Диета для пустоты (гет)

Сначала город решил, что это просто неполадка.

На Таймс-сквер такое случалось постоянно. Экран завис. Вывеска моргнула. Реклама сорвалась в пиксельный кашель. Кто-то выругался на связь, кто-то на провайдера, кто-то на администрацию, потому что в больших городах люди любят ненавидеть невидимые системы, которыми пользуются каждый день.

Никто не поднял голову сразу. Смотрели в телефоны, в витрины, друг на друга. На такси, пытавшееся пролезть там, где места не было по геометрическим причинам. На человека в костюме статуи Свободы, спорящего с туристами о стоимости фотографии. На пару, ругавшуюся так сосредоточенно, будто остальной мир уже был отменён. На курьера, лавировавшего между телами с выражением человека, который давно смирился с тем, что однажды умрёт из-за чужого латте. Город жил своей обычной, нервной, дорогой жизнью.

Потом мигнуло всё сразу. Не один экран, не один квартал — всё. Рекламные башни ослепли на долю секунды, будто кто-то выдернул из мира вилку питания. Светофоры одновременно сменили цвет и замерли в нелепом несогласии. Фасады зданий исчезли во тьме, чтобы тут же вспыхнуть снова. Электронные вывески перезапустились хаотическим снегом. Огромное лицо модели, продававшей часы за цену человеческой тревоги, рассыпалось на квадраты и собрало себя заново уже без глаз.

Люди остановились. Не из дисциплины — из древнего инстинкта: если реальность дрогнула, стой и смотри.

Затем пришёл звук. Глухой удар где-то под землёй — не взрыв, не обвал, скорее будто гигант ударил кулаком по металлической трубе, проходящей через весь остров. Люк на углу подпрыгнул и зазвенел. Из вентиляционной шахты метро вырвался столб искр. Сигнализация взвыла раз, второй, третий — и через несколько секунд улица уже пела тревогой в сотнях тональностей.

Такси врезалось в стоявший впереди фургон, потому что водитель смотрел вверх, а не вперёд. Кто-то закричал: «Что за хрень?!» Это был разумный вопрос.

Ответ пришёл сверху.

Синяя дуга прорезала воздух между башнями и ударила в рекламную конструкцию над площадью. Металл вспыхнул белым. Баннер с улыбающейся актрисой разорвало пополам. Обломки посыпались вниз.

Толпа не побежала сразу. Сначала люди сделали то, что делают всегда: достали телефоны. Десятки экранов поднялись к небу, как примитивный ритуал поклонения катастрофе. Кто-то уже вёл прямой эфир. Кто-то кричал подписчикам: «Боже мой, ребята, вы это видите?!» Кто-то снимал вертикально, потому что цивилизация не может погибнуть достойно.

Затем на мостовую рухнул кусок алюминиевой балки размером с гроб — и только тогда началось настоящее движение.

Толпа разорвалась во все стороны одновременно. Это всегда выглядит как хаос, но у паники есть логика: люди бегут туда, где уже бегут другие, и считают направление большинства разновидностью истины. Женщина на каблуках потеряла туфлю и вернулась за ней — нелепое, но очень человеческое решение. Мужчина с двумя пакетами не отпустил ни один. Подросток смеялся слишком громко, потому что ещё не поверил в опасность. Туристская семья сбилась в плотный комок и крутилась на месте, споря, куда именно спасаться. Курьер не остановился вовсе — просто сменил траекторию. Два полицейских пытались орать приказы, перекрикивая сирены и чужой ужас. Никто их не слушал.

Снова вспышка, на этот раз ближе. Уличный фонарь согнулся, как будто его схватила невидимая рука, затем взорвался дождём стекла. Запахло озоном, жжёной изоляцией, горячим пластиком. И страхом — он не имеет запаха для большинства людей, но всегда меняет воздух: делает его плотнее, быстрее, глупее.

Электронное табло биржевых новостей начало печатать бессмысленный набор символов: %$#//BUY///NULL///NULL/// — потом погасло. Огромный экран над площадью включился сам собой. На нём на секунду появилась синяя рябь, потом чьё-то искажённое лицо, потом снова помехи. Голос ударил из динамиков с такой перегрузкой, что у ближайших людей зазвенело в ушах.

— СМОТРИТЕ НА МЕНЯ!

Крик шёл сразу отовсюду — с колонок, из вибрирующих витрин, из автомобильных радиосистем, из динамиков телефонов, которые никто не просил включаться. Толпа замерла второй раз за вечер. Человеку трудно убегать, когда с ним заговорила сама инфраструктура.

Где-то на тридцатом этаже офисного здания вспыхнул свет во всех окнах сразу. Потом погас. Потом вспыхнул снова. По фасаду пробежала синяя сетка, будто молния решила научиться геометрии.

На площадь выбежал человек в деловом костюме, прижимая к груди ноутбук так, словно там было спрятано его право существовать. В следующую секунду ноутбук вырвало у него из рук магнитным рывком, подбросило в воздух и разнесло искрой на детали. Человек остался стоять с пустыми руками. Иногда именно так выглядит откровение.

Из метро хлынула новая волна людей — кто-то кашлял, кто-то плакал, кто-то смеялся от нервного перегрева. Девушка с размазанной тушью говорила в телефон: «Мам, я тебя люблю, если что.» На перекрёстке столкнулись два автобуса — несильно, но достаточно, чтобы пассажиры начали кричать так, будто металл уже вошёл в кости.

Сирены множились — пожарные, полиция, скорая, охрана зданий, сигнализации магазинов. Город создавал хор из собственных страхов. И над всем этим — короткий, сухой треск электричества. Регулярный. Приближающийся.

Ещё одна дуга перескочила между уличными экранами, пробежала по фасаду, ушла в дорожный знак. Знак расплавился и стёк вниз блестящей каплей.

