Коготь, что ступал по звёздам (джен)

Часть первая: Где небо разверзается, а воздух становится ядом

-

Небо над Калимдором умерло в полдень.

До этого момента день был самым обычным — если слово обычный вообще применимо к миру, стоящему на пороге гибели. Солнце, белое и равнодушное, висело в зените, заливая Дарнас тёплым, медовым светом. В храмовых садах жужжали пчёлы, деловито сновавшие между цветами луносвета, чьи серебристые лепестки призывно раскрывались навстречу дню. В воздухе пахло нагретой хвоей, смолой и едва уловимым ароматом жасмина, что вился по мраморным колоннам внешней галереи. Тишина стояла такая глубокая и умиротворённая, что казалось — сам город дремлет, убаюканный теплом.

Шира'лан лежала на своём излюбленном месте — широком, выбеленном солнцем карнизе храма Элуны, что нависал над центральной площадью. Отсюда, с высоты шестидесяти футов, открывался вид на весь Дарнас: на изящные мосты, перекинутые через прозрачные каналы, на шпили жилых башен, увитые плющом, на кроны деревьев-великанов, чьи листья переливались в солнечных лучах всеми оттенками зелёного и серебряного. Город был прекрасен. Прекрасен той особой, хрупкой красотой, которая свойственна вещам, ещё не знающим скорой гибели.

Пантера, вытянувшись во всю семифутовую длину, лениво щурилась на солнце. Кончик её хвоста едва заметно подрагивал — единственный признак того, что она не спит, а пребывает в том блаженном состоянии полудрёмы, когда сознание уже отпустило мир, но ещё не погрузилось в Изумрудный Сон. Рядом с ней, прислонившись спиной к тёплой колонне, сидела Тиранда. В её руках был наполовину исписанный свиток — отчёт о храмовых припасах, который она вот уже час безуспешно пыталась закончить. Перо застыло в воздухе, и маленькая капля чернил на его кончике давно высохла.

— Ты когда-нибудь задумывалась, — произнесла Тиранда, ни к кому конкретно не обращаясь, — почему мы, бессмертные, так много времени тратим на бумаги? У нас впереди вечность. Можно было бы хоть сегодня обойтись без отчётов.

Шира'лан приоткрыла один глаз — тот самый, что был пересечён тремя розовыми шрамами, — и издала короткое, фыркающее урчание. На их личном, выработанном за десятилетия языке это означало примерно: «Ты сама выбрала эту работу. Не жалуйся».

— Да, знаю, знаю, — вздохнула Тиранда, возвращаясь к свитку. — Сама выбрала. Но я не выбирала, чтобы поставки благовоний задерживали на три недели. Ты представляешь, что скажет Делина, если к церемонии Долгой Луны у нас не будет мирры?

Шира'лан не ответила. Она вдруг подняла голову. Её уши, до этого расслабленно лежавшие на голове, резко встали торчком, развернувшись на восток. Ноздри дрогнули, втягивая воздух.

— Что такое? — Тиранда отложила свиток и проследила за взглядом пантеры. — Ты что-то слышишь?

Шира'лан не просто слышала. Она чуяла. Запах, который медленно, но верно просачивался в знакомую гамму лесных ароматов, был чуждым. Не гнилостным — гниль была бы понятна. Этот запах был… металлическим. Едким. Так пахнет воздух после удара молнии, только в сотню раз сильнее. Так пахнет озон, нагретый до предела. И к нему примешивалось что-то ещё — сладковатое, тошнотворное, отдалённо напоминающее серу. Скверна.

А затем небо разорвалось.

Звук пришёл раньше, чем картинка, — низкий, вибрирующий гул, который, казалось, шёл не снаружи, а из самой толщи земли, из её раскалённого ядра. Он нарастал, становился громче, проникал в кости и зубы, заставляя дрожать мраморные плиты под лапами. Тиранда вскочила, выронив свиток. Шира'лан припала к камню, шерсть на загривке встала дыбом, из горла вырвалось низкое, утробное рычание.

