Искра Генсокё: Заземление мифа (джен)

Нижний ярус Особняка Алой Дьяволицы не имел ничего общего с барочным великолепием верхних этажей. Здесь пахло сыростью, дешевым мылом из свиного жира и застоявшимся паром, от которого одежда мгновенно становилась липкой. Вдоль длинных кирпичных стен, покрытых серым налетом соли, тянулись бесконечные ряды дубовых чанов, огромных медных котлов и громоздких деревянных стиральных досок.

Здесь трудились феи. Во Внешнем мире люди наивно считали их беззаботными, капризными духами природы, но здесь они были самой бесправной рабочей силой.

Маленькие, в одинаковых засаленных платьях горничных или простых фартуках, они выполняли всю грязную физическую работу. У них не было имен. Надзиратели и администрация Особняка вызывали их по номерам, выбитым на жестяных бирках фартуков, или просто кричали: «Эй, красноволосая, шевели крыльями!».

Алексея определили на самую грязную работу — таскать дрова и чистить золу под гигантскими котлами. Поле Реальности никак не помогало против физической усталости — здесь действовали суровые законы биологии. Первые три дня он работал как в тумане, согнувшись в три погибели, пока его спина не превратилась в сплошную ноющую рану.

Вначале он пытался бежать. Дважды. Первый раз он дождался пока хобгоблин-надзиратель отвернулся, и скользнул к неприметной деревянной двери в конце коридора. Но Особняк Алой Дьяволицы изнутри напоминал колоссальный, запутанный лабиринт. Алексей часами плутал по мрачным кирпичным переходам, сворачивал на одинаковые лестницы и бесконечно натыкался на закрытые двери складских помещений. У него не было карты, он абсолютно не знал расположения комнат, и эта топография держала его крепче любых оков. В конце одного из глухих коридоров он уперся в тяжелые кованые двери, у которых нес вахту хобгоблин. Страж молча выставил вперед тяжелое копье, преграждая путь. Спорить с вооружённым существом было самоубийством, и Алексею пришлось повернуть назад. В тот день Алексей "за прогул" получил уменьшенную порцию еды. Вторая попытка через вентиляционную шахту котельной закончилась еще позорнее: парень просто застрял в узком, забитом сажей проходе, ободрал локти и был вытащен за ногу бдительным надзирателем, молча поставившим его к котлу и пригрозившим плетью. В этот раз парень остался на сутки совсем без еды.

Выхода не было. Ловушка захлопнулась.

На четвертый день Алексея окончательно придавило глухое, тяжелое отчаяние. Спина горела, руки ломило, а вокруг были только безразличные каменные стены и бюрократически-бездушные хобгоблины. Его душило тотальное, дикое одиночество — тоска человека, которого вырвали из привычного мира и бросили на дно. Когда у котлов случился короткий перерыв из-за задержки подвоза дров, он просто не выдержал. Ему до безумия захотелось поговорить хоть с кем-то живым, поделиться своей бедой, просто узнать, как эти хрупкие создания умудряются изо дня в день терпеть этот ад и не сходить с ума.

Парень подошел к длинному корыту, где три феи выжимали тяжелую, пахнущую хлоркой скатерть. Стоило ему приблизиться на три метра, как его невидимое поле накрыло работниц. В ту же секунду вечный, беззаботный звон, что с самого рождения легко и сладко пел в их головах, заглушая любые мысли, вдруг оборвался. Сказка, бережно прятавшая от них этот мир, на мгновение выключилась. Залитый мягким золотистым туманом эфир Генсокё вокруг корыта превратился в обычный, холодный, пахнущий сыростью и гнилым деревом подвал.

Феи резко замерли, удивленно и испуганно оглядываясь по сторонам. Руки, секунду назад казавшиеся им легкими и послушными, вдруг налились свинцом. Кожа на пальцах, разъеденная щелочным мылом, отозвалась резким, непривычным жжением. Они впервые смутно почувствовали, что воздух вокруг них — тяжелый, а скатерть, которую они терли, — неподъемная и чужая. На хрупкие плечи навалилась глухая, гнетущая тяжесть. Маленькие существа затравленно, как на источник внезапного сквозняка, уставились на подошедшего Алексея.

