Договор, в котором слова неважны (джен)

На третий день после того, как между страниц алхимического томика появился тот самый листок, Гермиона поняла: за ней наблюдают не только глазами Люциуса.

Она оставила метку: едва заметную складку на уголке страницы «Трактата о защитных чарах». Вернулась через час, чтобы проверить, дошло ли послание до «своих» через эту невидимую цепочку, и увидела: складка исчезла. Не сама по себе. Её аккуратно разгладили. И не просто разгладили: страница была чуть влажной, будто её протёрли тряпкой, чтобы убрать малейший след.

Гермиона замерла, вцепившись пальцами в край полки. В доме, где тишина считалась добродетелью, даже шорох страницы становился уликой.

В тот же вечер в её комнату вошёл не Люциус.

Долохов двигался так, будто дом был ему чужим и оттого особенно подозрительным. Он не смотрел на неё. Он смотрел на пространство вокруг неё: на книги, на камин, на складки на шторах. Остановился у полки, провёл пальцем по корешкам, будто проверял, ровно ли они стоят.

— У вас тут уютно, мисс Грейнджер, — сказал он, и в этом «уютно» прозвучало что-то хищное. — Почти как дома. Только дома вы, кажется, не держали столько книг по защите.

Гермиона выпрямилась, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— В Малфой‑меноре дают читать, что приносят. Я не выбираю.

Долохов усмехнулся, не оборачиваясь:

— Вот именно. Вы не выбираете. Вам приносят. И это наводит на мысли.

Он взял с полки тот самый «Трактат», открыл наугад, медленно перелистал страницы. Гермиона почувствовала, как по спине ползёт холод. Если он найдёт хотя бы одну её метку…

Дверь в коридор приоткрылась. На пороге стоял Люциус в том же безупречном костюме, с тем же непроницаемым лицом, но в его взгляде мелькнуло что-то острое, как лезвие.

— Долохов, — голос Люциуса прозвучал спокойно, но в нём звенела сталь. — Тёмный Лорд просил подготовить отчёт по поставкам зелий. Вы забыли?

Долохов не спешил закрывать книгу. Он задержал взгляд на странице, будто пытался выцепить из воздуха невидимую деталь. Потом медленно захлопнул томик и поставил его на место, чуть не туда, где он стоял.

— Отчёт подождёт, — протянул он. — Тут кое‑что интереснее.

— Не подождёт, — ровно ответил Люциус, не делая ни шага вперёд, но будто занимая собой весь коридор. — И если вы задержитесь здесь ещё на минуту, мне придётся доложить, что вы мешаете содержанию почётной гостьи. А это, сами понимаете, может быть расценено как пренебрежение обязанностями.

Долохов прищурился, будто взвешивая, стоит ли спорить. Потом пожал плечами, будто всё это было не более чем игрой:

— Почётной… — повторил он с кривой усмешкой. — Забавное слово. Ладно, пойду писать ваш отчёт. Но имейте в виду, Люциус: если тут что‑то нечисто, я узнаю первым.

Он прошёл мимо Люциуса, нарочно задев плечом и исчез в полумраке коридора.

Тишина вернулась в комнату, но теперь она была другой — натянутой, звенящей. Люциус не смотрел на Гермиону. Он смотрел на полку, на книгу, на то место, где страница лежала чуть неровно. Потом коротко кивнул, будто подтверждая что‑то для себя, и тихо прикрыл дверь.

Оставшись одна, Гермиона подошла к полке и взяла тот самый томик. Пальцы дрожали, но она заставила себя действовать быстро. Между страниц не было ни листка, ни знака. Ничего.

Но на внутренней стороне обложки, там, где переплет смыкался с бумагой, она вдруг заметила крошечную царапину: не случайную, а будто выцарапанную остриём пера. Тонкая линия, похожая на стрелку, указывающую вниз.

И тут до неё дошло.

Это был не ответ. Это был приказ.

«Не оставляй меток».

Она прижала книгу к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце. Значит, Люциус видел. Значит, он понял, что Долохов начал копать. И теперь их молчаливый договор изменился: он больше не просто «не выдавал» её, он пытался её защитить. Даже ценой того, что она перестанет пытаться передать весточку.

А значит, цена этого договора только что выросла.