Доуло Далу 4: Правнук Императора небес и Доуло Далу 5: хроники омаров (гет)

Глава 7. Пробуждение Луминара

Прыжок в варп

Шришен стоял на краю наблюдательной площадки своего ростка-вселенной, глядя в сторону сектора 7Б. Аруна, Владыка Рассвета, сложил свои переливающиеся крылья и склонил голову: — Отче, аномалия усиливается. Энергетический след… он не похож ни на хаос Азатота, ни на пустоту войда. Он холодный. Будто сама ткань бытия замерзла в ожидании. Шришен кивнул. Его аура, насыщенная памятью всех прошлых жизней, чувствовала нечто большее — древность. Настолько древнюю, что даже его существование казалось мгновением рядом с ней. — Мы летим, Аруна. Открой варп-канал. Драконья птица взмахнула крыльями, и пространство перед ними раскололось, словно зеркало. Из разлома хлынул фиолетовый свет — варп, изнанка реальности, где время текло иначе, а расстояния сжимались до мыслимого предела.

Разговор о живатмах

Они скользили сквозь варп, и Шришен, глядя на проносящиеся нити вероятностей, заговорил: — Аруна, ты когда-нибудь задумывался, что такое живатма? Драконья птица задумался. Его чешуя мерцала, словно он перебирал в уме все знания вселенной Алобхьи. — Это… искра сознания? Частица души? — Нет, — мягко возразил Шришен. — Живатма — это больше. Это неуничтожимая частица Всевышнего, вложенная в каждое разумное существо. Она не рождается и не умирает. Она лишь меняет оболочки. Он поднял ладонь, и на ней вспыхнул крошечный огонёк — не пламя, а сама суть бытия. — Когда я был грешником в СССР, когда я был котом-нежитью в аду, когда я стал Шришеном… живатма оставалась той же самой. Менялось всё — тело, разум, память. Но я оставался собой. Аруна тихо произнёс: — Тогда получается, что живатма — это дар всех. Она принадлежит не одному существу, а всей мультивселенной сразу. — Именно, — улыбнулся Шришен. — И именно поэтому её невозможно уничтожить. Любая попытка — это удар по самой ткани творения.

Прибытие в сектор 7Б

Варп-канал сомкнулся, и они вышли в привычное пространство. Перед ними раскинулась гигантская туманность, переливающаяся холодными оттенками — от серебристого до глубокого индиго. В её центре пульсировало нечто огромное, похожее на глаз, но не живой — скорее, спящий разум. Аруна нахмурился: — Отче… его аура. Она настолько древняя, что я не могу её измерить. Мои сферы ядра вибрируют. Шришен шагнул вперёд. Он почувствовал, как эта древность узнаёт его. Не как врага. Не как чужака. А как свидетеля. — Луминар, — произнёс он тихо. — Древнейший после Рамхи. Ты слышишь меня?

Пробуждение

Туманность дрогнула. Из её центра хлынул свет — не ослепительный, а уставший, будто пробуждающийся после невероятно долгого сна. Контуры начали складываться в гуманоидную форму: высокий, с кожей цвета ночного неба, усыпанной звёздами, с глазами, в которых плескались целые галактики. Луминар открыл глаза и произнёс голосом, от которого дрожали даже варп-каналы: — Кто… разбудил меня? — Я — Шришен, Кот Брахма, хранитель Вселенной Алобхья. Со мной Аруна, Владыка Рассвета. Мы пришли, потому что почувствовали твоё пробуждение. Луминар медленно моргнул. Звёзды в его глазах на мгновение погасли и зажглись снова. — Алобхья… Новая вселенная. Значит, прошли эпохи. Сколько я спал? — Наши расчёты показывают… квинтиллион лет, — тихо ответил Аруна. Луминар горько усмехнулся: — Квинтиллион… Да. Проклятие мудреца из Вайкунтхи было долгим. Я помню его лицо. Помню его слова: "Спи, пока не забудешь, что такое бодрствование". Я забыл. Но теперь я здесь.