А потом небеса над восточным горизонтом лопнули, как перезрелый плод.

Это была не туча. Это была рана — огромная, пульсирующая алым и зелёным, рваная прореха в самой ткани мироздания. Края её горели чёрным пламенем, которое не освещало, а, казалось, пожирало свет. Из прорехи хлынули они. Сначала — мелкие точки, похожие на рой насекомых. Но они стремительно росли, приближались, обретали форму. Каменные тела, горящие зелёным огнём, бесформенные, но полные сокрушительной, всепоглощающей злобы. Инферналы. За ними, выстраиваясь в боевые клинья, летели твари крылатые — тёмные, с перепончатыми крыльями и хвостами, усеянными шипами. А за ними, подобно гигантским чёрным китам, плывущим в океане пламени, в мир протискивались боевые корабли Легиона — угловатые, шипастые, сочащиеся той же мерзкой зелёной магией.

В Дарнасе зазвонили колокола. Не празднично, не размеренно — исступлённо, надрывно, словно били в набат. Их звон смешался с криками, что начали подниматься от улиц, площадей, жилых кварталов. Город, ещё минуту назад объятый сном, взорвался хаосом.

Тиранда стояла, замерев, и её лицо, обычно спокойное и собранное, побелело как полотно. Она видела это. Видела не впервые — в пророческих снах, что посылала Элуна, в смутных, тревожных видениях, которые она гнала от себя, считая дурными фантазиями. Но теперь кошмар обрёл плоть.

— Пылающий Легион, — прошептала она, и голос её был тих, как шорох пепла. — Свершилось.

Шира'лан, не отрываясь, смотрела на восток. Её золотые глаза, в которых отражался адский огонь, были полны не страха — нет. Страх пришёл позже. Сейчас в них горела холодная, концентрированная ярость. Чужаки вторглись в её лес. В её мир. И они осмелились угрожать её храму.

Первые удары обрушились на внешние укрепления. Инферналы — громадные, неуклюжие с виду, но невероятно быстрые в своей ярости — падали с небес, как метеоры. Каждый удар сотрясал землю, выбивая фонтаны камней и пыли. Там, где они приземлялись, вспыхивал зелёный огонь, который не гас даже на мраморе. Он жадно пожирал дерево, камень и плоть с одинаковым безразличием.

— Мне нужно вниз, — голос Тиранды стал твёрдым, как закалённая сталь. Она подобрала полы жреческого одеяния и повернулась к лестнице. — В храме люди, раненые, женщины, дети. Я должна организовать оборону. А ты… — она замялась, глядя на пантеру. — Шира'лан, ты должна уходить. Сейчас. Пока есть возможность. Лес примет тебя. Уходи к братьям, в чащу. Это не твоя битва.

Шира'лан посмотрела на неё. Долгим, пристальным взглядом, в котором читалось всё: и оскорбление от самого предложения, и упрямство, и та простая, несокрушимая верность, что не требует слов. «Не моя битва? — говорил этот взгляд. — Ты — моя стая. Храм — мой дом. А они — добыча. И я не ухожу».

Она не сдвинулась с места. Вместо этого она встала, встряхнулась всем телом и шагнула вперёд, заслоняя собой жрицу от восточного горизонта, словно её тело могло стать щитом от всего этого ужаса.

Тиранда поняла. Её губы дрогнули.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Тогда держись рядом. И, ради Элуны, не геройствуй.

Часть вторая: Где вода и гнев смешиваются в единый поток

-

К вечеру Дарнас превратился в ад.

Не тот абстрактный, теологический ад, о котором веками спорили жрецы. А самый настоящий, материальный, состоящий из огня, дыма, криков и запаха горелой плоти. Внешние кварталы пали в течение первых часов. Легион, действуя с беспощадной, отлаженной методичностью, выжег мосты через каналы, отрезав центральную часть города от окраин. Инферналы крушили здания, демоны помельче — гончие Скверны, стражи ужаса, суккубы — прочёсывали улицы, выискивая выживших. Воздух стал густым, горячим и ядовитым; дышать им было всё равно что глотать раскалённый песок.

