Через века (гет)

— Это случилось десять лет назад. Я был тогда в экспедиции в вашем альт-мире, а именно — в Константинополе, в начале 1204 года. Целью моей экспедиции было заснять внешний вид и внутреннее убранство храма Святой Софии — как он выглядел в последние месяцы перед тем, как был разгромлен крестоносцами. Вы хоть бывали там до погрома?

— Да, я была один раз, — сказала Елена.

— Значит, вы знаете… А тем, кто не видел, бесполезно и рассказывать, что это было за чудо, — немного помолчав, он продолжал. — Легенда была надёжная, устроился удобно: прислуживал священнику, служившему в этом храме. С ним же в келье и жил, недалеко от храма. Однако под конец я здорово опростоволосился: не только не успел убраться оттуда прежде, чем началась эта заваруха, но ещё и в тот день, когда крестоносцы вошли в Константинополь, оказался на другом конце города, а сумка с бесценными снимками, аппаратурой и некоторыми другими вещами, выдававшими во мне пришельца из другой эпохи, была спрятана в келье. Не стану рассказывать, что я перевидал, и каких опасностей избежал сам, добираясь до кельи — это всё неважно. А важно то, что путь мой лежал в непосредственной близости от храма Святой Софии. Крестоносцы были уже там. Вряд ли они были особенно опасны для меня — что им мелкая рыбёшка, когда они дорвались до настоящей добычи — но на всякий случай я предпочёл спрятаться и переждать. Из моего укрытия было неплохо видно, что происходит — и что же я увидел… В первый момент это показалось мне банальной грызнёй из-за добычи, но почти сразу я понял, что ошибся. А происходило следующее: один из крестоносцев обнажил меч против своих, пытаясь не пропустить их в храм — точнее, хоть кого-то из них не пропустить… понимаете, он — как ни глупо это было — защищал храм, сражаясь за него со всей отчаянностью обречённого. Трудно сказать, что двигало им, но я проникся таким сочувствием к этому человеку, что будь у меня хоть какое-нибудь оружие, я бы, пожалуй, встал рядом с ним, плюнув и на риск, и на невмешательство.

— А заодно и на конспирацию, — усмехнулся Джеймс, — представляю вас с лазерным бластером.

— Современное оружие у меня было только с парализующим зарядом, и то осталось в келье. И обстоятельства были явно не те, когда я имел право его применить.

— Но всё равно, то, что он делал, это же было бессмысленно, — сказал Джеймс.

— Разумеется, бессмысленно, — согласился Клементий, — Он продержался какие-то минуты — упал весь в крови. Они все там ломились в храм, я же рискнул выползти из своего укрытия — боялся, что его затопчут. Ведь тот безумец был ещё жив — он дёргался, силясь подняться, и я подобрался к нему. Это был мужчина лет тридцати или чуть старше. Признаться, возраст его меня удивил: ладно бы юнец, который ещё не понял, к чему на самом деле сводятся крестовые походы — но взрослый человек… Он был в шоковом состоянии и повторял: «Нет… Нет… Христиане… Крест… Для чего?…» Говорил он по-окситански, я этот язык знаю, так что смог понять его речь. К счастью, моих сил хватило на то, чтобы дотащить его до кельи. Опять же, на моё счастье, грабить её никому не пришло в голову, и моя драгоценная сумка была цела; так что я извлёк из неё аптечку и занялся раненым. Обработал и перевязал раны, ввёл обезболивающее и стимулятор...

— Значит, — перебил Джеймс, — Вы всё-таки, плюнули и на конспирацию и на невмешательство?

— Конспирация… Вы думаете, он был в состоянии заметить, что я делаю? А вмешательство моё мало что изменило. Надо вам сказать, что я не сразу стал культурологом, по первому образованию я — медик, и клятву Гиппократа давал. Так что сделать хоть что-то я был обязан. Но те же медицинские знания подсказывали, что реально сделать нельзя ничего. То есть, если бы в нынешних условиях, тогда конечно…. Реанимация, интенсивная регенерация… А там было яснее ясного, что дольше часа он не протянет.