Рассказ о запредельной угрозе

Луминар поднял руку, и перед ними развернулась картина — не изображение, а сама память, живая и объёмная. — Пока я спал, мультивселенная не была в безопасности. Из Запределья — вселенной Омни-бога Яджушри, той, что лежит за пределами даже Рамхи — пришла тень. Шришен нахмурился: — Тень? — Да. Тёмная версия одного из богов разрушения. Он вышел из-под контроля. Его имя — Остин Гриффин. Луминар сделал паузу, и в его голосе зазвучала такая усталость, что Шришен почувствовал, как его собственная аура сжалась. — Он пытался сделать невозможное. Он пытался уничтожить одну живатму. Одну-единственную душу. Аруна ахнул: — Но это же… это разрушит всю ткань бытия! — Именно, — кивнул Луминар. — У него не получилось. Живатма неуничтожима. Но сам акт попытки оставил трещину. Эта трещина вызвала катастрофы в мультивселенной Рамхи. Гибель миров. Искажения реальности. Пробуждение эманаций войда. Шришен сжал кулаки: — И где он сейчас? Луминар посмотрел прямо в душу Шришена: — Он здесь. В этом секторе. Он ждёт. И он знает, что мы пришли.

Глава 8. Рассказ о несчастной душе

История Остина Гриффина

Луминар взмахнул рукой, и картина перед ними изменилась. Они увидели обычную душу — маленькую, мерцающую, полную надежд и страхов. Она жила, любила, страдала, перерождалась. Как и миллионы других. — Это был Остин, — тихо произнёс Луминар. — Обычная живатма. Он не был злым. Он не был добрым. Он просто был. Картина сменилась. Остин стоял перед мудрецом из Вайкунтхи — существом в белых одеждах, с глазами, полными высокомерия. Мудрец что-то говорил, и его слова падали, как камни. — Мудрец проклял его. Без причины. Из каприза. Из скуки. Проклятие было страшным: Остин должен был в каждой жизни терять всё, что любил. И предавать его должен был самый преданный друг. Шришен почувствовал, как его собственное прошлое — жизнь маньяка в СССР, жизнь кота-нежити в аду — отзывается болью. Он понял Остина. Он понял эту боль. Картина менялась снова и снова. Остин в разных телах — воин, торговец, отец, влюблённый. И каждый раз рядом с ним был друг. Тот, кому он доверял больше всех. И каждый раз этот друг предавал его. Уводил его любовь. Отнимал его детей. Продавал его в рабство. Оставлял умирать в одиночестве. — В конце концов, — продолжил Луминар, — Остин сломался. Его живатма, которая должна была оставаться чистой, почернела. Он стал тёмной версией бога разрушения. И он принял решение. — Какое? — спросил Аруна, хотя уже знал ответ. — Уничтожить мудреца. Полностью. Стереть его из всех временных линий. Из всех воплощений. Из самой памяти мультивселенной.

Реакция Луминара

Луминар тяжело вздохнул. Звёзды в его глазах на мгновение погасли, будто он сам устал от этой истории. — Несчастный Остин… — произнёс он. — Он должен был бесконечно страдать в каждой жизни. Его предавал самый преданный друг. Он посмотрел на Шришена, и в его взгляде была такая древняя печаль, что даже Кот Брахма отвёл глаза. — Месть… — тихо сказал Луминар. — Полное уничтожение… Как банально. Как смешно. — Он горько усмехнулся. — Если не грустно. Шришен молчал. Он думал о своём собственном пути. О том, как он, маньяк из СССР, стал котом-нежитью, а потом — Брахмой. О том, как Хоти прикоснулась к его лбу печатью наследницы и сказала: "У тебя есть шанс". — Надо же, — наконец произнёс Шришен. — Месть и полное уничтожение. Но ведь такого не бывает. Луминар кивнул: — Нет. Живатма неуничтожима. Даже если Остин соберёт всю силу Запределья, даже если он разорвёт ткань всех мультивселенных — он не сможет стереть одну душу. Потому что эта душа — часть всего. Аруна тихо добавил: — Уничтожить одну живатму — это всё равно что вырвать одну звезду из галактики и надеяться, что остальные не заметят.

