Мустал (джен)

Столица встретила Мустала очередью у западных ворот. Стражник трижды прочитал рекомендации Элвина, дважды осмотрел медицинскую сумку и спросил, почему лекарь носит посох.

— Чтобы ходить, — ответил Мустал.

— Ты и без него ходишь.

— Тогда для красоты.

Стражник не улыбнулся. Мустал тоже, хотя обычно шутка служила ему щитом. За воротами было столько людей, что чужой страх переставал быть отдельным взглядом и становился частью воздуха. Здесь никто не знал Кайр-Ург, Умму-Ри или Элвина. Для большинства он был орком в синей мантии, слишком большим для узких дверей и слишком темным по ремеслу, чтобы ему сразу доверили ребенка.

Первое жилье он снял над свечной мастерской. Комната пахла воском, дымом и капустой из соседнего окна. Под кабинет места не было, поэтому Мустал работал везде: в доках, на стройках, в бедных кварталах, в караванных дворах. Он брался за вызовы, куда дипломированные лекари не хотели ехать ночью, лечил тех, кто не мог заплатить сразу, и постепенно собрал круг людей, которые знали его не по слухам. Но любое письмо в гильдию упиралось в одно и то же: обучение, экзамен, лицензия, рекомендация признанного мага.

Обучение стоило почти столько, сколько небольшой дом в Кайр-Урге. Мустал начал копить. Он складывал монеты в железную коробку Элвина и записывал каждый расход. Юридические тексты давались ему хуже ритуальных имен духов. В древнем заклинании хотя бы было понятно, что произойдет, если перепутать слово. В правилах гильдии одно и то же положение могло означать противоположные вещи в зависимости от печати внизу страницы.

Иногда желание получить лицензию казалось ему унижением. Он уже умел спасать. Бумага не сделала бы его руки чище, а отвары — сильнее. Но без бумаги хозяин дома мог выгнать его от больного. Аптекарь отказывался продавать редкие травы по обычной цене. Стража считала амулеты подозрительными. Лицензия была нужна не ради права знать свое дело, а ради права не прятать его.

Однажды за ним приехала закрытая карета. Сын богатого торговца упал с лошади на загородной охоте. Городской лекарь был далеко, кровь шла из-под ребер, и слуга, прежде видевший Мустала в доках, назвал его имя. В особняк орка провели через заднюю дверь.

Юноша лежал на белой постели и дышал коротко, со свистом. Темная чувствительность показала сломанное ребро и кровь там, где ее не должно быть. Мустал велел принести чистую ткань, горячую воду и широкую иглу. Хозяин дома потребовал заклинание.

— Заклинание будет, — ответил Мустал. — После того как ваши слуги перестанут приносить грязные простыни.

Он работал до утра. Дух воздуха удерживал дыхание, пока руки делали то, чему учил Элвин. Когда юноша открыл глаза и попросил пить, отец расплакался, а затем сразу оглянулся, не видит ли кто.

Торговец заплатил щедро. Но, когда Мустал спросил разрешения указать его имя в рекомендации, лицо хозяина изменилось.

— Друзьям не обязательно знать, кто лечил моего сына.

— А вашему сыну?

— Он будет благодарен. В частном порядке.

Мустал взял деньги. Ему хотелось оставить их на столе и уйти с гордо поднятой головой, но гордость не оплачивала обучение. На улице он долго стоял под дождем, чувствуя тяжесть монет. В тот день мечта о кабинете стала тверже. Над его дверью будет имя, и никому не придется произносить его шепотом.

Он продолжал работать. Брал ночные вызовы, сопровождал караваны, лечил в шахтерских поселках. Иногда темная чувствительность заранее предупреждала о беде: под полом дрожал пустой грунт, в воде звучал привкус старой могилы, у человека с легкой болью уже собиралась глубокая болезнь. Иногда дар молчал, и тогда Мустал полагался на глаза, руки и записи Элвина. Он носил синюю мантию, потому что на ней меньше был виден дорожный прах, а выцветший красный крест на сумке стал узнаваемым знаком.

При этом он все чаще замечал опасную привычку: считать любую чужую боль своей обязанностью. Мустал мог отдать последний дорогой настой человеку, который не нуждался именно в нем, только потому, что не выносил отказа. Мог провести ночь у постели и на следующий день ошибиться в простой дозе от усталости. Голос Элвина звучал в памяти: лекарь должен остаться способен помочь следующему. Но следующего всегда приносили раньше, чем Мустал успевал отдохнуть.

Перелом случился в бедном доме у кожевенной улицы. Там заболели сразу четверо детей. Мать пыталась спрятать младшего, потому что денег хватало только на троих. Мустал понял это не благодаря магии: слишком уж упорно женщина закрывала собой одну дверь.

— Плата будет одна, — сказал он.

— У меня нет и одной.

— Тогда заплатите обещанием кипятить воду и не спорить.

Он провел в доме два дня, но на этот раз попросил соседей помочь. Один носил воду, другая меняла ткань, третья готовила еду. Мустал не делал все сам. Дети выжили. Уходя, он впервые почувствовал не истощение, а спокойную усталость. Возможно, кабинет был нужен еще и для этого: чтобы помощь не зависела от одного орка, который слишком боится не успеть.

К весне в железной коробке лежала почти вся сумма. Не хватало немного денег и гораздо более трудной вещи — рекомендации признанного мага. Мустал подал документы на предварительные курсы в соседнем городе: там обещали рассмотреть опыт полевой работы и, возможно, дать ему доступ к экзамену. Он рассчитал дорогу, купил место на повозке, подготовил справки и согласился по пути доставить редкие настои аптекарю. Впервые за много месяцев каждый день имел цену и назначение.

Накануне отъезда он открыл коробку Элвина и пересчитал монеты. Потом достал чистый лист и долго подбирал слова для будущей вывески. «Лекарь Мустал» казалось слишком просто. «Шаман и целитель» — подозрительно для гильдии. «Помощь без различия рода и происхождения» не помещалось даже на воображаемой доске.

В конце концов он написал только имя.

Утром Мустал вышел из города до рассвета. Повозка сломалась на первой миле, и он решил идти пешком, чтобы не потерять день. Медицинская сумка била по боку, в мешке звякали бутылки для аптекаря, синева мантии еще не успела покрыться пылью. Дорога впереди казалась прямой и понятной.

До первого шипения из канавы оставалось меньше часа.