— Послушайте… — парень робко кашлянул, переминаясь с ноги на ногу в своих грязных кроссовках. Он попытался дружелюбно улыбнуться, хотя губы дрожали от усталости. — Девчат, подождите секунду. Я… я тут новенький. Алексей. Скажите, а вы… вы давно здесь работаете? Сколько вам за это платят, если не секрет?..

Феи остановились. Одна из них, с жёлтыми ленточками в спутанных синих волосах, уставилась на него круглыми, прозрачными глазами. В них была усталость — и мимолетное детское любопытство.

— Платят? — переспросила она тонким голосом, удивленно склонив голову набок. — Это как? Зачем нам платить? Госпожа хорошая, она разрешает нам спать на чердаке под крышей. Там тепло, когда трубы греют. И кашу дают утром.

Алексей опешил. У него внутри всё перевернулось от этой простодушной покорности.

— Но это же неправильно! — воскликнул он, забыв о собственной робости. Лицо его от волнения пошло пятнами, он начал заикаться. — С-смотрите… Вы тратите свое время. Время — это всё, что у вас есть. Вы отдали, ну допустим, восемь часов жизни этим скатертям. За это вам дали тарелку жидкой каши и угол на чердаке. Но ведь стоимость чистоты этого белья гораздо выше! Госпожа забирает результат вашего труда себе, а вам оставляет к-крохи. Это… это же грабеж! Вас просто используют!

Синеволосая фея моргнула. Потом громко, на всю прачечную, прыснула в кулак и повернулась к своей подруге, фее с короткими зелеными хвостиками.

— Ой, смотри, какой он чудной! — весело крикнула она. — Грабеж! Скатерть украли! Госпожа украла скатерть!

— Да нет, он говорит, что госпожа у нас время украла! — хихикала зеленоволосая. — Эй, чужак, а как можно украсть время? Оно же не в сундуке лежит! Ха-ха-ха!

Через минуту весь зал покатывался со смеху. Феи подлетали к нему, дергали за шнурки растянутого худи, кружили над его головой и передразнивали его заикание: «В-восемь часов! К-крохи!». Они не злились, они не спорили — они просто не понимали. Абстрактная несправедливость была для них пустым звуком. Они жили моментом: сейчас им было тяжело, через минуту — смешно. У них не было понимания завтрашнего дня, они оставались беззаботными детьми. Алексей для них был просто забавным, неуклюжим существом, которое несёт глупости вместо того, чтобы работать.

Пытаясь остановить этот хаос и нащупать хоть какую-то логику, Алексей схватил синеволосую фею за край фартука — аккуратно, боясь повредить хрупкое крыло. Фея замерла, удивленно наморщив нос.

— Погоди, остановись, — тихо, почти умоляюще произнес Алексей. — Давай просто поговорим. Как человек с человеком. Я всё объясню, ты только послушай... Скажи… как тебя зовут? Меня — Алексей, можно просто Алекс. А тебя как?

В прачечной мгновенно стало тихо. Веселье исчезло, сменившись тяжелым, гнетущим недоумением. Синеволосая фея посмотрела на его руку на своем фартуке, потом на подруг. В её глазах мелькнул искренний, глубокий испуг — так дикое животное смотрит на непонятную ловушку.

— Имя? — тихо повторила она. — Я… я из Озерных фей. Я сороковая в дневной смене. Зачем мне имя? Имена есть у Сакуи-сама, у Пачули-сама. У госпожи есть имя. А мы просто… ну, мы просто тут. Чтобы чисто было. Если у кого-то из нас будет имя, госпожа узнает, кто разбил чашку на прошлой неделе. Не надо мне имени. Отпусти фартук, чужак. Мне работать надо, а то контрольщик придет.

Она вырвала ткань из его пальцев и с каким-то ожесточением, со слезами на глазах, принялась тереть мылом мокрую ткань. Остальные феи тоже мгновенно отвернулись. Они замолчали, их крылья поникли. Алексей стоял посреди этого сырого ада, чувствуя, как внутри него закипает горькая обида, помноженная на тотальное отчаяние.

