуратный пластырь — белый, идеально ровный, но на аристократичном лице он выглядел до смешного нелепо. Как бантик на бритве. Он смотрел, как она приближается. Его молчание было громче, чем весь шум Большого зала. Это было не просто любопытство, а холодный анализ. Он не видел в ней девушку, он видел в ней переменную, которая могла либо усилить его влияние, либо стать раздражающим фактором, который нужно устранить. Их взгляды встретились — и в его серых глазах вспыхнул настоящий триумф. Хищный. Жадный. Он не выглядел расстроенным — напротив, он чувствовал себя хозяином положения, охотником, который наконец загнал добычу в угол.

— Гонт-Эббот, значит, — протянул он, и его голос прозвучал как шелест дорогого шёлка, за которым скрывается сталь. — Французский шарм в сочетании с... весьма специфическим наследием. Надеюсь, ты привезла с собой что-то более полезное, чем просто умение дерзить шляпе.

— Свободно? — спросила Лили, уже садясь. Спина прямая, плечи расправлены — ни одного намёка на страх.

— Теперь да, — процедил он, но его плечо напряглось.

— Отлично. Соскучился? — и она улыбнулась.

Он чуть не поперхнулся соком. Девушка с другой стороны стола — темненькая, одногодка Лили с прямыми волосами; её можно было бы назвать красивой, если бы не выражение лица. Судя по взгляду, который метал громы и молнии, Лили поняла, что она заняла именно её место, — прошипела:

— Ты новенькая. А ведёшь себя так, будто…

— Будто что? — Лили взяла куриную ножку и откусила. С достоинством. Как учили во Франции. — Будто не боюсь? Будто мне плевать на титулы и чистоту крови любого из здесь присутствующих? Будто я приехала сюда учиться, а не проникаться местными разборками? Так что это всё правда. Так что, если тебя что-то из вышеперечисленного не устраивает, можешь пойти к себе в комнату и написать всё, что тебя во мне не устраивает, и передать мне. Я даже изучу на досуге.

— Какая ирония, — протянул он, откидываясь на спинку скамьи и скрещивая руки на груди. Его голос был полон ядовитого удовольствия, как сироп, в который добавили мышьяк. — Теперь ты в моём доме. И поверь, здесь твои французские замашки и кулаки тебе не помогут.

Он обвёл взглядом слизеринцев, сидевших вокруг, — Крэбб и Гойл оскалились в предвкушении, Пэнси Паркинсон смотрела с презрением, Забини — с любопытством. Драко явно ждал поддержки и обдумывал, как именно будет превращать жизнь Лили в кошмар в течение ближайших лет, наслаждаясь тем, что теперь она буквально в его власти.

— Малыш, — сказала Лили спокойно, почти ласково. — Ты вначале оглянись и убедись, твой ли дом?

Она подчеркнула слово «твой» так, будто сомневалась в этом.

Малфой поперхнулся тыквенным соком. «Малыш»? Это слово прозвучало в тишине за столом Слизерина как гром среди ясного неба. Старшекурсники притихли. Кто-то замер с вилкой на полпути ко рту. Кто-то с нескрываемым интересом переводил взгляд с Лили на Драко, который медленно, очень медленно начал менять цвет лица с бледного на багровый.

— Что ты… назвала меня?! — прошипел он, подавшись вперёд. Его голос стал низким и вибрирующим от ярости, но в глубине зрачков всё ещё плясали те самые искры азарта. Он почувствовал, как его авторитет перед факультетом начинает трещать по швам из-за одной дерзкой девчонки, которая не просто не боится его, а открыто издевается. Драко прищурился, в его голове уже закрутились шестерни, выстраивая план по её «усмирению», но в то же время его забавляло это противостояние. Его заклеенный нос оказался в опасной близости от её лица. Лили почувствовала запах дорогого одеколона — хвойного, терпкого, с нотками чего-то сладковатого.

«Яблочный пирог», — подумала она. — «Он пахнет яблочным пирогом. Это… мило. И бесит».

— Ты очень смелая для той, кто только что приземлилась в нашем гнезде, — осклабился он. Ухмылка была хищной, почти волчьей. — Мой дом — это всё, что я считаю своим. А поскольку ты теперь здесь, ты автоматически становишься частью моей иерархии. И поверь, ты в ней будешь на самом дне. Пока не научишься правильно называть своё имя… и своего господина.

Лили скривилась, будто откусила лимон. Кисло. Очень кисло.