Теперь люди смотрели в центр площади. Инстинкт толпы переменчив, но несложен: если ужас имеет источник, все хотят его увидеть. Даже если разумнее было бы бежать. Даже если ноги уже дрожали. Даже если дети плакали. Даже если часть города явно решила сгореть.

В центре перевёрнутый полицейский броневик медленно скрипнул, качнулся и поднялся на метр над землёй. Без рук. Без троса. Без объяснения. Он завис, вращаясь. Синие разряды бегали по его броне, как насекомые по трупу. Толпа ахнула единым организмом. Некоторые отступили. Некоторые, наоборот, шагнули ближе. Человеческое любопытство — брат самоубийства.

Броневик с грохотом рухнул обратно. На крышу. Как на сцену. И город понял две вещи сразу. Первая: это не авария. Вторая: худшее только начинается.

Таймс-сквер уже не был площадью. Он стал нервным срывом, растянутым на несколько кварталов. Экраны мигали вразнобой. Один рекламировал духи, где женщина с идеальной улыбкой распадалась на квадраты цифрового снега. Другой завис на новостной строке, бесконечно повторяя слово BREAKING. Третий вспыхнул ослепительно ярко, затем потух навсегда, оставив после себя чёрный прямоугольник и запах горелой изоляции.

Толпа текла во все стороны одновременно, как вода, забывшая законы гидродинамики. Люди бежали прочь, врезались друг в друга, роняли сумки, возвращались за телефонами, хватали детей, снимали происходящее вертикально, плакали, ругались, молились и пытались понять, кто вообще отвечает за реальность в подобных случаях. Где-то кричали в гарнитуру: «Да мне плевать на дедлайн, Джереми, тут молнии ходят!»

А в центре всего этого стоял человек, который наконец получил то, чего хотел всю жизнь.

Внимание.

Перевёрнутый полицейский броневик служил ему пьедесталом. Синий свет стекал по искорёженной броне, словно металл потел электричеством. Воздух вокруг дрожал. Искры скакали между дорожными знаками, уличными ограждениями, светофорами и телами случайно оказавшихся рядом автомобилей.

Макс Диллон раскинул руки.

Когда-то он был просто человеком, которого никто не замечал достаточно долго, чтобы это стало болезнью. Теперь тело едва удерживало силу, проходящую сквозь него. Кожа трескалась светом. Черты лица расплывались. Глаза стали двумя прожигающими точками. Вены горели под кожей как провода под тонким пластиком. Он смеялся — звук походил на короткое замыкание.

— Ну что?! Видите меня?!

Разряд ударил в небо. Облака вспыхнули синим изнутри. Толпа закричала ещё громче.

— Всю жизнь мимо! В лифтах не здоровались! На работе не слушали! На улице толкали и шли дальше!

Он ткнул пальцем в людей внизу.

— А теперь?!

Молния сорвалась с руки и врезалась в рекламную башню. Стекло посыпалось дождём.

— Теперь вы меня видите?!

Он тяжело дышал. Каждый вдох сопровождался дрожью света внутри грудной клетки. Он не контролировал силу полностью — и это делало его ещё опаснее. Ярость всегда хуже в руках того, кто считает себя жертвой.

— Я был хорошим! Я ждал! Терпел! Делал всё правильно! Почему этого оказалось мало?..

На секунду площадь будто услышала в нём человека. Затем он ударил током банкомат. Тот взорвался. Сочувствие закончилось.

* * *

Синий свет ударил между зданиями ещё раз. Теперь ближе.

Мэтт перескочил узкий переулок, коснулся подошвой кирпичного парапета и сразу ушёл в следующий прыжок. Под ним мелькнула улица, забитая машинами, людьми и мигающими тормозными огнями. Таймс-сквер был уже впереди — его нельзя было перепутать ни с чем. Даже сквозь общий шум города площадь звучала отдельно, как механизм, сорванный с креплений и заставленный вращаться быстрее нормы. Сирены. Гул толпы. Треск перегруженной сети. Стекло. Крики. И над всем этим — голос.

— ВИДИТЕ МЕНЯ?!

Мэтт сжал челюсть.

— К сожалению, да.

Он взлетел на последнюю крышу перед площадью и резко затормозил у края. Галан плавно остановился рядом в воздухе.

Перед ними раскрылся хаос. Перевёрнутый броневик в центре улицы. На нём — сияющая фигура, окружённая дугами синего тока. Люди бежали волнами. Экраны мигали. Один автобус стоял поперёк движения. Такси дымилось. Кто-то пытался тащить раненого. Кто-то снимал. Кто-то просто стоял, потому что страх иногда парализует лучше цепей.

Электро раскинул руки и ударил молнией в рекламную башню. Та вспыхнула и осыпалась дождём искр. Толпа завизжала.

Галан наблюдал несколько секунд, считывая. Потоки энергии стекались к Максу со всех сторон — из кабелей, вывесок, аварийных линий, подземной сети. Нестабильный живой аккумулятор. Редкий тип питания.

— Это он?

— Да.

— Это еда?

— Нет.

— Он буквально состоит из энергии.

— Он буквально человек.

— Это временное состояние.

Мэтт повернул голову к нему.

— Нет.

— Но—

— Нет.

Электро снова заорал:

— ВСЮ ЖИЗНЬ НИКТО НЕ СМОТРЕЛ!

— Психологическая нестабильность, — отметил Галан.

— Травма, — коротко ответил Мэтт.

— Это снижает пищевую ценность?

— Это запрещает тебе его есть.

Галан задумался.

— Ваши правила удивительно мешают выживанию.

— Ваши правила называются моралью.

— Непрактичное изобретение.

— Рабочее.

Внизу металлическая опора киоска с визгом пошла в сторону. Мэтт уже слышал всё: женщина зажата в машине слева, ребёнок плачет у входа в метро, мужчина с переломом руки в толпе, полицейский без сознания, газ уличной кухни начинает травить из сорванного баллона. Слишком много. Нормально.

