Песни дельфинов (гет)

Следующее утро встретило город ласковым солнцем и криками чаек. Светлана проснулась с ощущением абсолютного, невесомого счастья. На губах всё ещё оставался едва уловимый привкус вчерашнего лимонада, а в мыслях крутилась тягучая мелодия Паоло. В эйфории от переполнявших её чувств она тихо выскользнула из отеля. Ей хотелось побыть наедине с этим морем, которое теперь казалось ей самым прекрасным местом на земле. Света пошла по знакомой тропе вдоль каменного обрыва. Ветер дул в лицо, внизу ласково шумела пена, и девушка, засмотревшись на бирюзовую гладь в поисках тёмных силуэтов, подошла слишком близко к краю. Один неверный шаг, предательски осыпавшийся под сандалией кусок сухой известняковой скалы — и мир вокруг неё внезапно перевернулся…

Вечером Паоло шёл на их уединённый пляж быстрее обычного. Гитара в чехле за спиной казалась лёгкой, а в кармане брюк лежал завёрнутый в платок пузырёк из-под лака для ногтей, который он сегодня даже не крал — Марта сама отдала его брату с улыбкой, устав ворчать.

Паоло сел на их большой камень и стал ждать. Но солнце уже коснулось воды, а Светлана так и не появилась. На безмятежной глади моря царила пугающая, мёртвая тишина. Музыкант настроил гитару, провёл слайдом по струнам, но звук показался ему плоским и чужим. Он вглядывался в багровеющий горизонт, но море было пустым. Дельфины больше не пели.

Вдруг издалека, со стороны скал, донёсся сдавленный, хриплый мужской голос.

— Светлана! Светлана!

Паоло вздрогнул. По берегу, спотыкаясь о камни и тяжело дыша, шёл высокий мужчина. Его волосы были взъерошены, а в глазах застыл дикий, животный страх. Это был Михаил, отец Светланы. Он метался по пляжу, то и дело выкрикивая имя дочери в пустое темнеющее пространство.

Паоло хотел сделать шаг навстречу, как вдруг со стороны центрального пляжа показалась группа мужчин в форме. Это была местная команда спасателей. Они шли медленно, опустив головы, неся на носилках что-то, накрытое плотной брезентовой тканью. Один из спасателей, заметив Михаила, побежал вперёд и мягко, но решительно перехватил его за плечи и что-то быстро и сокрушённо заговорил на ломаном английском. До Паоло долетели лишь обрывки фраз: «…нам очень жаль… пятнадцать лет… иностранка…»

Михаил издал страшный, глухой крик и упал на колени прямо в мокрый песок.

Мир для Паоло в секунду потерял все звуки и краски. Он не помнил, как добрёл до дома. Оглушённый этой внезапной потерей, он сидел на веранде их арендованного дома, уставившись в одну точку. Отец громко расспрашивал о чём-то, мать с тревогой в глазах пыталась вложить в его руки чашку с тёплым чаем, но Паоло не слышал их. Он не мог выдавить из себя ни единого слова. Из его глаз беззвучно текли слёзы, а пальцы судорожно сжимали гитарный гриф.

В этот момент к нему неслышно подошла семилетняя София. Малышка, ещё ничего толком не понимая, почувствовала огромную, чёрную беду, окутавшую брата. Она забралась к нему на колени, крепко обняла его маленькими ручками за шею и прижалась тёплой щекой.

— Не плачь, Паоло, я с тобой, — прошептала она.

Юноша замер. Тяжело сглотнув застрявший в горле ком, он впервые за весь вечер разомкнул сухие губы и произнёс лишь одну тихую, полную отчаяния фразу:

— Я больше не слышу дельфинов.

София погладила его по волосам и с детской, чистой уверенностью ответила:

— Не переживай. Они обязательно вернутся.

Вечер перед отъездом семьи Паоло обратно в Англию выдался душным и тревожным. Чемоданы были собраны, в комнатах стояла та неуютная тишина, которая всегда предвещает конец праздника, а в этот раз — конец прежней, безмятежной жизни. Паоло заперся в своей комнате. Оттуда не доносилось ни звука.

Линн сидела за кухонным столом под тусклой жёлтой лампой. На полированном дереве лежала старая, потёртая колода карт, которую она привезла ещё из своего родного Голуэя. В её ирландской семье женщины всегда умели видеть чуть больше остальных, но Линн редко прибегала к этому дару. Сейчас же её пальцы со знакомым шорохом методично перемешивали карты. Каждое движение было тяжёлым, наполненным материнской болью за сломленного сына.

Сзади бесшумно подошла София. Она встала за спиной матери и долго наблюдала за ней.

— Мама, — тихо, чтобы не услышал отец, позвала девочка. — Спроси у них про Паоло. Пожалуйста. Узнай, что с ним будет. Он весь день молчит, и мне так страшно.

Линн посмотрела на младшую дочь, вздохнула и кивнула. Она собрала карты, снова перетасовала их, закрыла глаза, шепча что-то одними губами, а затем медленно выложила в центр стола три карты.

Первой легла карта с тёмным, гнетущим сюжетом — символ долгой дороги в кромешной тьме, одиночества и невыплаканных слёз. Линн сжала губы: это было то, через что её мальчику предстояло пройти прямо сейчас. Но вторая карта, перевернувшись, заставила её сердце забиться чаще. На ней была изображена серебряная звезда, сияющая над бушующим морем, — знак большого таланта, призвания, которое спасёт его от безумия. Музыка станет его щитом.

София затаила дыхание. Линн потянулась за последней, решающей картой. Пальцы её слегка дрожали. Она перевернула её — и на стол легла светлая, тёплая карта, сулящая солнце после долгой бури, обретение утраченного дома и покой. Линн облегчённо выдохнула и впервые за эти дни слабо, но искренне улыбнулась. Она обняла Софию.

— Всё будет хорошо, родная, — прошептала она, целуя дочь в макушку. — Путь его будет долгим и трудным, он пройдёт через темноту. Но в самом конце карты обещают ему свет. Всё обязательно будет хорошо.