— Да, вот оно, бессилие, — вздохнула Кэт, а Клементий продолжал:

— Тем временем лекарства подействовали, и раненому стало немного легче, его глаза прояснились, теперь я мог видеть, какой у него добрый и наивный взгляд. Просто удивительно, что мог делать такой человек в крестовом походе? Разве что действительно, как вы говорите, работать «за идею»… Он снова попытался подняться, и я сказал ему: «Не двигайся, лежи спокойно, сейчас тебе надо отдохнуть». Вдруг его лицо оживилось, и он спросил меня: «Ты из России?». Это было более чем неожиданно, но лгать умирающему я не видел смысла и ответил: «Да, я оттуда, но почему ты спросил?». «Ты говоришь, как они», — сказал он. Признаюсь, для меня это прозвучало как оскорбление. Я-то считал свои языковые навыки образцовыми — и вдруг меня уличили в акценте, да ещё и легко узнаваемом. Я спросил: «А что, ты был в России?» Вот уж что было совершеннейшей глупостью: даже если б он бывал на территории Руси, то слышал бы совсем другое произношение. «Нет, — ответил он, — я там не был. Но я знал одну благородную даму из ваших краёв. Лет пять назад она странствовала по Лимузену, чтобы услышать наши песни. Я тоже пел для неё». Ситуация прояснялась: несомненно, эта дама — моя коллега-временщица, которая была у него на родине в музыковедческой экспедиции. Я даже подумал, что, может, знаю её, и спросил, как имя этой дамы.

— А вы любопытны, профессор, — заметил Джеймс.

— Да уж, хотелось знать, какая из моих коллег стоит того, чтобы вспоминать о ней перед смертью. Он ответил: «Елена… Сестра Елена — так к ней обращались её рыцари». «Сестра? — переспросил я, — Так она монахиня?». «Нет, — сказал он,- Но она связана обетом безбрачия на время своего правления. Она — глава рыцарского ордена… Как же он называется? Кажется, дунаданы. Да, Братство Дунаданов. Они вашей веры, греческой».

Всем уже было ясно, к чему клонит Клементий, но никто не смел перебивать, а он продолжал:

— Я спросил: «Так ты поэтому взялся защищать сегодня наш храм? Из-за неё?». Пожалуй, это было слишком жестоко — он вдруг приподнялся и возбуждённо заговорил: «А что я должен был делать? Сначала мы были должны убивать христиан в Задаре, и все говорили, что так надо для Божьего дела. И здесь начинается то же самое». Я сказал ему: «Не надо так волноваться, пусть об этом подумают ваши вожди с Папой Римским во главе. А ты, если и был в чём виноват, искупил это тем, что сделал сегодня». А про себя я подумал, что Иннокентий сидит себе в Риме и знать не знает, что где-то в Византии умирающий от ран человек терзается мыслями, которыми следовало бы терзаться Его Святейшеству. А мой собеседник словно не слышал меня: «Она рассказывала мне, как была здесь, молилась в этом храме… Он так же совершенен, как она». Мне нечего было сказать ему — мы оба знали, что именно сейчас это совершенство погибает под грубыми руками вандалов. Конечно, я был далёк от того, чтобы оправдывать своё бессилие кровью, но вполне его понимал… Вдруг он спросил: «Ты вернёшься в Россию?» «Да, — сказал я, — Вернусь, и очень скоро». А про себя добавил, «если переживу сегодняшний день». «А ты сможешь найти её там?» «Да, я её найду, — пообещал я, — Говори, что передать». «Нет, я должен записать это». И мне стало ясно, что действительно должен, видимо для него это было важно. Я устроил его так, чтобы он мог писать и дал ему всё необходимое. И он начал записывать.

Было заметно, с каким трудом это ему даётся, как он пересиливает боль и слабость. Заметив, что он совсем выбивается из сил, я снова ввёл ему стимулятор… Да, знаю, что нельзя, но этому человеку терять было уже нечего, а я только так и мог заставить Смерть подождать. Казалось, он не обретёт покоя, если умрёт, не завершив работу. Как долго это продолжалось, говорить не берусь. Но, наконец, он закончил — бессильно откинулся на спину и протянул мне пергамент. Я взял записку из его рук и только тогда догадался спросить: «От кого передать? Как тебя зовут?». Ответить он уже не успел.

Каюсь, я заглянул в его послание: это была песня. Прочитать мелодию я не мог — я и современные ноты не слишком хорошо читаю, что же говорить о тогдашних. Текст тоже читался с трудом: ведь он умирал, к тому же писал левой рукой — правая была сломана. И всё же разобрать было можно. Не знаю, когда он это сочинил, но последняя строфа, вне всякого сомнения, была сложена в эти минуты. «Вы так чисты, донна, что я не достоин войти в храм, где Вы возносили молитвы. И я почту за величайшую честь пролить свою кровь у порога этого храма». Примерно так можно это перевести — если дословно… И уж мне-то было известно, что это не просто слова.

Вы меня понимаете — во временных экспедициях много что видишь, за один этот день я насмотрелся на такое, что если о каждом плакать, то не хватит никаких нервов… Можно даже сказать, что душа грубеет в этих экспедициях. Но признаюсь, над этой смертью я рыдал. Во всём этом виделась какая-то вопиющая несправедливость — в том, что женщина, о которой он думал в последние минуты жизни, даже не придёт на его могилу; что имена тех, кто всё это затеял, войдут в исторические хроники, а о его подвиге там не будет ни слова. Что подонки, которые в это время грабили храм, будут жить, а этот идеалист… Да что говорить!