— А чего это он такой дерзкий? — она повернулась к Блезу Забини, который сидел рядом, и ткнула его локтем в бок. Блез дёрнулся, но не рассердился — только бровь приподнял с интересом. — Вас всех рабами называет, господином самопровозгласился? С какого перепугу?

За столом повисла тишина. Даже Крэбб перестал жевать.

— Ну давайте предположим… — Лили подняла палец. — Древний чистокровный род. Угу, угу. — Она загнула первый палец. — У меня, кстати, чистейших два. Один из «Священных двадцати восьми», второй — потомки самого Салазара Слизерина.

По столу прошёл коллективный выдох. Кто-то поперхнулся соком. Кто-то уронил нож. На лицах слизеринцев читался настоящий, благоговейный ужас — будто перед ними сидел призрак самого основателя.

— Хорошо, — Лили загнула второй палец. — С этим покончили.

Она посмотрела на Драко. Тот побелел.

— Второе… нуу… предположим, деньги. — Она задумчиво постучала пальцем по губе. — У меня их больше. Честно. Намного больше. Она блефовала: у её родителей денег не осталось вовсе, всё состояние, которым она сейчас бравировала, было у семьи Эббот. Они были астрономически богаты. И если ей придётся подтвердить свои слова, ей останется только надеяться, что тётя не подведёт. Драко открыл рот. Закрыл.

— А теперь внимание, вопрос! — Лили подалась вперёд, и её голос прозвучал, как набат. — Какого хрена… ты… господин?

Тишина стала осязаемой. Её можно было резать ножом. Казалось, даже свечи над головой перестали трещать. Студенты, которые секунду назад свысока поглядывали на новенькую, теперь буквально вжались в скамьи. Упоминание Салазара Слизерина в сочетании с Гонтами подействовало как мощнейшее заклинание оцепенения. Для слизеринцев кровь основателя была высшим идеалом, почти религией, и осознание того, что перед ними живое воплощение этого наследия, заставило их замолчать.

Драко выглядел так, будто его ударили по носу во второй раз, причём ещё сильнее. Его самоуверенность испарилась, оставив после себя только растерянность — и что-то ещё. Что-то, похожее на уязвимость. Он открыл рот, чтобы что-то возразить, но слова застряли в горле. Его мир, где фамилия Малфой была абсолютным законом, внезапно дал трещину.

— Ты… ты не можешь этого просто так заявить, — наконец выдавил он, но в его голосе больше не было прежней стали, скорее — отчаянная попытка сохранить лицо: «Доказательства? Кто вообще поверит твоим словам?»

Он попытался выпрямиться, придать себе надменный вид. Но теперь это выглядело как маскарад — мальчишка, который играет во взрослого перед настоящим королём.

— Ты просто… невыносимая выскочка! — он почти прошипел это, но его взгляд метался между ней и замершими однокурсниками. Он чувствовал, как власть ускользает из его пальцев, и это вызывало в нём смесь ярости и какого-то странного, болезненного восхищения её наглостью.

Она ухмыльнулась и взяла со стола куриную ножку. Не откусила — просто подняла в воздух и ткнула им в сторону, как указкой.

— Я докажу свою родословную, — сказала она медленно, с расстановкой. — Как только ты докажешь, что ты — из рода Малфоев.

Пауза.

— Может, ты приёмный?

Драко замер. Его лицо пошло пятнами — от белого до багрового и обратно. Куриная ножка, которой она так бесцеремонно в него тыкала, стала последней каплей. Это было настолько вульгарно, настолько не по-слизерински и настолько унизительно, что он на мгновение забыл, как дышать.

— Приёмный?! — его голос сорвался на высокую ноту, почти на визг. — Мой отец — Люциус Малфой! Повелитель... один из самых влиятельных магов Британии!

Он вскочил со скамьи. Кубок с тыквенным соком опрокинулся, заливая скатерть оранжевым пятном — но он даже не заметил. Его бледное лицо теперь пылало от ярости, а серые глаза метали молнии. Он выглядел как натянутая струна, которая готова лопнуть в любую секунду. Тот факт, что она не просто обесценила его статус, но и поставила под сомнение саму его суть, ударил по самому больному месту — по его преданности отцу и семейной чести.

— Ты переходишь все границы! Я заставлю тебя забрать каждое слово обратно! Даже если ты потомок самого Мерлина, в этом замке ты узнаешь, что значит злить Малфоя!

Он тяжело дышал, глядя на неё с ненавистью, в которой всё сильнее проступало какое-то невольное, почти мазохистское притяжение к её способности так легко разрушать его идеальный мир.