Решение

Шришен поднял голову. Его аура вспыхнула — не гневом, а решимостью. — Да. Поэтому мы должны остановить Остина. У него ничего не получится. Он посмотрел на Луминара: — Живатмы — это частицы Всевышнего. Они — дар всех. Не одного существа. Не одного бога. А всей мультивселенной сразу. И мы не позволим никому, даже такому же несчастному, как он, коснуться этого дара. Луминар медленно кивнул: — Ты говоришь как истинный Брахма, Шришен. Ты помнишь свою тьму, и поэтому ценишь свет. Он повернулся к Аруне: — Драконья птица. Ты будешь моим голосом в этой битве. Твоя культивация сфер ядра — это то, что нужно, чтобы сдержать трещину, оставленную Остином. Аруна склонил голову: — Я готов, древнейший. Луминар посмотрел в сторону Запределья, где за тканью реальности прятался Остин Гриффин: — Но мы не пойдём к нему сразу. Сначала нам нужны союзники. Рамха. Хоти. Триада должна быть полной. Шришен усмехнулся — в его улыбке было что-то от того самого Кота-дракона, который когда-то объедался омарами у фонтана. — Рамха — страж Молочного океана. Хоти — Император десяти небес, моя наследница. И я — Кот Брахма, грешник, ставший творцом. Луминар впервые за квинтиллион лет улыбнулся: — Странная компания. Но, кажется, именно такая нам и нужна.

Зловещее предзнаменование

В этот момент пространство дрогнуло. Из глубин сектора 7Б донёсся голос — не звук, а давление, от которого вибрировали даже сферы ядра Аруны. — Луминар… Ты проснулся. Значит, они уже собрались. Голос был холодным, расчётливым и бесконечно уставшим. В нём не было злобы. Только боль, превратившаяся в лёд. — Шришен… Я слышал о тебе. Грешник, ставший богом. Как банально. Как смешно. Шришен сжал кулаки, но не ответил. Он понял — Остин уже знает их. Уже видит их. Луминар шагнул вперёд, заслоняя собой Шришена и Аруну: — Остин. Мы не пришли сражаться. Мы пришли остановить тебя. — Остановить? — голос Остина дрогнул, и в этой дрожи была такая боль, что даже Шришен почувствовал, как его живатма сжалась. — Вы не можете меня остановить. Я уже мёртв внутри. Я умер в тысяче жизней. Я умер в тысяче предательств. Мне нечего терять. Луминар тихо произнёс: — Тогда тебе нечего и приобрести. Он повернулся к Шришену: — Нам нужно идти. К Рамхе. К Хоти. Время не ждёт. Остин уже начал двигаться. Шришен кивнул. Его путь искупления делал новый виток. Он, грешник из СССР, должен был остановить другого грешника — Остина Гриффина. Не убить. Не наказать. А остановить. И, может быть, спасти. Потому что Шришен знал — если он смог, то и Остин сможет. Нужно только найти путь. — Аруна, — произнёс он. — Готовь варп-канал. Мы летим к Молочному океану. Драконья птица взмахнула крыльями, и пространство снова раскололось. Но на этот раз за ними, в глубинах сектора 7Б, что-то двинулось. Тёмное. Холодное. Бесконечно печальное. Остин Гриффин шёл за ними. И его путь был путём полного уничтожения.

Конец глав 7 и 8

Книга 4. «Доуло Далу 5: Хроники

омаров»

Глава 9. Ночной босс

Путь Остина Гриффина

Темнейший Остин Гриффин шёл по пространству. Не летел. Не плыл. А именно шёл — медленно, размеренно, как человек, который знает, что ему больше некуда спешить. Его силуэт был размыт, словно сама реальность не хотела чётко его отображать. Тени вокруг него не просто следовали — они росли, вытягивались, тянулись к нему, как дети к отцу.

В его руках, на ладонях, сложенных чашей, лежала живатма.

Она была маленькой — не больше перепелиного яйца. Когда-то она сияла тёплым золотым светом, пульсировала, как сердце. Но теперь… Теперь она чернела. Медленно, неуклонно, словно чернила впитывались в бумагу. Чёрные нити расползались по её поверхности, и там, где они касались света, свет умирал. Не гас. Не тускнел. А именно умирал — превращаясь в ничто.

Остин смотрел на неё. В его глазах не было радости. Не было торжества. Только бесконечная, ледяная усталость.

— Ещё одна, — тихо произнёс он. — Ещё одна искра. Ещё одна частица Всевышнего. И она тоже почернеет. Как и все остальные.

Он сжал пальцы. Живатма пискнула — не звуком, а вибрацией бытия, от которой где-то в далёкой вселенной умерла звезда.