Он раскрыл дубинки. Тело забыло усталость и вспомнило назначение.

— Я вытаскиваю людей. Ты не трогаешь Электро без меня.

— Даже если он вкусный?

— Особенно если вкусный.

— Странный критерий.

— Добро пожаловать в Нью-Йорк.

Мэтт ушёл вниз первым. Красная фигура пронеслась между световыми экранами и рекламными башнями, натянутый трос свистнул в воздухе — и через секунду он уже врезался в хаос площади, как хирургический инструмент в открытую рану.

Для большинства людей Таймс-сквер сейчас был катастрофой. Для него — набором приоритетов.

Справа женщина кричала слишком высоко и слишком коротко: зажатая грудная клетка, нехватка воздуха, паника. Слева ребёнок плакал с тем прерывистым ритмом, который бывает, когда слёзы уже мешают дышать. Впереди трещал перегретый трансформатор. Под ногами толпы менялся рисунок шагов — люди давили друг друга у выхода к метро. Всё сразу. Значит, как обычно.

Он отпустил трос и приземлился на крышу перевёрнутого такси. Крыша прогнулась. Изнутри донёсся новый крик.

— Я здесь! Помогите!

— Уже работаю.

Он ударил дубинкой по боковому стеклу. Раз. Второй. Стекло осыпалось наружу.

— Слушай меня внимательно. Когда скажу — вылезаешь и не споришь.

— Кто вы?!

— Позже угадаешь по голосу.

Он согнул рамку двери рычагом дубинки, просунул руку внутрь, нащупал ремень, перерезал.

— На три счёта. Раз. Два. Три.

Женщина выбралась, захлёбываясь воздухом.

— Беги на юг. Не оглядывайся.

— Вы... Сорвиголова?..

— Сегодня просто сервис.

Он уже исчез раньше, чем она закончила фразу.

Следующий звук — ребёнок. Мальчик лет семи сидел у входа в метро, закрыв уши ладонями. Люди пробегали мимо не потому что были жестоки — потому что страх сужает мир до собственной кожи. Мэтт перелетел через ограждение, присел перед ним.

— Эй.

— Там... молнии...

— Знаю. Они шумные. Сейчас уйдём.

Он поднял ребёнка на руки и развернулся как раз в момент, когда рядом ударил разряд. Жар прошёл по щеке. Асфальт взорвался крошкой. Мэтт даже не остановился. Первый взрослый рядом, чей пульс звучал испуганно, но устойчиво — женщина, примерно сорок, дышит ровно, не в шоке.

Он вложил мальчика ей в руки.

— Уводи его на три квартала отсюда.

— Но я—

— Сейчас ты можешь. Потом сомневайся.

Она кивнула и побежала.

Газ. Уличная тележка с хот-догами лежала набок, из сорванного баллона шёл шипящий поток. Искры прыгали по мокрому асфальту всё ближе. Мэтт рванул туда, подхватил тележку плечом, перевернул на колёса, ногой отбросил кабель, рукой закрутил вентиль. Шипение стихло.

— Спасибо! — крикнул кто-то.

— Жалобы принимаю по будням.

Треск металла сверху. Рекламный щит сорвало наполовину, нижняя секция уже шла вниз на группу людей.

— Ложись!

Никто не успел. Мэтт прыгнул. Трос выстрелил вверх. Маятник. Удар двумя ногами в падающую конструкцию. Щит ушёл в сторону, срезал фасад сувенирного магазина и рухнул в пустую полосу дороги. Толпа закричала уже иначе — не от ужаса, от облегчения.

Мэтт тяжело приземлился на колено. Рёбра отозвались болью после электротравмы и прошлого вечера. Неважно. Слева женщина с астмой. Справа подросток под витриной. Дальше полицейский без сознания. Город говорил с ним тысячей голосов. И он слышал каждого.

Тем временем Галан не спешил.

Пока люди бежали, падали, звали друг друга и создавали сложные траектории страха, он просто шёл через площадь по прямой линии. Спокойно. Шаг за шагом. Толпа расступалась перед ним не потому что знала, кто он такой, а потому что в человеке встроен древний механизм распознавания неправильного. Он двигался слишком ровно. Слишком бесстрастно. Слишком не участвовал в общей панике.

Женщина с окровавленным лбом врезалась ему в плечо и отшатнулась.

— Помогите! Там мой муж!

Галан посмотрел на неё. Оценил дрожь рук, поверхностное дыхание, слезотечение, незначительные повреждения.

— Вероятность выживания мужа неизвестна. Ваша истерика не повышает её.

И пошёл дальше. Мужчина схватил его за рукав, но тут же отпустил сам — инстинкты иногда работают быстрее ума.

В центре площади Электро сиял всё ярче. Энергия стекалась к нему потоками. Галан видел больше, чем видели глаза: кабели под улицей вспухали током, резервные линии перегружались, генераторы зданий переходили на аварийный режим, подстанции отдавали ресурс в общую жадную воронку. Интересный организм. Неестественный. Но эффективный.

Электро заметил его среди бегущих людей. Странный серый человек, идущий к эпицентру, как будто не понял, что здесь опасно.

— Ты ещё кто такой?!

Галан не ответил. Он продолжал приближаться, изучая частоту импульсов, пиковую мощность разрядов, нестабильность эмоциональных всплесков, предел насыщения оболочки, связь сознания с источником силы. Психика субъекта была шумной. Сила — нет. Это облегчало задачу.

Электро поднял руку.

— Я спросил, кто ты!

Галан остановился в нескольких шагах и посмотрел на него почти с научным интересом.

— Ты источник. Моего текущего решения проблемы голода.

— Чего?

— Ты еда.

Вокруг пальцев Электро вспыхнули дуги. Ярость мгновенно победила растерянность.

— Ладно, псих. Сейчас посмотрим, как ты жрёшь молнии.

