И никак иначе (джен)

Они шли вниз уже не один час — Гринграсс поначалу по привычке считал ступени, сбившись после двух тысяч, потом просто шёл, прижимая ладонь к холодной стене, где не было ни выключателей, ни проводки, ни следов человека. Только гранит. Старый, тёмный, отполированный не руками — временем.

— Я думал, «Центр» построили в сорок шестом, — сказал Гринграсс. Голос ушёл в темноту и не вернулся. — Секретная программа. Холодная война.

— Так думал и я, — ответил Джарод, не оборачиваясь. — До этой ночи.

Последняя дверь была не заперта. Она не была даже дверью — просто проём, вырубленный в камне, и за ним — свет, ровный, серый, как будто пещера дышала собственным электричеством.

Они вошли. И остановились.

Слева, насколько хватало глаз, уходил в темноту бесконечный лес высоченных стеллажей. Архив. Полки, забитые папками, коробками, скоросшивателями, свитками, пергаментами и папирусами с берестяной корой вперемешку и тем, чему Гринграсс не смог подобрать названия, — бумага, выцветшая до серости, связанная шнурами, и на ней письмена, которых он не узнал. Километры хранилища. История, сложенная стопками, как дрова для зимы.

Справа — серверы. Чёрные обелиски в каменных нишах уходили вдаль на многие расстояния, мигая крошечными зелёными огнями, умирая и рождаясь в такт неслышному пульсу. Проход между ними был прям, как луч, и терялся в точке схода, где-то за горизонтом видимости.

— Господи, — выдохнул Гринграсс. — Сколько же им лет?

Он не спрашивал Джарода. Он спрашивал пещеру.

И пещера ответила.

В самом центре зала, где бумага и схемы сходились, как рёбра к позвоночнику, стояла комната. Стеклянные стены. Внутри — одинокий стол, одинокий стул, одинокий компьютер, старый, как первый счёт, и вокруг него, по кругу, десятки экранов, каждый — окно в чужую жизнь. Города. Поля. Войны. Рождения. Молитвы. Они вращались, как планеты вокруг своего солнца.

— Джарод, — тихо сказал Гринграсс, и в голосе его впервые за сорок лет прозвучал настоящий страх, — это же не архив. Это… кабинет.

— Да, — ответил Джарод, глядя на экраны, и что-то в его лице дрогнуло, как дрожит вода, когда в неё падает камень. — Кабинет.

Открылась темная стеклянная дверь. Не автоматически — вручную, изнутри, и на пороге стоял человек.

Нет. Не просто человек.

Это и был Джарод.

Тот же разрез глаз, тот же наклон головы, та же полуулыбка, которую Джарод выучил в зеркале за сорок лет. Но взгляд… Взгляд был древний. Взгляд был старее пещеры, старее бумаги, старее первого шага homo sapiens по земле.

— Здравствуйте, мальчики, — сказал демиург мягко, а это был именно он. — Проходите. Я вас ждал. Не вас двоих конкретно, конечно. Но вас — в смысле, человечество. Хотя, положа руку на сердце, вас двоих я ждал особенно.

Он отступил в сторону, и они вошли в комнату, где пахло озоном и пылью тысячелетий.

— Центру не сорок лет, — начал творец, не дожидаясь вопроса. Он опустился на стул, единственный стул, и стул заскрипел — по-стариковски, будто извиняясь. — Не сорок. Не четыреста. Сорок тысяч. Сорок тысяч лет я следил за каждым шагом. Каждым. Вашим. Ваших отцов. Первого костра. Первой лжи. Первой молитвы. Я записывал всё, что вы делали, — он обвёл рукой экраны, бумагу, серверы, — потому что кто-то должен был это делать. Кто-то должен был держать вас за руку, пока вы учились ходить. И вы научились. Боже мой, вы научились.

Джарод молчал. Гринграсс молчал. Вся вечность молчала вместе с ними.

Демиург — Притворщик — Творец поднялся. Подошёл к центральному экрану, тому, что всё это время был чёрным, и коснулся его ладонью, как касаются лба спящего ребёнка.