Музыка из ниоткуда

И вдруг — музыка.

Тихая. Печальная. Фортепиано, словно играющее само себе в пустой комнате, где когда-то были стены. Мелодия была простой, но от неё сжималось сердце. Каждая нота падала, как капля дождя на могильную плиту.

Wetness my time… — казалось, шепталамузыка. — Wetness my time…

Это не была музыка из мира живых. Это была музыка между мирами. Музыка того места, где время течёт, но никто не считает его капли.

Остин не остановился. Он продолжал идти. И музыка шла вместе с ним, как верный пёс.

Голос, догоняющий героев

Где-то далеко, в варп-канале, Шришен, Аруна и Луминар летели к Молочному океану. Аруна вёл их, его сферы ядра вибрировали, прокладывая путь сквозь слои реальности.

И вдруг — голос.

Он не доносился извне. Он звучал внутри. В их живатмах. В их сферах ядра. В самой ткани их существа.

— Вы бежите… — произнёс голос. Тихий. Усталый. Холодный, как лёд на стекле. — Вы бежите, как все остальные. Как те, кто предавал меня в каждой жизни. Как тот мудрец, что проклял меня из каприза.

Шришен вздрогнул. Его аура — аура Брахмы, творца вселенной — сжалась. Не от страха. От узнавания. Он узнал этот голос. Потому что когда-то, в другой жизни, в СССР, в зале суда, он слышал похожий тон. Тон человека, который сломался.

— Даже сильнейшие Боги боятся меня… — продолжал голос. — Вы думаете, вы спасёте живатму? Вы думаете, вы остановите меня? Я и есть ночной босс. Я и есть тень, что падает на все ваши миры.

Аруна застонал. Его крылья дрогнули, и варп-канал на мгновение исказился. Драконья птица, Владыка Рассвета, существо, видевшее рождение звёзд, сжалось от страха.

Луминар, древнейший после Рамхи, тот, кто спал квинтиллион лет, медленно произнёс: — Он… он не угрожает. Он констатирует. Он сам верит в то, что говорит. Это хуже любой угрозы.

Сердце Му Сянь

Голока. Божественная обитель. Сад, где не было боли, не было страха, не было забот. Где гопи танцевли вечный танец любви, где Кришна играл на флейте, где время текло, как мёд.

И вдруг — музыка.

Та самая. Wetness my time…

Му Сянь, святая богиня, жена Гамакачи, та, что когда-то победила Бога тёмных драконов и богиню кровавых духов Е Сы Шуй, стояла в саду. Она держала в руках цветок лотоса, но цветок поник. Лепестки побледнели, словно из них ушёл свет.

Её сердце сжалось.

Не от боли. От предчувствия. Она почувствовала это — то, что приближалось. То, что не должно было приближаться сюда. В Голоку. В место, где не было забот.

— Нет… — прошептала она. — Не здесь. Только не здесь.

Небо Голоки — вечно ясное, вечно золотое — начало темнеть. Не как ночью. Не как перед бурей. А как будто кто-то выключал свет в комнате, где всегда горели свечи.

Шёпот гопи

Гопи остановили свой танец. Они стояли, держась за руки, и их глаза — глаза, полные божественной любви — расширились.

— Враг? — прошептала одна. — В мире, где нет забот и боли? — прошептала другая. — Как это возможно? — прошептала третья.

Их голоса были тихими, но они наслаивались друг на друга, как эхо в пустом храме. И вдруг — КАААККК…

Голос одной из гопи исказился. Он стал низким, хриплым, чужим. Её рот открылся, но слова, что вышли, были не её: — Гипер вселенная может… Быть разрушена…

Другая гопи схватилась за голову: — Нет… живатма чернеет… это ужас…

Их глаза потускнели. Их ауры — ауры божественных танцовщиц — замерцали, как свечи на ветру.

Му Сянь бросилась к ним, но они отшатнулись: — Не подходи… Мы… мы чувствуем её… Живатму… Она чернеет… Она умирает…

Но живатма не могла умереть. Это было невозможно. И всё равно — они чувствовали, как что-то неправильное проникало в саму ткань Голоки.