Руки Электро вспыхнули синим до белизны. Воздух вокруг него наполнился запахом озона и перегретого металла. Волосы на руках у ближайших людей встали дыбом. Разбитые витрины зазвенели, как струны перед ударом.

Галан стоял неподвижно. Слишком близко. Слишком спокойно. Слишком неправильно.

С дальнего края площади Мэтт услышал перемену раньше остальных — не глазами, нервной системой города. Трансформаторы взвыли. Кабели ушли в перегрузку. Напряжение прыгнуло по рекламным башням. Толпа вдохнула одним общим лёгким.

Он резко повернул голову. Центр площади. Электро. Галан прямо перед ним. Плохо. Очень плохо.

Мэтт оттолкнул от себя подростка, которого только что вытаскивал из-под металлической рамы.

— Беги к полиции!

И сорвался с места.

— Галан! Не трогай его!

Электро оскалился.

— О, вы знакомы? Отлично. Тогда смотри внимательно, Красный.

Галан чуть повернул голову в сторону голоса Мэтта — и даже сейчас выглядел так, будто просто уточнял деталь в разговоре.

— Почему? Он опасен и питателен.

— Потому что он человек!

— Это временная биологическая форма.

— Потому что мы так не делаем!

— Вы делаете хуже ежедневно, просто медленнее.

Электро моргнул.

— Вы вообще меня слышите?!

— Галан, не сейчас!

— Напротив. Сейчас оптимально.

Макс Диллон взревел.

— Хватит говорить обо мне, как будто меня здесь нет!

Он ударил первым. Две молнии толщиной с пожарный рукав сорвались с его рук и врезались в площадь. Одна пошла в Галана. Вторая — в ближайший полицейский броневик.

Мир вспыхнул. Броневик подбросило, как жестяную игрушку. Его дверь сорвало и унесло через витрину магазина. Шины взорвались чёрными хлопками. Асфальт пошёл трещинами. Люди закричали и легли на землю.

Мэтт прыгнул вслепую в сторону звука падающего металла — сбил мужчину в костюме за секунду до того, как рекламная стойка врезалась туда, где тот стоял. Осколки стекла посыпались дождём.

— Лежать!

Новый разряд ушёл вверх — попал в цифровой экран размером с дом. Экран завис на улыбающемся лице модели, потом вздулся изнутри и взорвался тысячами искрящихся фрагментов. Половина площади погрузилась во тьму, за ней ещё один квартал, потом ещё. Север Манхэттена мигнул, словно город моргнул от боли. Светофоры умерли. Метро под землёй завыло аварийными тормозами.

Электро смеялся.

— Вот это видимость! Вот это внимание!

Он раскинул руки шире. Ток потянулся к нему с вывесок, фонарей, машин, подземных линий. Уличные фонари лопались один за другим. Такси глохли посреди дороги. Лифты в соседних зданиях вставали между этажами.

Галан стоял в центре бури. Разряды били в него и исчезали. Рубашка обуглилась на груди. Кожа светилась тонкими фиолетовыми прожилками. Лицо впервые изменилось. Не боль.

Наслаждение.

Он сделал шаг вперёд. Электро запнулся на полуслове.

— Нет... Подожди. Это не так работает.

— Для тебя — верно.

Мэтт услышал это и ускорился ещё сильнее. Площадь рушилась на части. Один безумец питал эго электричеством. Другой собирался питаться безумцем. И оба считали себя логичными.

Электро отступил на полшага, сам не заметив этого. Инстинкт оказался быстрее ярости. Перед ним стояло существо, которое должно было уже дымиться на асфальте — корчиться, обугливаться, распадаться на полезные для физики выводы. Вместо этого Галан шёл вперёд сквозь разряд.

Синий поток бил ему в грудь, растекался по плечам, обвивал руки, вспарывал воздух вокруг тела. Волосы у людей на площади вставали дыбом от напряжения, монеты в карманах нагревались, телефоны гасли — а он просто продолжал двигаться. Ток входил в него и исчезал. Не отражался. Не заземлялся. Не рассеивался. Исчезал так, будто внутри открылась бездонная шахта, куда сбрасывали молнии.

Галан чувствовал, как пустоты внутри начинают заполняться. Сначала слабо — как первый глоток воды после долгой жажды. Потом сильнее. Трещины усталости в теле затягивались. Исчезал мелкий фоновый дрожащий голод, к которому он уже почти привык. Мир вокруг становился чётче, плотнее, устойчивее. Шум города больше не раздражал. Он снова становился средой. На коже проступили тонкие фиолетовые линии, как если бы под серой оболочкой просыпалась иная анатомия. Каждый следующий шаг был тяжелее предыдущего — не от усталости, а от возвращающейся массы присутствия.

Люди вокруг не понимали, что именно видят. Но понимали главное: это не человек.

Электро понял тоже.

— Нет... нет-нет. Это фокус. Это какой-то костюм. Это защита. Это—

Он ударил второй волной. На этот раз без контроля — сорвал питание сразу с нескольких линий. Свет погас в башне отеля, затем в театре через улицу, затем в двух кварталах к северу. Резервные системы вспыхнули и тут же умерли. Молния ударила в рекламную арку, расплавила каркас и превратила буквы в капающий металл. Другая прошила автобус насквозь. Стёкла вылетели наружу.

— ГОРИ!

Галан вдохнул. Хотя ему это не требовалось — скорее как жест признания качества пищи. Новый поток вошёл в него на этот раз глубже. Он ощутил сытость — слабую, частичную, несовершенную. Но настоящую. Первую за слишком долгий срок. На его лице появилось выражение, которое у людей принято считать опасным: спокойное удовольствие.

— Благодарю.

И сделал последний шаг. Между ними не осталось дистанции. Макс попытался отскочить. Поздно. Ладонь Галана легла ему на грудь — не резко, почти мягко, как врач касается пациента перед плохой новостью.

Мир на секунду стих.