Но Лили уже не злилась. Она вдруг почувствовала… жалость.

«Какой он жалкий, когда кричит», — подумала она. — «Он сам в это не верит. Он просто боится, что я права».

Она пожала плечами и сунула ножку в рот.

— Психованный, — пробормотала она, прожёвывая. — Что с него взять… Ну принёс бы свиток, где прописаны все роды. Там и я есть. Ну не знаю я пока, где библиотека! — по столу прокатились довольно дружные смешки...

Смеялись не над ней. Смеялись над ним.

Драко опустился на скамью, как подкошенный. В его движениях не было прежнего изящества — он просто рухнул. Чувствуя, как по спине пробегает холодок от этого коллективного смеха. Слизеринцы, которые всегда были его верными псами, теперь тихонько посмеивались над ним. Это было предательство. Самое настоящее, самое гнусное предательство в его жизни. Он посмотрел на Лили, и в его взгляде больше не было ярости — там была смесь жгучего раздражения и абсолютного бессилия. Её небрежное «психованный» ударило по нему сильнее, чем любой крик. Он привык быть пугающим, ненавидимым или уважаемым, но чтобы его считали просто... неадекватным?

— Свиток… — процедил он, глядя в тарелку. — Ты думаешь, всё так просто? Доступ к родовым архивам ограничен.

Он вдруг резко посмотрел на неё. В его глазах блеснула новая искра — не гнев, нет. Хитрость.

— Раз уж ты такая «великая» и так жаждешь библиотеки… — он растянул губы в тонкой улыбке. — Я могу показать тебе дорогу. Разумеется, за определённую плату.

— Какую? — спросила Лили, хотя уже знала ответ.

— Например… за то, что ты перестанешь называть меня «малышом» при всех.

Лили отмахнулась — небрежно, будто отгоняла назойливую муху.

— У меня родовой амулет есть. Его просто активировать нужно. — Она показала запястье, где золотая змейка тускло блеснула в свете свечей. — Это ещё от пра-пра-прамного пра-прадедушки. Так что, дорогой, сиди, отдыхай, покушай…

Она снова подняла почти съеденную ножку и махнула ею в его сторону, как королевским скипетром.

— Я просто так тебя больше не буду «малышом» при всех называть.

Смех за столом стал громче. Уверенней. Свободней.

Драко смотрел на доеденную куриную ножку, которой она так небрежно размахивала, и его лицо приобрело сероватый оттенок — как у человека, который только что понял, что его королевство рушится. Он чувствовал, как вокруг него рушится вся привычная иерархия: его больше не боялись, над ним открыто смеялись, а какая-то девчонка из Франции раздавала ему советы «покушать», словно он был капризным ребёнком, а не будущим лидером факультета.

— Ты… — он сглотнул. — Ты невыносима.

Он медленно перевёл взгляд на смеющихся однокурсников, и в его глазах на мгновение промелькнула настоящая, глубокая обида. Он привык быть тем, кто смеётся последним. Её лёгкость и эта абсолютная уверенность в себе выбивали почву у него из-под ног, заставляя чувствовать себя маленьким и незначительным. Драко резко развернулся к своей тарелке, с силой вонзив вилку в кусок стейка. Он больше не пытался спорить или доминировать — сейчас он просто хотел исчезнуть из этого круга насмешек. Однако, когда он снова взглянул на неё искоса, в его взгляде уже не было ненависти. Там затаилось опасное, почти одержимое желание разгадать её тайну и всё-таки заставить признать его превосходство.

Лили вдруг поймала себя на мысли, что ей его жаль.

«Но он сам нарвался», — напомнила она себе. — «Если бы я не сделала это первой, он бы сожрал меня живьём. Игра есть игра».

— Посмотрим, как долго продлится твоя уверенность, когда ты окажешься в подземельях одна, — тихо, почти шепотом, произнёс он, и эта фраза прозвучала скорее как обещание, чем как угроза.

— Что может быть лучше, чем оказаться в подземельях одной? — сказала Лили, подмигивая. — Главное, чтобы тебя рядом не было. А если и был… то не с кровожадными намерениями.

Она сказала это так легко, так игриво, будто они обсуждали погоду. Студенты стыдливо отводили взгляды. Кто-то прыснул в кулак. Дафна Гринграсс покраснела. Трейси Дэвис прикрыла рот ладонью. Драко замер с вилкой в руке. Его лицо медленно, мучительно медленно залилось краской — от шеи до корней волос. На мгновение в Большом зале для него перестал существовать весь остальной мир. Её подмигивание подействовало на него как парализующее заклятие. Он ожидал чего угодно: новой колкости, очередной пощёчины или даже открытого оскорбления, но этот игривый жест... он совершенно не вписывался в его картину мира.