Глава 10. Шар Владыки

Владыка Голоки

Кришна — прародитель омни-богов, тот, кто играл на флейте и танцевал Расалилу, — стоял в центре сада. В его руках был шар — не хрустальный, не стеклянный, а сотканный из самого света Голоки. В нём отражались все миры, все живатмы, все нити судьбы.

Он смотрел в шар. И его лицо — лицо, которое всегда улыбалось, — побледнело.

— Та нет… — прошептал он. — Та нет.

Он перевернул шар. Посмотрел с другой стороны. Посмотрел глубже.

— Та нет.

В шаре, там, где должна была быть одна конкретная живатма — та, что Остин Гриффин пытался уничтожить, — была пустота. Не тьма. Не чернота. А именно пустота. Место, где что-то было, но больше не было.

— Все должно рассосаться… — произнёс Кришна, но голос его дрогнул. — Это… это просто аномалия. Просто трещина. Она рассосётся. Как рассасываются все трещины.

Но он знал. Он знал, что это не так.

Му Сянь подошла к нему. Её лицо было бледным, но глаза — твёрдыми. — Кришна… Ты чувствуешь это? — Чувствую, — тихо ответил он. — Музыка… Она не из нашего мира. Она из Запределья. Из вселенной Яджушри. — Остин… — выдохнула Му Сянь. — Он здесь. Он уже здесь.

Искажение реальности

Небо Голоки продолжало темнеть. Но теперь тьма была не просто отсутствием света. Она была присутствием чего-то. Чего-то холодного. Чего-то усталого. Чего-то, что не должно было быть здесь.

Цветы начали вянуть. Не все сразу — медленно, лепесток за лепестком. Лотосы в прудах побледнели. Птицы с крыльями из радуги перестали петь — они сидели на ветвях, прижавшись друг к другу, и их глаза были полны непонимания.

— Почему… — шептала одна птица. — Почему нам страшно? У нас нет причин бояться…

Но страх не спрашивает причин. Он просто приходит.

Гопи, те, что ещё не потеряли голос, собрались в круг. Они держались за руки и пели — не песню, а мантру. Мантру защиты. Мантру света. Мантру, которую пели в Голоке миллионы лет, и которая никогда не была нужна.

— Ом Голока-дхама, ом свет, ом любовь…

Но их голоса дрожали. И с каждым дрожанием тьма вокруг них сгущалась.

Шришен чувствует

В варп-канале Шришен вдруг остановился. Аруна чуть не врезался в него.

— Отче?! — Я… я чувствую её, — прошептал Шришен. — Голоку. Она… она темнеет. Луминар нахмурился: — Темнеет? Но это невозможно. Голока — это обитель абсолютного света. Там нет места тьме. — Есть, — тихо сказал Шришен. — Если тьма приходит изнутри. Если она приходит не как враг, а как боль.

Он закрыл глаза и протянул сознание сквозь варп, сквозь слои реальности, к Голоке. И он увидел:

·Му Сянь, стоящую с поникшим цветком.

·Кришну, смотрящего в пустой шар.

·Гопи, чьи голоса искажались.

·Птиц, прижавшихся друг к другу.

·Имузыку. Wetness my time…

— Он уже там, — прошептал Шришен. — Остин уже в Голоке. Не телом. Но присутствием. Его боль просочилась сквозь ткань реальности.

Луминар сжал кулаки: — Тогда нам нужно торопиться. Если Остин доберётся до живатмы в Голоке — а она там есть, я чувствую её — он попытается её уничтожить. И если он сделает это в месте, где нет боли… где нет страдания… где нет искупления… — …то трещина станет бездной, — закончил Шришен.

Аруна взмахнул крыльями, и варп-канал ускорился: — Держитесь! Мы летим на пределе!

Остин улыбается

А где-то в темнеющей Голоке, в тени, которую отбрасывал сам Кришна, стоял Остин Гриффин.

Его силуэт был размыт. Его глаза — пустыми. В его руках всё ещё чернела живатма.

И он улыбался.

Не злой улыбкой. Не торжествующей. А улыбкой человека, который наконец-то нашёл то, что искал. Место, где нет боли. А значит — место, где его боль будет слышна громче всего.

— Вот вы где, — прошептал он. — Вот вы где, мои искры. Мои частицы Всевышнего. Мои жертвы.

Он поднял руку. И музыка — Wetness my time… — стала громче.