Затем Макс заорал. Из точки соприкосновения вырвались фиолетовые нити. Они прошли сквозь синее свечение Электро, как корни через рыхлую землю, и вцепились во что-то глубже плоти — в сам узел силы, где человек когда-то закончился и началось явление. Энергия хлынула наружу потоком. Свет втягивался в ладонь Галана, будто воздух в пробоину корабля. Синие дуги вокруг тела Макса рвались и исчезали. Глаза тускнели. Контуры расплывались. Тело снова пыталось вспомнить, как быть просто телом.

— Нет! Нет! Это моё! МОЁ!

— Ошибаешься. Ты лишь временно это носил.

С каждым словом Макс становился меньше — не ростом, значением. Плечи оседали. Колени дрожали. Голос срывался в обычный человеческий визг. Толпа смотрела в ужасе. Потому что раньше на площади был монстр из электричества. Теперь появился кто-то хуже. Тот, для кого монстры — ресурс.

Мэтт услышал падающий ритм сердца Макса сквозь общий шум и похолодел. Не потому что жалел его. Потому что понимал: ещё несколько секунд — и это будет казнь.

Он сорвался с места раньше, чем успел сформулировать мысль. Боль в рёбрах. Надорванное плечо. Обожжённые ладони. Всё это осталось позади, как второстепенный шум. Важным было одно: остановить Галана.

Мэтт влетел в дымовую завесу между перевёрнутыми машинами. Под ногами хрустело стекло. Справа горела проводка, осыпая искрами разбитый киоск. Слева кто-то кричал, прижатый дверью фургона. Он отметил звук и отложил — впервые за долгое время сознательно отложил чужую беду ради большей.

Сердце Макса — медленнее, неровнее. Сердце Галана — спокойное. Слишком спокойное.

— Галан! Хватит!

Ответа не было. Только втягивающий шум энергии, будто огромный зверь пил через треснувшую соломинку.

Мэтт ускорился. Сквозь дым он слышал, как люди отступают кругами, как кто-то молится, как полиция формирует бесполезный периметр, как журналисты уже диктуют в камеры слова «невероятно», «хаос», «шок».

— ГАЛАН!

И в этот момент Макс Диллон, висящий в ладони чужой воли, дёрнулся в последней панике. Инстинкт живучее характера. Он не мог вырваться, не мог победить. Но мог ударить во все стороны сразу.

Тело выгнулось. Из груди, рук, позвоночника рванул хаотический импульс — грязный, нестабильный, собранный из боли, страха и остатков мощности. Не молния. Взрыв нервной системы.

Разряд ударил фронтом — по машинам, вывескам, мокрому асфальту, металлическим ограждениям. И по Мэтту.

Тело Сорвиголовы взлетело на полшага над землёй. Спина выгнулась дугой. Пальцы скрючились. Челюсти сомкнулись так сильно, что хрустнул зуб. Но страшнее боли было другое.

Его слух.

Дар, на котором держался весь мир, вспыхнул изнутри. На одно бесконечное мгновение Мэтт услышал всё: каждый крик на площади, каждую сирену в радиусе кварталов, гул подземки под улицами, вибрацию вертолёта далеко над рекой, стук собственного сердца, треск микроспазмов в мышцах, ток в кабелях под дорогой, скрип вывески на двадцатом этаже, плач ребёнка в такси за углом, хрип старика на тротуаре, дыхание Галана, угасающий пульс Макса, тысячи подошв, сотни голосов, десятки моторов, шум крови в ушах.

Мир вошёл в него без фильтра. Без дистанции. Без милосердия.

Он попытался закричать и не услышал собственного крика.

А потом — тишина. Полная. Абсолютная. Не привычная темнота его жизни. Хуже. Пустота, где секунду назад была вселенная.

Он рухнул на колени. Руки искали землю и не находили смысла в её форме. Равновесие исчезло. Пространство исчезло. Он упал лицом на асфальт — холодный, шершавый, настоящий только потому, что бил по коже.

Где-то далеко двигались рты людей. Где-то мигали огни. Где-то продолжалась катастрофа. Но для него мира больше не существовало. Только беззвучное движение губ. Только дрожь в костях. Только вкус крови.

Галан повернул голову. Посмотрел на лежащего человека. Проводник сломан. Неприятно. Но обратимо. И снова повернулся к Максу — теперь между ним и пищей больше никто не стоял.

Он усилил захват. Синее свечение Электро дёрнулось, вытягиваясь к ладони тонкими рваными жилами. Макс уже не кричал словами — только срывался в животный звук существа, которое внезапно поняло собственную смертность.

Толпа отступала всё дальше. Полиция держалась за машинами. Камеры снимали с безопасного расстояния. Никто не приближался. Никто не мог.

И именно тогда сверху прилетело нечто красно-синее.

Удар был стремительным, точным и совершенно нелепым по форме. Две ноги в кедах впечатались Галану в грудь. Не молот. Не таран. Не боевой приём из древней школы. Обычный двойной пинок человека, который, видимо, считал физику предложением, а не законом.

Галан отлетел назад на несколько метров. Подошвы прочертили по асфальту две длинные борозды. С пальцев сорвался захват, и Макс рухнул на колени, хватая воздух так, будто впервые за жизнь понял его ценность.

Площадь замерла на вдохе. Даже сирены будто отступили на шаг.

Новое существо приземлилось между ними легко, на корточки, одной ладонью касаясь земли. Красно-синий костюм. Белые линзы вместо глаз. Паутина на груди. Поза человека, который или очень уверен в себе, или вообще не понимает, где находится. Он поднялся и отряхнул ладони так буднично, словно только что врезал космическому хищнику на детской площадке.

Повернул голову сперва к Электро. Потом к Галану. Потом снова к Электро.

— Так, быстро сверяем карточки ролей. Синий, искрящийся, орёт на прохожих — плохой парень.

Палец указал на Галана.