— Я устал, — сказал он просто. — Сорок тысяч лет — это очень долго, чтобы быть нянькой. Вы были милыми. Вы были жестокими. Вы сжигали и строили, лгали и каялись, и я любил вас через всё это, как любят безнадёжно больное дитя, которое однажды всё-таки встанет на ноги. Вы встали. И теперь мне пора.

Он повернулся. Посмотрел на Джарода. Долго. Без снисхождения. Без жалости. Так смотрят на преемника, у которого не спрашивают согласия.

— Моё место займёшь ты.

Тишина.

Потом — смех. Короткий, сухой. Джарод не сразу понял, что это смеётся он сам.

— Я? — переспросил он. — Тот, кто всю жизнь был самым лучшим притворщиком человечества? Тот, кого вы «вырастили», чтобы он проживал жизни, пока вы нянчились с нами? Это твоя шутка?

— У меня не осталось чувства юмора, — ответил демиург серьёзно. — Оно понадобилось мне всё, до последней капли, на ваши первые сорок тысяч лет. Посмотри правде в глаза, Джарод. Ты — продукт моего последнего эксперимента. Не «Центр» тебя создал. Я. Я заложил в тебя способность понимать человека до дна. Ты прожил тысячу чужих жизней. Ты умеешь быть кем угодно — потому что ты и есть кто угодно. Никто не знает людей так, как ты. Никто не прошёл сквозь них насквозь.

Он подошёл ближе. Теперь они стояли лицом к лицу — два одинаковых лица, два разных возраста, две бездны, глядящие друг в друга.

— И, — добавил творец тихо, — ты их любишь. Ты любишь их так, как я уже не могу. Сорок тысяч лет съедают любовь, мальчик. Оставляют вместо неё… рефлекс. А у тебя любовь свежая. Настоящая. Выстраданная. Ты спасал каждого из них, помнишь? Даже тех, кто тебя предавал. Даже тех, кто стрелял в спину. Потому что не мог иначе.

Он помолчал.

— Прости за всё, — сказал он, и впервые за сорок тысяч лет в его голосе дрогнула нотка, которая была не актёрством. — За «Центр». За то, что превратил твою жизнь в погоню за собственным хвостом. За то, что заставил тебя искать врага, которым оказался ты сам. Это была моя проверка. Мой экзамен. И ты его сдал.

Он протянул руку.

— Теперь ты — демиург.

Джарод посмотрел на протянутую ладонь. На экраны, кружащиеся по орбите. На бесконечные стеллажи бумаги, на которых было записано всё — каждая подаренная роза, каждое предательство, каждая война, каждая колыбельная.

Потом посмотрел на Гринграсса. Старый друг стоял в дверях, бледный, как привидение, и молчал так, как молчат люди, увидевшие вечность.

И Джарод — тот Джарод, что десятки лет искал правду, — наконец понял последнюю, самую страшную правду из всех.

Не он искал «Центр».

«Центр» — то есть он сам — всё это время искал того, кто примет бремя.

— И если я откажусь? — спросил он.

Демиург улыбнулся — спокойно, устало, по-отечески.

— Ты не откажешься, — сказал он. — Не потому, что не можешь. А потому, что именно ты — впервые за сорок тысяч лет — захочешь этого не ради власти, а ради людей. Это и есть единственное качество, которое делает няньку богом.

Он обернулся к чёрному экрану.

— Я ухожу, Джарод. Я не уйду бесследно в никуда. Я ухожу туда, откуда начал. В первый костёр. В первую ложь. В первую молитву. Я вернусь в то, что всегда было моим домом, — в само человечество. Стану одним из вас. Простым человеком. Наконец-то.

Он сделал шаг к экрану — и обернулся в последний раз.

— Держи их за руку, — попросил демиург. — Держи, пока они не научатся твёрдо стоять на ногах. И помни, сынок…

Экран вспыхнул белым.

— …в кабинете бога нет стула. Он есть только у того, кто добровольно садится рядом и слушает.

Свет погас.

Когда они открыли глаза, в комнате остался только один стул.

И один Джарод.

Теперь — демиург.