Храм Элуны, возведённый из белого лунного камня, держался. Его стены, освящённые веками молитв, сопротивлялись магии Скверны, а защитные чары, наложенные верховной жрицей и её советницами, пока ещё выдерживали удары. Но это было вопросом времени. Зелёное пламя лизало внешние колонны, оставляя на них уродливые чёрные подтёки. Стёкла витражей, изображавших серебряного оленя Элуны, дрожали от близких разрывов, и по ним уже побежали первые трещины.

Внутри храма царил управляемый хаос. Жрицы, многие из которых ещё утром понятия не имели, с какой стороны браться за меч, теперь спешно облачались в лёгкие доспехи, разбирали оружие из храмового арсенала и занимали позиции у окон и дверей. Раненых стаскивали в центральный зал, под защиту Вечного Огня — того самого, что когда-то обжёг нос котёнку Шира'лан. Младшие ученицы, бледные, но решительные, рвали простыни на бинты и таскали вёдра с водой. Плач детей смешивался с молитвами стариков и отрывистыми командами стражников.

Шира'лан металась по храму, как чёрная молния. Она не могла сражаться в строю — её место было не в обороне, а в разведке. Она выскальзывала через боковые двери, обшаривала близлежащие улицы, находила группы выживших и, возвращаясь, вела за собой жриц, чтобы те выводили людей под защиту купола. Трижды она натыкалась на мелкие группы демонов. Двоих гончих она убила быстро и беззвучно, не дав им поднять тревогу. С одним стражем ужаса пришлось повозиться — его хитиновая броня была прочна, и Шира'лан, потратив драгоценные минуты, в конце концов просто опрокинула его в горящий ров, где демон и сгинул с мерзким шипением.

К ночи, когда зарево пожаров стало единственным источником света, в храме скопилось более трёх сотен беженцев. Запасы воды подходили к концу. Тиранда, руководящая обороной, охрипла от команд и была бледна как смерть. И именно тогда, в этой сутолоке, в этом царстве ужаса и героизма, судьба свела Шира'лан с тем, кого она меньше всего ожидала встретить.

Она пробиралась по боковому коридору, ведущему к малому алтарю, когда её ноздрей коснулся запах. Необычный. Не эльфийский. Тяжёлый, мускусный, с нотками пота, железа и степных трав. Она замерла, принюхалась. Запах шёл из-за поворота, из небольшой ниши, где хранились старые гобелены.

Она двинулась бесшумно, прижимаясь к стене. За поворотом, в тусклом свете магического кристалла, она увидела его. Он сидел на корточках, спиной к ней, и что-то сосредоточенно разглядывал в своих руках. Существо было крупным — крупнее любого эльфа, — широкоплечим, с мощной, бугристой мускулатурой, обтянутой зеленовато-коричневой кожей. Из одежды на нём была лишь набедренная повязка из грубой кожи да перевязь с огромным, устрашающего вида топором. Нижняя челюсть тяжело выступала вперёд, усаженная короткими, но крепкими клыками. Орк. Настоящий, живой орк, сидящий в нише храма Элуны с таким видом, будто это не убежище от демонов, а походный шатёр.

Шира'лан замерла. Она слышала об орках от Тиранды — та рассказывала о странных зелёных пришельцах, что неведомо как появились в Калимдоре и теперь иногда сражались с демонами бок о бок с ночными эльфами. Но видеть их вживую ей до сих пор не доводилось. Пах он, надо признать, отвратительно — но в этом запахе не было скверны. Он был просто… чужим.

Орк, почувствовав взгляд, медленно обернулся. Его лицо — грубое, покрытое шрамами, с маленькими, глубоко посаженными глазами — было спокойно, даже устало. В руках он держал флягу с водой — самую обычную, храмовую флягу, которую, судя по всему, стащил с алтаря. Он поднёс её к губам, но заметил пантеру и замер.