— Серый, молчаливый, пугающе высокий и выглядит как DLC-злодей, который открывается после ста процентов прохождения… тоже подозрительно.

Он чуть развёл руками.

— Ненавижу сложные вечера.

Несколько человек в толпе нервно рассмеялись. Кто-то крикнул: «Это Человек-Паук!» Кто-то другой сразу начал стрим.

Макс, стоя на четвереньках, прошипел: «Убей его...»

— Видишь? Когда тебя просит убить кого-то живой трансформатор, это уже плохой знак.

Галан выпрямился медленно. Коснулся груди в месте удара. Боль — слабая, но реальная. Он отметил это как факт, достойный внимания. Затем поднял взгляд на нового участника сцены — и замер не внешне, а внутренне.

Потому что существо перед ним не укладывалось в простые схемы. Физически — человек. Молодой. Сильный. Подвижный. Сердце работало ускоренно, но стабильно. Мышцы распределяли нагрузку с аномальной эффективностью. Суставы выдерживали перегрузки, при которых обычная анатомия требовала бы ремонта. Но главным было не тело.

Вокруг Паука пространство вело себя странно. Не искажалось напрямую. Не вибрировало энергией. Не светилось. Скорее... подыгрывало. Летящий осколок стекла изменил траекторию на сантиметр, не задев маску. Оборванный кабель качнулся в сторону, освобождая проход. Падающий рекламный щит задержался на миг дольше, чем позволяла масса. Мелкие вероятности складывались вокруг него в благоприятную статистику. Случайность постоянно делала шаг навстречу.

Интересно. Очень интересно.

— Ты нарушаешь закономерности.

— Мне так учителя говорили с пятого класса.

Он покосился на лежащего Мэтта. Весёлость в голосе не исчезла, но стала тоньше.

— И ещё вижу, ты уже успел обидеть моего очень сердитого знакомого в красном.

— Ты не боишься.

— Боюсь постоянно. Просто у меня странный способ это оформлять.

Он согнул колени, готовясь к прыжку. Толпа затаила дыхание. Макс застонал. На асфальте беззвучно лежал Мэтт. А Галан впервые за долгое время ощутил не голод — любопытство. Оно оказалось редким чувством: не жгло, как голод, не давило, как раздражение, не требовало немедленного насыщения. Оно тянуло вперёд.

Человек-Паук двинулся первым. Не шагнул, не побежал — исчез из точки, где стоял, и возник выше, уже в воздухе, оттолкнувшись от перевёрнутого броневика так, будто тот был трамплином, созданным специально для него.

Первый удар пришёл сверху — пятка в висок. Галан повернул голову на долю секунды раньше контакта. Удар скользнул, лишь сместив плечо. Второй прилетел сразу за ним — кулак в солнечное сплетение. Третий — колено в грудь. Четвёртый вообще выглядел как ошибка акробата, но почему-то закончился локтем в челюсть. Паук не бил сериями — он бил потоком, без пауз, без ритма, который можно просчитать. Каждое движение переходило в следующее так естественно, будто его тело не знало инерции.

Галан сделал попытку схватить его за запястье. Пусто. Паук уже висел вниз головой на рекламной опоре в трёх метрах справа.

— Ого. Личные границы. Уважаю, но не разделяю.

И снова сорвался вперёд. Паутина выстрелила в фонарный столб, натянулась, дёрнула его по дуге. Скорость выросла мгновенно. Удар двумя ногами в грудь. На этот раз Галан сделал шаг назад. Асфальт треснул под пяткой. Толпа ахнула. Кто-то начал аплодировать и тут же перестал, осознав неуместность.

Галан отметил: сила объекта выше человеческой нормы, реакция выше допустимой, траектории непредсказуемы намеренно, вероятностный фон сохраняется. Опасен.

Паук приземлился на дорожный знак, согнувшийся под его весом.

— Ладно, мистер Каменное Лицо, твоя очередь. Или ты только принимаешь удары как элитный подписочный сервис?

Галан поднял ладонь. Воздух вокруг Паука потяжелел. Знак с визгом металла вдавило в асфальт. Паук сорвался вниз вместе с ним, но успел перекувырнуться в последний миг, проскользив по земле на ладонях.

— О, супер. Ты ещё и гравитационный сноб.

Он метнул две линии паутины — одна зацепилась за автобус, вторая за вывеску банка. Паук рванул обе сразу, используя собственное тело как центр натяжения. Автобус качнуло. Вывеску сорвало с креплений. Сам он выстрелил вперёд, как снаряд. Удар плечом пришёлся Галану в рёбра. Реальная сила. Реальный импульс. Галан скользнул назад ещё на метр — впервые за вечер ему пришлось компенсировать движение, а не игнорировать его.

Паук завис на стене ближайшего здания, распластавшись вертикально.

— Есть контакт! Если кто-то ставил на меня, напоминаю: я не одобряю азартные игры, но ценю веру в молодёжь.

— Ты шумен.

Паук оттолкнулся от стены, перелетел через фонарь и приземлился за спину.

— А ты скучный.

Удар в затылок. Галан развернулся локтем. Паук уже присел под ним. Подсечка не сработала — нога Галана весила как колонна. Паук мгновенно изменил план, перекатился, ударил снизу вверх в колено, затем прыгнул на плечи.

— Знаешь, я дрался с носорогом, ящером, парнем из песка и одним очень токсичным блогером. Ты пока входишь в топ-пять по отсутствию харизмы.

Два быстрых удара в висок. Галан схватил его за лодыжку — на этот раз успел. Паук завис вниз головой.

— Ага, вот это уже неловко.

Галан швырнул его в витрину магазина электроники. Стекло взорвалось внутрь. Телевизоры посыпались на пол. Манекен в наушниках потерял голову. Через секунду Паук вылетел обратно, держа в руках коробку с беспроводной колонкой.

— Пока летел, купил подарок!