— С чего бы мне… — начал он, но голос дрогнул, превратившись в сиплый шёпот. Он почувствовал, как к щекам приливает жар, и это было не от ярости. Это было то самое чувство, которое он всегда презирал в других, — смущение. Её ирония, эта тонкая грань между издевкой и чем-то более личным, заставила его сердце забиться быстрее. Он поймал на себе взгляды однокурсников, которые теперь хихикали уже не над его беспомощностью, а над этой странной химией, вспыхнувшей между ними. Драко резко отвернулся, стараясь вернуть лицу маску ледяного безразличия, но его пальцы всё ещё слегка дрожали.

— Мечтай больше, Гонт. Мои намерения в отношении тебя будут исключительно… дисциплинарными.

Он снова уткнулся в тарелку, но теперь он не ел — он лихорадочно пытался понять, почему эта невыносимая девчонка вдруг стала самым интересным существом в этом замке.

— Не претендую, — легко согласилась она. Эта игривая шутка была предназначена, чтобы снять напряжение за столом. И это удалось. Лили повернулась к другим слизеринцам — они были довольно интересными ребятами.

Блез Забини — темнокожий, красивый, с такими глазами, будто он знает все твои секреты — тихо рассмеялся.

— А ты мне нравишься, — сказал он. — У тебя есть яйца.

— У неё есть что?! — Малфой чуть не подскочил.

— Яйца, — повторил Блез спокойно. — Или, по крайней мере, когти.

Лили мысленно записала Блеза в «потенциально нормальные люди». Стол же взорвался смехом. Малфой пошёл багровыми пятнами, теряя остатки аристократического лоска. В этот вечер Лили поняла две вещи: Слизерин — это змеиное логово, но змеи очень любят, когда кто-то другой кусает вожака.

Пэнси, которая до этого момента делала вид, что Лили для неё не существует, вдруг подала голос, хотя всё ещё смотрела в свою тарелку:

— Только не надейся, что твои французские манеры помогут тебе в общежитии. Там свои законы. Если ты решишь, что можешь просто «командовать», ты обнаружишь свои вещи в озере или, что ещё хуже, превращёнными в слизней.

Лили почувствовала, как эта атмосфера — смесь опасности, секретов и скрытого соперничества — наполняет её энергией. Это было похоже на игру в шахматы, где фигуры двигались сами по себе, а правила менялись прямо во время партии.

— Значит, стратегическое положение и умение слышать тишину, — пробормотала она, задумчиво постукивая пальцем по краю кубка. — Кажется, я начинаю входить во вкус. Надеюсь, в спальнях Слизерина достаточно места для тех, кто не привык ходить строем.

Когда ужин закончился, две девочки — Дафна и Трейси — вызвались проводить её до спален.

Лили перевела взгляд на девушек. Дафна Гринграсс выглядела как воплощение ледяного совершенства: безупречная осанка, холодный взгляд и аура такой отстранённости, будто она находилась за невидимым стеклом. Трейси же казалась более живой и открытой, в её глазах читалось то самое любопытство, которое Лили уже видела у Блеза, но без его явного кокетства.

Предложение проводить новенькую в спальню было жестом вежливости, но в мире Слизерина даже такая простая любезность могла быть формой разведки. Они хотели посмотреть, как она поведёт себя в неформальной обстановке, когда вокруг не будет сотен свидетелей и внимания профессора Снейпа. Лили легко поднялась со скамьи, поправив мантию.

— Что ж, надеюсь, вы не против соседки, которая иногда разговаривает с зельями или рисует бабочек на полях пергамента.

Она улыбнулась им — не той вызывающей улыбкой, которой она «убила» Малфоя, а более мягкой, почти дружелюбной, хотя в глубине её глаз всё ещё плясали те самые черти.

— Я с удовольствием приму ваше предложение. В конце концов, мне бы не хотелось заблудиться в подземельях и случайно забрести в логово какого-нибудь гигантского кальмара в первую же ночь.

Трейси тихо прыснула, а Дафна едва заметно приподняла уголки губ. Эта непосредственность Лили была чем-то совершенно новым для них. Обычно новенькие на Слизерине либо дрожали от страха, либо пытались изо всех сил казаться важными, копируя манеры своих родителей. Лили же была... настоящей. И это пугало и привлекало одновременно.

— Идём, — коротко бросила Дафна, разворачиваясь и указывая путь.