Тут пришел мой священник. Не знаю, где он был всё это время и как ему удалось уцелеть в тот страшный день… Я вкратце рассказал ему, что произошло. Он взглянул на умершего и почему-то сказал: «Лицо, как на иконе». Не знаю, что он имел в виду, но лицо действительно было красивое, даже в смерти. Потом святой отец читал молитвы, которые положено читать над умершим. Я стоял рядом и тоже молился, как умел. Правда, мы не могли назвать имя, но уж Бог-то знал, о ком речь. Да, друзья мои, вот так и было — в те-то времена православный священник провожал в последний путь католика, а то единоверцам было недосуг за него помолиться — они храм грабили… Мы похоронили его там же, возле кельи. И больше у меня не было дел в Византии. Я распрощался со святым отцом и относительно благополучно возвратился.

Не подумайте, что я лгал тому человеку, обещая разыскать Елену — я действительно думал, что разыскать исследовательницу, работавшую под столь экзотической легендой, не составит труда. Но очень скоро понял, что ошибался. Я объехал всю Россию, побывал во всех учебных и исследовательских заведениях, где только есть кафедра истории музыки — но всё напрасно. В конце концов, я отчаялся найти ту, которую искал, и уже хотел отдать послание какому-нибудь другому музыковеду — не пропадать же, в самом деле, такому уникальному письменному источнику! Но потом я вспомнил глаза этого человека и представил, как кто-то скажет равнодушно-исследовательским тоном: «Да-да, интересный образец», и будет разглядывать эту запись как лабораторный препарат… Мне показалось, что допустить такое — всё равно, что убить его во второй раз, и я не отдал послание никому. Все эти годы я хранил его — и вот теперь, кажется, знаю, кому его отдать… Инга, принеси зелёную шкатулку.

— Которая у тебя в спальне?

— Да.

Инга вышла. А прочие всё ещё не знали, что сказать, даже Николка молчал. Через некоторое время Инга вернулась со шкатулкой, и Клементий достал оттуда свиток пергамента.

— Значит, там было вот это, — сказала Инга, — представляете, он даже нам с мамой запрещал заглядывать в шкатулку!

— Я никому не мог доверить тайну, доверенную мне. Но сейчас… Примите, донна. Надеюсь, ваш супруг не будет ревновать?

— Как можно ревновать к человеку, погибшему несколько веков назад? — Елена осторожно развернула пергамент.

— Как думаешь, сестренка? — спросила Маргарита, — это Эльяс?

— А кто ж ещё-то?

— Так вот, значит, что с ним случилось? — проговорила Инга.

— Ник был прав, — сказал Джеймс, — он действительно нарвался, как и в предыдущем походе: опять полез против течения — опять получил от своих.

— Только на сей раз это оказалось непоправимым, — добавила Маргарита.

— И чего ради он ввязался в этот поход? — вздохнул Александр.

— Да уж, — согласилась Маргарита, — если человек искусства берётся за оружие — ничем хорошим для него это не заканчивается. Впрочем, это хорошо, что он не дожил до Альбигойских войн.

— 1204й, значит… Почти пять лет, — голос Елены дрогнул, — и что же, всё это время он меня помнил?

— Выходит, помнил.

— Так где, вы сказали, он похоронен?

— Не думаю, что вы отыщете это место в современном вам Стамбуле, да и стоит ли? Лучше прочитайте это послание — в нём он живой. Вы ведь сможете расшифровать мелодию?

— Да смогу, только мне понадобится время — читать ту нотацию с листа я так и не научилась.

— Клементий Сергеевич, — сказала вдруг Кэйльт, — Вы ведь сразу всё поняли, как только услышали о наших друзьях Нуменорцах, вы позвали нас за этим, как я теперь понимаю — почему же не начали с этого?

— Я уже сказал, что не мог допустить надругательства над памятью этого человека. Инга очень кстати затронула эту тему — я смог убедиться, что, во-первых, ваш лимузенский друг и тот крестоносец, погибший в Константинополе — одно лицо. Во-вторых, что вы всё поймёте правильно. Кстати, Елена Анатольевна, как вы намерены распорядиться этим материалом?

— Ни в одном исследовании он упоминаться не будет, это однозначно. Но песни во все века слагались для того, чтобы их петь, эта кансона должна жить. Сама я её исполнять не могу, поскольку работаю в другой области, но знаю исполнителей, которым можно её доверить — они исполнят как надо и не станут спрашивать, откуда это у меня. Думаю, Эльяс был бы не против, чтобы это спел кто-нибудь другой, раз уж самому не довелось… А вам, Инга, я разрешаю перевести текст, чтобы его могли прочитать и те, кто не знает языка. Эльяс это заслужил.