Он метнул коробку. Галан остановил её в воздухе взглядом силы — та сплющилась в кубик и упала.

— Показушник.

— Аномалия.

И впервые сам атаковал всерьёз. Он шагнул вперёд. Земля вокруг его стоп просела. Фиолетовое поле сорвалось с ладоней, вырывая кусок асфальта размером с автомобиль и поднимая его в воздух. Паук прыгнул — глыба прошла под ним и врезалась в фасад здания. Окна взорвались дождём стекла. Паук приземлился Галану на плечи.

— Ого. У тебя проблемы с управлением гневом.

Кулак в затылок. Локоть в шею. Прыжок назад. Галан резко изменил локальный вектор массы. Воздух вокруг Паука стал вязким, как бетонный сироп. Тот замедлился на одну критическую секунду. Этого хватило.

Ладонь Галана ударила его в грудь. Паук улетел через всю площадь, пробил рекламный стенд и впечатался в бок жёлтого такси. Сигнал машины завыл непрерывно. Несколько мгновений он не вставал. Толпа замерла. Потом дверца такси распахнулась.

— Ладно... Это было убедительно.

Он выпрямился и поднял палец.

— Но одну звезду снимаю за сервис.

* * *

Сигнал такси выл на одной ноте. Сирены вокруг подхватили её, превращая площадь в хор механической тревоги. Человек-Паук уже снова сгибал колени для прыжка. Галан поднимал руку, и воздух вокруг него начинал дрожать от собирающейся силы. Ещё несколько секунд — и Таймс-сквер потерял бы половину фасадов, треть электросети и остатки здравого смысла.

На земле между ними лежал Мэтт Мёрдок. Его тело пыталось не двигаться. Нервы после разряда горели рваными вспышками. Левая рука отзывалась чужой дрожью. В груди каждый вдох проходил через тупую боль, будто рёбра кто-то собрал неправильно и забыл проверить работу конструкции.

Слух возвращался слоями. Сначала самый грубый уровень — сирены, крики, дальний гул вертолёта. Потом ближе: потрескивание горящих проводов, хруст стекла под подошвами бегущих людей, рваное дыхание полицейского за укрытием. Потом ещё глубже: сердце Паука — быстрое, но ровное; сердце Галана — тяжёлый размеренный ритм, слишком стабильный для живого существа. И наконец собственный пульс. Сбитый. Упрямый. Живой.

Он перевернулся на бок. Мир качнулся. Упёрся ладонью в асфальт. Пальцы дрожали. Поднялся на одно колено. Кто-то в толпе увидел это и вскрикнул: «Сорвиголова жив!» Плохая новость — значит, сейчас все начнут надеяться.

Мэтт встал. Колени едва удержали вес. В правом ухе всё ещё шёл тонкий писк, будто внутри головы застрял комар. Он сделал шаг. Боль. Ещё шаг. Боль. Третий — уже проще. Организм часто путает невозможность с нежеланием.

Перед ним, в двадцати футах, Паук снова взлетал вверх по дуге. Слева Галан сжимал ладонь, собирая вокруг неё плотность пространства. Две силы. Два разных вида катастрофы. И толпа между ними.

Мэтт ускорился настолько, насколько мог. То есть медленно. Но вовремя. Он вошёл в пространство между ними ровно в тот момент, когда Паук собирался ударить, а Галан — ответить. Красный силуэт, шаткий и перекошенный, но стоящий. Человек между монстрами.

— Стоп!

Паук завис на паутине, качнувшись в воздухе.

— Мэтт?!

— Да, это я. И да, мне тоже не нравится, как выгляжу.

Он тяжело выдохнул и повернул голову туда, где чувствовал Паука.

— Он не враг.

Паук опустился на фонарный столб, прищур линз стал шире.

— Серьёзно? Твой не-враг минуту назад пил Электро как протеиновый коктейль.

— Знаю.

— И швырнул меня в рекламу дешёвых билетов на Бродвей.

— Тоже знаю.

— И вообще у него лицо, которому нельзя доверять.

— Это уже поверхностно, Паук.

Даже сквозь напряжение в голосе послышалась привычная усмешка. Паук развёл руками.

— Я просто озвучиваю мнение улицы.

Мэтт повернулся к Галану. Ему не нужно было видеть, чтобы чувствовать: тот всё ещё готов продолжать. Поле вокруг него сжималось и разжималось как дыхание хищника.

— И ты. Хватит.

Пауза. Вокруг шумел город. Пожарные шланги тащили через площадь. Полиция кричала в мегафоны. Электро где-то позади слабо стонал и пытался снова собрать заряд из пустоты. Но для Галана существовал только этот момент.

Человек перед ним едва держался на ногах. Повреждённый. Оглушённый. Физически незначительный. И всё же именно он отдавал приказ. Любое другое существо такого масштаба Галан проигнорировал бы без мысли.

Но здесь произошло странное. Он оценил: этот человек встал, хотя не должен был; вмешался, хотя проигрывал всем присутствующим; защищал даже тех, кто мешал ему; сохранял линию поведения при очевидной боли. Нелогично. Следовательно — значимо.

Галан опустил руку. Дрожь пространства исчезла. Осколки стекла, зависшие рядом, упали на землю. Толпа выдохнула единым телом. Паук медленно сполз с фонаря.

— Ого. Ты реально его приручил?

— Нет. Просто повезло.

— Я всё слышу.

— Тогда усвой социальный контекст.

Паук подошёл ближе, держа дистанцию.

— На всякий случай уточню: если я сейчас врежу ему ещё разочек, это испортит атмосферу?

— Очень.

— Жаль. Атмосфера была многообещающей.

Мэтт покачнулся. Ноги наконец начали требовать то, что им задолжали. Галан мгновенно подхватил его полем прежде, чем тот упал лицом в асфальт.

— Не делай из этого привычку.

— Ты плохо функционируешь.

— Меня ударило током.

— Слабое оправдание.