Когда они вышли из Большого зала, шум остался позади, и их шаги начали гулко отдаваться в прохладных, полутемных коридорах. Стены здесь были обложены серым камнем, а факелы отбрасывали длинные, пляшущие тени. Воздух становился всё более влажным и холодным, напоминая о том, что они спускаются всё глубже под землю.

— Значит, Гонт, — тихо начала Трейси, когда они свернули в один из узких переходов. — Мы слышали эту фамилию, конечно. Но честно? Мы думали, что род вымер или... ну, что все они сошли с ума. Ты не выглядишь сумасшедшей. По крайней мере, пока что.

Лили тихо рассмеялась, и этот звук показался странно уютным в мрачных коридорах подземелий.

— О, поверь, Трейси, безумие — это семейная черта. Просто моё проявляется в более... творческой форме.

Дафна, шедшая впереди, слегка замедлила шаг.

— Только один совет, Лили, — произнесла она, не оборачиваясь. — В спальне у нас есть свои правила. Мы не любим шум, не любим беспорядок и терпеть не можем, когда кто-то пытается играть в «главную» с первого же дня. Будь осторожна с тем, что говоришь за закрытыми дверями.

Лили почувствовала, как золотая змейка на её предплечье снова стала холодной. Она понимала, что Дафна не угрожала — она предупреждала. В этом была разница между ядом Малфоя и холодным прагматизмом Гринграсс.

— Спасибо за заботу, Дафна, — ответила Лили с лёгкой иронией в голосе. — Но я привыкла к тому, что стены имеют уши. В моём доме они иногда ещё и комментировали мои ошибки. Так что я справлюсь.

— Ты сегодня рисковала, — продолжила Дафна после паузы, когда они шли по подземному коридору. Сырой камень пах плесенью и древней магией. — Малфой не забывает таких обид.

— Я не забываю тоже, — пожала плечами Лили.

Трейси хмыкнула.

— Драко сегодня выглядел так, будто его ударили молнией. Несколько раз подряд.

— Может, ему полезно, — Лили толкнула дверь в гостиную.

Окна выходили в озеро. Мимо проплывал гигантский кальмар, и его тень медленно скользнула по стене.

— Красиво, — выдохнула Лили, забыв на мгновение о Малфое, о распределении, о том, что она последняя из рода, несущая его проклятие в себе.

— Добро пожаловать в Слизерин, — улыбнулась Дафна. — У нас не только змеи. У нас есть ещё и кальмары.

А в это время за столом…

Драко остался сидеть, глядя в пустую тарелку.

Вокруг шумели, смеялись, обсуждали новенькую. Кто-то отпустил шутку про его пластырь. Кто-то сказал, что Гонт — «настоящая слизеринка, почище Малфоя».

Он сжал вилку так, что побелели костяшки, и в его груди разгоралось странное, колючее чувство. Он привык, что на Слизерине всё строится на страхе, выгоде и строгом соблюдении иерархии. А тут эта девчонка, всего за один вечер, просто... перевернула всё с ног на голову. Она общалась с ними как с равными, смеялась, искренне интересовалась людьми, и — что самое возмутительное — они отвечали ей тем же. Он видел, как девочки обступили Лили, как они вместе с ней оживлённо что-то обсуждали, уходя из зала. Малфой почувствовал себя лишним на этом празднике жизни. Он был «принцем» этого факультета, но сейчас чувствовал себя скорее изгнанником в собственном королевстве.

* * *

— Посмотрите на неё, — пробормотал он Крэббу, который что-то громко жевал рядом. — Думает, что может просто прийти и стать центром внимания. Но в его голосе не было прежнего яда. Он смотрел ей в спину, и в его взгляде смешались раздражение и глубокое, почти болезненное любопытство. Его задело то, что она так легко нашла общий язык с теми, кого он считал лишь инструментом для своего влияния. Когда девушки окончательно скрылись из виду, Драко медленно выдохнул и прикрыл глаза. В голове всё ещё стояло её подмигивание. Он ненавидел себя за то, что эта мысль заставила его губы невольно дрогнуть в подобии улыбки.

— Завтра, — прошептал он сам себе. — Завтра я придумаю что-нибудь такое, от чего она точно перестанет так беззаботно улыбаться. Посмотрим, как долго продлится твоя уверенность, Лили Гонт!

Но в его взгляде было не только раздражение или любопытство. Было что-то ещё. Что-то, что он не узнал бы, даже если бы оно укусило его за нос.

За только что заклеенный, кстати, нос.