«Они примитивны, — с кривой ухмылкой подумал он, уходя в свой угол к куче угля. — Не понимают элементарных вещей... Неужели им правда нравится быть номерами? Как вообще с ними общаться, если они даже боятся собственного имени? Бедные... Но что я могу сделать? Всё это бесполезно...»

Пол-ночи он ворочался, пытаясь совладать с чувством жалости и бессилия.

"Мне надо выбираться отсюда!" — думал один голос в его голове.

"Выхода нет! Как?" — отвечал другой.

"Я здесь временно, всего на пару дней, наверное. Даже не надо будет ни с кем общаться, надо просто продержаться до того момента как меня отсюда заберут. Заберут как привезли"

Решив так и успокоившись, парень наконец уснул. В этот раз он решил просто работать и вообще не разговаривать с феями или отвечать им так чтобы они не могли найти лазейку в его словах и засмеять его.

Однако феи начали специально задавать ему провокационные вопросы, хихикая над тем, как им ловко удавалось найти бреши в его обороне. Алексей всё чаще уходил морально разбитым, с желанием как-нибудь резко ответить им в следующий раз — однако шансы такого ответа каждый раз уходили в ноль, феи множеством голосов просто заваливали его насмешками, и тому ничего не оставалось, кроме как уйти от них подальше.

Тогда он попытался предлагать свою помощь, спрашивать, не нужна ли помощь, вставлять свои несколько слов в разговоры — но и эти попытки провалились, феи прогоняли его и советовали заниматься своей работой.

Шёл день за днём, но ситуация не улучшалась. Феи начали хихикать уже просто по факту его появления:

— Смотрите, это идёт «человек из системы»!

Кто-то прыскал в кулак. Кто-то передразнивал его заикание: «С-с-с-система!». Это стало их маленькой игрой. Как только Алексей появлялся, они переглядывались и начинали хихикать.

— Эй, чужак, как там время? Не украли сегодня?

— А мы не хотим быть «рабами»! Мы хотим есть! Ха!

— Он опять смотрит, смотрите! Чего ты уставился, чужак? У тебя работа есть!

Алексей сжимал зубы. Он не отвечал. Он просто работал. Но внутри него закипала злость. Злость на себя. Злость на них. Злость на всю эту ситуацию.

«Они не хотят свободы, — думал он, горько зыркнув на чей-то тонкий силуэт в конце коридора, который исчез так стремительно, словно его там и не было. — Они не хотят понимать. Им нравится быть декорациями. Они просто... тупые. Сами виноваты».

Поздно вечером, после смены, Алексей сидел на заднем дворе прачечной, у кучи сырых дров. Страшно болела поясница, ладони горели от щелочной пыли, а внутри была выжжена глухая стена отчуждения.

Тяжелая тень упала на его колени. Алексей вздрогнул и поднял голову. Перед ним стояла Хун Мэйлин. Привратница пришла к черному ходу, чтобы забрать стопку чистых льняных повязок для тренировок, и случайно услышала о его позоре из болтовни фей возле зала для слуг.

Мэйлин скрестила руки на груди и посмотрела на него сверху вниз. В её глазах не было издевки, только спокойная, вековая мудрость.

— Сидишь? Обижаешься на весь мир? — тихо спросила она. Голос у неё был глубокий и мягкий.

— Они ничего не хотят слушать, — буркнул Алексей, уставившись в грязь между своими кроссовками. — Я хотел помочь им, спросил имя, пытался объяснить… А они испугались. Им правда нравится быть номерами? Я просто не знаю, как до них достучаться. Они смеются в ответ. Они смеются даже когда я просто прохожу мимо! — его голос дрогнул.

Мэйлин присела рядом на бревно, отчего оно жалобно скрипнуло.

— Ты пришел сюда со своими заумными фразами и думал, что все здесь упадут перед тобой на колени? Посмотри на свои руки, чужак. Они белые. Ты за всю жизнь тяжелее ручки ничего не держал. А у этих фей руки каждую секунду в кипятке. Они знают, что, если они остановятся — их лишат еды. Для них твои разговоры — это опасность. Ты пришел, наговорил слов и уйдешь, а им тут оставаться. Для них ты просто бездельник, который хочет работать языком, пока они гнут спины. Хочешь, чтобы тебя слушали? Перестань вести себя как обиженный ребенок.