Паук тихо свистнул.

— Ладно. Теперь это официально самая странная дружба города.

Вдалеке уже мигали новые машины. Федералы. Тактические группы. Люди, которые всегда приезжают после кульминации и называют это контролем ситуации.

А на площади впервые за весь вечер стало достаточно тихо, чтобы услышать главное: Галан послушался человека.

* * *

Напряжение не исчезло сразу. Оно уходило рывками, как ток из перегретой сети.

Человек-Паук первым понял, что драка закончена. Он оглянулся на кокон из собственной паутины, внутри которого дёргался Макс Диллон — уже не сияющий богом бури, а просто истощённый человек с остаточными искрами под кожей. Электро попытался что-то крикнуть. Получилось слабое шипение.

Паук подошёл, постучал костяшками пальцев по белой паутине.

— Хорошая новость: ты снова заметный. Плохая новость: теперь как улика.

Он подтянул кокон за один край, словно проверяя вес багажа.

— Мэтт, если кто спросит — я оформил возврат товара.

— Просто увези его.

— Уже лечу.

Паук повернулся к Галану. На секунду оба замерли: один — клубок движения и нервной энергии, другой — неподвижная геометрия силы.

— Мы ещё поговорим, Каменное Лицо.

— Маловероятно.

— Оптимизм — это важно.

Паук выстрелил паутиной вверх, подхватил кокон с Электро и взмыл между зданиями, таща за собой пленника, как очень опасный воздушный шар. Через мгновение осталась только уходящая нить. И голос из темноты:

— И серьёзно, Мэтт! Проверь друзей на токсичность!

Потом и он исчез.

Таймс-сквер остался людям. А люди всегда возвращают место себе удивительно быстро. Полиция растягивала жёлтые ленты там, где пять минут назад летали куски асфальта. Пожарные тушили горящие вывески. Парамедики раскладывали носилки. Журналисты уже стояли перед камерами с теми лицами, которыми пользуются рядом с трагедией и высоким рейтингом. Толпа делилась на три вида: те, кто снимал; те, кто врал о том, как всё видел вблизи; те, кто впервые понял, насколько легко умереть среди рекламы мюзиклов.

Мэтт сделал шаг и едва не рухнул. Галан поймал его раньше, чем колени договорились с землёй. Поле подняло человека в воздух мягко, почти бережно. На этот раз без рывка. Без внезапного исчезновения опоры. Без экспериментов.

— Я могу идти.

— Ложь.

— Полуправда.

— Ненадёжный формат данных.

Он поднял Мэтта выше, удерживая горизонтально, как повреждённый объект, который нельзя сгибать.

— Поставь меня вертикально.

— Зачем?

— У меня достоинство.

— Оно не измеряется ориентацией тела.

— Ты невыносим.

— Это уже повторяющаяся обратная связь.

Они поднялись над площадью — медленно, на безопасной высоте. Галан скорректировал поле так, чтобы ветер обходил Мэтта стороной. Сам не понимая, зачем делает это автоматически.

Ниже Нью-Йорк шумел восстановлением. Пожарные рукава тянулись по улицам, как артерии после операции. Люди собирались группами и пересказывали произошедшее, искажая детали уже в процессе речи. Где-то утверждали, что видели демона. Где-то — нового Мстителя. Где-то — рекламную кампанию фильма. Люди перерабатывали ужас в истории быстрее, чем бетон остывает после взрыва.

— Почему ты остановил меня?

Мэтт не ответил сразу. Он лежал с закрытыми глазами, стараясь не потерять остатки сознания и достоинства одновременно.

— Потому что ты убивал его.

— Нет.

— Да.

— Я питался.

— Тем, что его убивало.

— Он являлся источником ресурса.

— Он являлся человеком.

— Спорное определение.

Мэтт открыл глаза. Даже сейчас в голосе появилась жёсткость, которой хватало для суда и для улицы.

— Слушай внимательно, космический гастроном. Если существо думает, чувствует, боится и может измениться — это человек настолько, насколько вообще возможно быть человеком.

— Он атаковал тысячи особей.

— Да.

— Был опасен.

— Да.

— Устранение рационально.

— Возможно.

— Тогда где ошибка?

— В том, что ты решил, будто право выбирать принадлежит тебе.

Некоторое время они летели молча. Под ними проплывали крыши, водонапорные башни, пожарные лестницы, окна, в которых кто-то ужинал, спорил, целовался, плакал, смотрел новости — и не знал, что над потолком проходит их очень странное будущее.

Галан обдумывал услышанное.

— Если существо способно уничтожить многих, медлить нелогично.

— Добро пожаловать в мораль. Здесь половина решений нелогична и всё равно обязательна.

— Неэффективная система.

— Зато наша.

— Я не часть вашей системы.

— Уже часть.

— Почему?

— Потому что ты вмешался.

— Я искал пищу.

— Поздравляю. Это и называется вовлечённость.

Они повернули к Адской Кухне. Здания стали ниже. Запах реки смешался с мусором, горячим металлом и ночной едой из фургонов.

Мэтт тяжело выдохнул.

— Завтра обсудим это за завтраком.

— Мне не нужен завтрак.

— Мне нужен.

— Тогда потребляй его самостоятельно.

— Нет. Ты платишь.

— Почему?

— Потому что из-за тебя меня ударило током, сломало пару рёбер и унизительно несли по воздуху.

— Последний пункт не является ущербом.

— Для меня является.

— Логика спорная.

— Добро пожаловать в дружбу.

Галан посмотрел вниз на человека, которого нёс. Повреждённый. Шумный. Непоследовательный. И удивительно настойчивый. Новое чувство снова шевельнулось внутри — не голод, не раздражение, не интерес. Что-то менее понятное.

— Если это дружба, она построена на вымогательстве.

— Именно. Наконец-то ты учишься.

Впереди уже темнело окно квартиры. Дом. Или то, что у людей временно называется этим словом.