Несколько долгих мгновений они смотрели друг на друга. Орк разглядывал чёрную кошку размером с лошадь, что стояла в десяти футах, готовая к прыжку. Пантера разглядывала орка, прикидывая, насколько быстро она сможет перегрызть ему глотку, если он окажется врагом.

А затем орк сделал то, чего Шира'лан совершенно не ожидала. Он ухмыльнулся. Широко, обнажив клыки, но без угрозы — с тем самым грубоватым, искренним весельем, которое свойственно воинам, слишком часто смотревшим в лицо смерти.

— Б'ена ду, — пробасил он низким, рокочущим голосом, и Шира'лан не поняла ни слова. — Га-а'тун-ор. Пушистый демон. Ты охотишься на меня, маленькая тень?

Шира'лан склонила голову набок. Её уши развернулись вперёд. Она не понимала речи, но улавливала интонацию — насмешливую, но не враждебную. Этот орк был ей… любопытен.

Она шагнула ближе. Орк не шелохнулся. Она шагнула ещё, и ещё, пока не оказалась в трёх футах. Теперь она могла рассмотреть его получше: шрамы на груди, старые и новые, загрубевшие мозоли на ладонях, которыми он сжимал флягу, и странный амулет на шее — клык какого-то огромного зверя, оправленный в тусклое железо. От орка пахло потом, кровью, дымом и — едва уловимо — сушёной мятой. Зачем орку мята? Загадка.

Она потянулась носом к фляге. Ей хотелось пить. Уже несколько часов она носилась по горящему городу, и в горле першило от дыма. Орк проследил за её взглядом, перевёл глаза на флягу, потом снова на пантеру. Его ухмылка стала шире.

— Пить хочешь? — он хмыкнул, и в его голосе послышались рокочущие, утробные нотки, похожие на смех. — Ты — хитрая тварь, пушистый демон. Ладно. Вода общая.

И он, к величайшему изумлению Шира'лан, отвинтил крышку фляги и, наклонив её, вылил немного воды в сложенную лодочкой ладонь. Протянул ей. Пантера на мгновение замерла, принюхиваясь. Вода была чистой, без признаков скверны или яда. Она осторожно, кончиком языка, слизнула влагу с его ладони. Вода была тёплой, отдавала кожей и металлом, но сейчас это была лучшая вода в её жизни.

— Ха! — громыхнул орк, запрокинув голову. — Видел бы это вождь Хеллскрим! Грозный Броксигар, поит из рук чёрную кошку эльфов! Позор моего клана!

Шира'лан, не обращая внимания на его хохот, продолжала лакать воду. Когда ладонь опустела, она лизнула её ещё раз — просто чтобы показать, что не считает его угрозой. Затем она подняла голову, встретилась с ним взглядом и коротко, почти беззвучно, фыркнула. Примерный перевод: «Ты смешной. Но воду носишь хорошую. Живи пока».

— Броксигар, — орк постучал себя кулаком в грудь. — Брокс. Так меня зовут, пушистый демон. А тебя?

Шира'лан, разумеется, не ответила. Она развернулась и бесшумно двинулась обратно по коридору, но на полпути остановилась и оглянулась. Орк всё ещё сидел в своей нише, допивая воду, и смотрел ей вслед с выражением глубокого, почти философского изумления на грубом лице.

— Пушистый демон, — пробормотал он себе под нос. — Точно демон. Но не пушистый. Скорее… колючий.

Часть третья: Где пламя встречает сталь, а надежда рождается из пепла

-

Следующий день стал днём отчаяния.

Храм держался из последних сил. За ночь демоны предприняли три попытки штурма, и все три были отбиты с огромным трудом. Защитные чары истончились, как старый пергамент, и в некоторых местах Скверна уже просочилась внутрь, отравляя воздух и воду. Люди гибли. Не только от когтей демонов — от усталости, от жажды, от ран, которые не успевали залечивать. Тиранда, сама едва стоявшая на ногах, металась между ранеными, раздавая последние крохи целительной магии. Её глаза ввалились, а голос сел до шёпота.

Шира'лан не спала вторые сутки. Её чёрная шерсть, некогда лоснящаяся, теперь была покрыта коркой засохшей крови, своей и чужой. Три шрама на морде, побелевшие от напряжения, выделялись особенно резко. Она сидела у входа в храм, глядя на горящий город, и в её груди росло что-то тёмное, тяжёлое, безысходное. Она видела, как пали западные ворота, как инферналы прорвались на площадь и как последние защитники, простые горожане с кухонными ножами и дубинами, бросались на них, чтобы задержать хоть на минуту.

И тогда случилось то, чего никто не ждал. С востока, со стороны пылающих лесов, донёсся звук — низкий, вибрирующий, похожий на гудение гигантской пчелы. Он нарастал, ширился, заполнял собой всё пространство. А затем из-за холмов, объятых дымом, в небо поднялись они.

Драконы.

Огромные, величественные, заслоняющие собой полнеба. Их чешуя — алая, золотая, бронзовая, изумрудная — горела в свете пожаров, как расплавленный металл. Во главе их, расправив крылья, плыла та, чьё имя знал каждый эльф с колыбели. Алекстраза. Хранительница Жизни. Её алое тело, подобное горе, увенчанной короной рогов, излучало такой жар, что сам воздух вокруг неё дрожал и плавился. А позади неё, выстроившись боевыми клиньями, летели сотни — нет, тысячи — драконов всех мастей. И на их спинах сидели всадники: эльфы, орки, таурены, даже несколько дворфов с молотами наголо.

Союзники. Подмога. Надежда.

По площади прокатился крик — не ужаса, а ликования. Люди, ещё минуту назад готовые прощаться с жизнью, поднимали головы, и в их глазах загорался огонь. Шира'лан, стоя на ступенях храма, запрокинула голову и издала звук — не рык, не вой. Что-то среднее между тем и другим, долгое, протяжное, полное дикой, первобытной радости. Охотничий зов, подхваченный десятками глоток по всему городу.

Битва возобновилась с утроенной силой. Драконы спикировали на позиции Легиона, заливая их пламенем — но это пламя было не зелёным, отравленным, а чистым, алым, испепеляющим Скверну. Всадники спрыгивали на землю и вступали в рукопашную. Орки рубились с демонами топорами, и их боевой рёв заглушал даже грохот пожаров. Эльфы-следопыты, вооружённые луками, осыпали врага стрелами с серебряными наконечниками. А драконы, ведомые Алекстразой, кружили над полем боя, выискивая самых крупных и опасных тварей.

Но битва была далека от завершения. Легион, казалось, не имел конца. На месте каждого убитого инфернала возникали двое новых. Воздух гудел от потоков магии, что сталкивались друг с другом, рождая взрывы и ударные волны. В этом хаосе Шира'лан потеряла счёт времени и пространству. Она сражалась. Её когти рвали плоть гончих, её зубы крушили кости стражей ужаса. Она двигалась как тень, как сама смерть, возникая из ниоткуда и исчезая прежде, чем демоны успевали ответить.

И всё же она чувствовала — этого недостаточно. Её усилий, усилий всех этих героев и драконов, всё равно не хватало. Легион был слишком велик, слишком силён. Им нужен был перелом. Им нужен был шанс.

Перелом случился, когда один из инферналов — самый крупный, размером с трёхэтажный дом, весь состоящий из оплавленного камня и зелёного огня, — прорвался через строй защитников и двинулся прямо к храму. Его целью были не стены. Его целью была группа беженцев, что жались у бокового входа, — старики, дети, раненые, которых не успели увести внутрь. С ними была лишь одна молодая жрица, совсем девчонка, чьё имя Шира'лан не знала. Девчонка стояла, выставив вперёд дрожащий посох, и пыталась читать заклинание щита, но её губы тряслись, а голос срывался. Инфернал поднял каменный кулак, готовясь обрушить его на беззащитных.

Никто из воинов не успевал. Никто, кроме Шира'лан.

Она бросилась вперёд, не раздумывая. Её лапы оттолкнулись от булыжной мостовой с такой силой, что камни треснули. Она вскочила на опрокинутую повозку, с неё — на крышу горящего дома, с крыши — на плечо инфернала. Когти вонзились в раскалённый камень, причиняя невыносимую боль, но она держалась. Вскарабкавшись на загривок чудовища, она увидела его уязвимое место — трещину в каменной броне, сквозь которую пульсировал зелёный огонь, сердце демона.

И она прыгнула.

Прыжок с высоты сорока футов, прямо вниз головой, вытянув передние лапы, словно копьё. Её когти, усиленные лунным светом, вспыхнули серебром. Она вонзилась в трещину, как клинок в ножны, пробивая камень, плоть и огонь. Демон взревел — звук был чудовищным, от него лопались стёкла в окрестных домах. Он пошатнулся, закружился на месте, пытаясь сбросить её, но Шира'лан держалась мёртвой хваткой, погружая когти всё глубже и глубже.

А затем она сделала то, что когда-то, много лет назад, сделала с кабаном, отравленным скверной. Она высвободила свет. Тот самый, внутренний, звёздный свет, что жил в ней с рождения. Он хлынул из её тела, из её глаз, из её пасти, серебряной волной растёкся по каменной плоти демона. И там, где он касался зелёного огня, Скверна исчезала. Не гасла — именно исчезала, растворялась, как соль в кипятке, оставляя после себя чистый, холодный камень.

Инфернал рухнул. Медленно, величественно, словно гора, уставшая стоять. Его тело рассыпалось на тысячи обломков, которые покатились по мостовой, подпрыгивая и дымясь. Шира'лан, израненная, обожжённая, но живая, выбралась из-под обломков и, шатаясь, подошла к молодой жрице. Та смотрела на неё огромными, полными слёз глазами, всё ещё сжимая в руках посох.

— Ты… ты спасла нас, — прошептала девушка, опускаясь на колени. — Богиня… ты словно сама Элуна в обличье зверя.

Шира'лан не ответила. У неё не было сил даже на урчание. Она просто легла на камни, положила голову на лапы и закрыла глаза. На сегодня её битва была окончена.

Часть четвёртая: Где дыхание богини зажигает искру

-

Она не знала, сколько времени прошло. Минуты? Часы? В мире, где небо закрыто дымом, а солнце — лишь смутное багровое пятно сквозь пелену, время теряет всякий смысл. Она просто лежала и дышала, ощущая, как боль медленно отступает из обожжённых подушечек лап, из порванного уха, из ушибленных рёбер.

А потом она почувствовала это.

Присутствие. Огромное, всепоглощающее, как приливная волна. Оно накрыло её с головой, и это было не вторжение — это было объятие. Тёплое, живое, полное такой любви и силы, что у Шира'лан перехватило дыхание. Она открыла глаза и увидела Её.

Алекстраза стояла перед ней в обличье эльфийки. Высокая, даже по меркам ночных эльфов, с волосами цвета расплавленного золота, что струились по плечам, и глазами — бездонными, алыми, в которых плясали искры изначального огня. На ней было простое белое одеяние, ниспадающее до земли, и оно сияло собственным, внутренним светом, разгоняя тени вокруг. От неё пахло не дымом и кровью, как от всего вокруг, а чем-то совершенно иным — корицей, нагретым солнцем камнем, весенними цветами. Жизнью. Самой сутью жизни.

— Маленькая звёздная кошка, — произнесла Алекстраза, и её голос был подобен музыке — глубокой, переливчатой, проникающей в самую душу. — Я видела твой свет. Ты зажгла его в самый тёмный час, и он не погас.

Она опустилась на колени — сама Хранительница Жизни опустилась на колени перед раненой пантерой — и протянула руку. Её пальцы, длинные и изящные, коснулись лба Шира'лан, и от этого прикосновения по телу пробежала дрожь. Не боли — исцеления. Ушла усталость, стихла боль в рёбрах, затянулись мелкие раны. Даже старые шрамы на морде словно смягчились, стали менее заметны.

— Ты не просто зверь, — продолжала Алекстраза, гладя её по голове, и каждое движение её руки было наполнено ритмом, похожим на биение огромного, древнего сердца. — В тебе горит искра творения. Частица того, что было в начале всего. Я чувствую её — крошечную, но яркую. Ты будешь видеть эпохи, дитя звёзд. Ты переживёшь королей, героев и даже богов. Твои глаза увидят то, что другим не суждено.

Шира'лан не понимала до конца этих слов. Они были слишком велики, слишком всеобъемлющи для её кошачьего разума. Но она понимала чувство, стоящее за ними. Заботу. Признание. Благословение. Она зажмурилась и громко, на весь храм, заурчала — низко, вибрирующе, как далёкий гром.

Алекстраза улыбнулась. Улыбка осветила её лицо, и на мгновение показалось, что даже дым над городом расступился, пропуская луч настоящего, живого солнца.

— Беги, маленькая, — сказала она, поднимаясь. — Битва ещё не окончена, и твоё место — не здесь, не сейчас. Тебе предстоит долгий путь. И я надеюсь, что когда-нибудь, в другой, более светлой эпохе, мы встретимся вновь.

Она повернулась и исчезла — не ушла, а именно исчезла, растаяла в воздухе, оставив после себя лишь запах корицы и лёгкое, теплое сияние, которое ещё несколько мгновений дрожало в пыльном воздухе храма.

Шира'лан осталась лежать на камнях, но теперь это была не слабость. Это был покой. Она чувствовала себя так, будто заново родилась. И где-то в глубине её существа, в том самом месте, откуда исходил её свет, теперь горела ещё одна искра — крошечная, алая, подаренная богиней Жизни.

Часть пятая: Где тьма сгущается, а верность не знает преград

-

Война Древних закончилась. Но закончилась она не миром — миром там и не пахло. Она закончилась катастрофой. Расколом. Мир, единый и целостный, был разорван на части, и океаны хлынули в образовавшиеся раны, навсегда изменив лик Калимдора. Легион был отброшен, но цена этой победы оказалась чудовищной. Великие города лежали в руинах, леса выгорели до скальных пород, а народы, что сражались бок о бок, были рассеяны и разобщены.

И всё же Дарнас устоял. Не в прежнем своём великолепии — но устоял. Храм Элуны, хоть и покрытый копотью и шрамами от демонического огня, всё так же возвышался над центральной площадью. И в нём всё так же жили те, кому удалось выжить.

Шира'лан, полностью оправившаяся от ран, сидела на ступенях храма и смотрела на город. Вернее, на то, что от него осталось. Повсюду, куда ни кинь взгляд, виднелись руины. Прекрасные беломраморные башни превратились в груды щебня, увитые плющом мосты рухнули в каналы, а деревья-великаны, гордость Дарнаса, стояли обугленными остовами. Но в воздухе уже не пахло гарью. Пахло сырой землёй, мокрым камнем и — едва уловимо — молодыми побегами, что уже начали пробиваться сквозь пепел. Жизнь возвращалась. Медленно, неуверенно, но возвращалась.

Она ждала его. Она знала, что он придёт.

Иллидан появился на закате. Он вышел из тени уцелевшей колоннады — высокий, ещё более осунувшийся, чем прежде, с лихорадочным блеском в золотых глазах. Его волосы, некогда ухоженные, теперь были небрежно стянуты в хвост, а одежды покрыты дорожной пылью. Он был вооружён: два клинка за спиной, в руке — посох, с навершия которого стекали капли ещё не остывшей магии. Он выглядел как человек, который только что совершил нечто великое и страшное, и теперь не знал, гордиться этим или ужасаться.

— Ты здесь, — сказал он, останавливаясь в нескольких шагах от пантеры. Голос его был тих, но в нём звучало странное, горькое удовлетворение. — Я так и знал. Ты слишком упряма, чтобы сдохнуть.

Шира'лан подняла голову и посмотрела на него. Она помнила их первую встречу — украденный клинок, безумную погоню по парку, его ярость. С тех пор прошли годы, и Иллидан изменился. Он стал жёстче. Опаснее. Но что-то в нём — та самая искра дерзости, что когда-то заставила её стащить его оружие, — всё ещё горела.

— Я пришёл попрощаться, — сказал он, и слова эти упали, как камни в тихую воду. — Мой брат… Малфурион… он решил, что я зашёл слишком далеко. Что мои методы… неприемлемы. Меня запрут. Заточат. Надолго.

Он усмехнулся — криво, невесело.

— Говорят, тьма грядёт. Новая тьма, ещё страшнее прежней. И я хотел быть готовым. Я создал новый Колодец — ты знаешь об этом? Источник силы, что поможет нам выстоять. Но они не понимают. Они боятся. И за это запрут меня под землю, как зверя.

Шира'лан слушала. Она не понимала всех тонкостей политики и магии. Но она понимала эмоции. Она чувствовала его боль, его гнев, его одиночество. Этот эльф, высокомерный и дерзкий, был сейчас похож на раненого зверя, загнанного в угол.

— Ты должна уйти, — сказал Иллидан, и его голос стал жёстким. — Ты, я, Тиранда — все, кто был рядом. Эта тьма, что грядёт… она поглотит всё. Я видел её. Я чувствую её приближение. Уходи в леса, прячься, живи. Ты пережила Легион — переживёшь и это.

Шира'лан поднялась. Медленно, величественно. Она подошла к нему — не крадучись, а прямо, глядя в глаза. И остановилась вплотную, так, что он мог бы коснуться её головы, если бы захотел.

А затем она зарычала.

Низко, утробно, раскатисто. Это не был рык угрозы — Иллидан знал, как она рычит на врагов. Это был рык отказа. Рык несогласия. «Ты говоришь мне уйти? — говорил этот рык. — Ты, кого я помню дерзким мальчишкой, кого я дразнила, у кого воровала клинки? Ты просишь меня бросить тебя? Бросить Тиранду? Бросить этот храм? Нет. Я не уйду. Мы — стая. А стаю не бросают».

Иллидан смотрел на неё. Долго. В его глазах что-то дрогнуло — быть может, та самая стена высокомерия, которую он выстраивал годами. Он протянул руку и коснулся её головы, провёл ладонью по жёсткой шерсти, по трём розовым шрамам.

— Ты глупая кошка, — сказал он, но в его голосе больше не было ни гнева, ни горечи. Только странная, почти нежная печаль. — Ты даже не понимаешь, от чего отказываешься.

Он убрал руку, развернулся и пошёл прочь — туда, где его уже ждали стражи в тяжёлых доспехах, присланные Малфурионом. Он шёл, не оборачиваясь, высоко подняв голову, и в его походке снова читалась та самая, старая гордость.

Шира'лан смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за колоннами. А затем она запрокинула голову и издала долгий, протяжный вой — не печальный, не скорбный. Скорее, прощальный. Обещание. «Мы встретимся снова. Я не знаю когда. Но мы встретимся». А затем наступила тишина.

Война закончилась, но мир был разрушен. И те, кого она любила, уходили один за другим — кто в заточение, кто в изгнание, кто в небытие. Но она оставалась. Она, Шира'лан, Тень Элуны, всё так же сидела на ступенях храма, охраняя последние искры света в мире, объятом тьмой.

И далеко-далеко, за гранью видимого, в огненной твердыне, что готовилась к новому прыжку сквозь пустоту, тёмный титан, чьё имя ещё не было произнесено, на мгновение отвлёкся от своих карт и планов. Ему почудилось — лишь на миг, — что за ним наблюдают. Чьи-то золотые глаза, спокойные и древние, смотрели на него из глубин Великой Запредельной Тьмы. Он нахмурился и отбросил это чувство, списав на усталость. Он не знал, что где-то в истерзанном войной мире жила пантера, чей взгляд был способен заглянуть так далеко.

Он узнает об этом позже. Но это будет уже совсем другая история.