Мэйлин поднялась, подхватила тяжелую корзину с бельем одной рукой, словно та ничего не весила:

— Иди в прачечную. И паши так, чтобы они увидели: ты не прячешься за их спинами. Стань одним из них в труде. Облегчай своей работой их труд, и не смотри на подколки, со временем они прекратятся, когда феи увидят что ты хорошо делаешь работу и помогаешь им по мелочи: даёшь горячую воду к их приходу, поддерживаешь температуру весь день, таскаешь тяжёлые корзины с бельём или вёдра с водой. Защищай их от контролёров. И когда они увидят, что ты валишься с ног вместе с ними, добровольно забирая себе их грязь, но продолжаешь тянуть лямку — они сами придут и спросят, почему ты это делаешь.

Слова привратницы обожгли Алексея сильнее, чем казуистика Пачули. Это был удар по его уязвленному эго, и удар точный, неотразимый.

На следующее утро Алексей встал пораньше и затопил котёл за полтора часа до начала смены. Не для того чтобы понравиться феям или открыто признать правоту Мэйлин — просто ради интереса и вопроса "А вдруг?".

Феи, обычно ждавшие в холоде пока вода нагреется, в этот раз пришли в тёплую прачечную, а в кранах был настоящий кипяток.

— Котёл с вечера не остыл, что ли? — проворчала одна из фей.

— Нет, слышишь! Там топят, — ответила ей другая, кивая на кочегарку.

В самом деле: из-за двери доносилось ровное, плотное гудение печи, да шум подбрасываемого топлива.

В тот день над Алексеем не смеялись: работа спорилась, и феи-прачки, впервые за долгое время не ждавшие нужной температуры воды, были слишком заняты делом.

Сам же истопник больше не лез к феям с разговорами. Не реагировал на насмешки. Он старался говорить мало, но по делу. Когда старший хобгоблин приказал феям таскать воду из колодца, Алексей молча взял два огромных дубовых ведра. Его мышцы выли от боли, но он шел шаг за шагом. К полудню на его ладонях образовались болезненные мозоли, кожа лопалась, но он не остановился.

Прямо на его глазах красноволосая фея споткнулась под тяжестью огромной корзины с мокрыми простынями и рухнула прямо на грязный пол, тихо заплакав: «П-почему? Почему меня ножки не держат?»

Ласковое, усыпляющее эхо волшебства в её голове продолжало настойчиво нашептывать, что вокруг — лишь веселая игра, но дрожание её маленьких рук не было похоже на игру.

Алексей молча подошел к ней. Стоило ему пересечь невидимую черту, как поле мгновенно заглушило сладкую песню. В наступившей тишине на фею лавиной обрушилось истинное состояние её тела. Иллюзия растаяла: суставы заломило от выматывающей усталости, а пальцы, изъеденные щёлочью, отозвались невыносимым, живым жжением. Она испуганно смотрела на свои дрожащие руки, не понимая, как её хрупкое тело вообще до сих пор двигалось, и со страхом снизу вверх глядела на приблизившегося чужака.

Чужак не стал читать лекций. Он просто нагнулся, поднял эту тяжёлую, неподъемную для маленькой феи корзину, и взвалил на себя. Его шатало, перед глазами плыли черные круги, но он дотащил белье до сушилки. А затем молча вернулся к своему котлу.

Феи наблюдали за ним весь месяц. Настороженно, ожидая нового подвоха или смешных речей. Но речей не было. Был только тяжелый, изнурительный, честный труд. Хилый человек старался, добровольно забирая себе самую грязную и тяжелую часть их общего проклятия. К концу месяца хихиканье в прачечной прекратилось окончательно.

Когда Алексей вечером, тяжело дыша, в полуобморочном состоянии сел на свой ящик в углу, синеволосая фея медленно подошла к нему. В руках она держала кружку с чистой холодной водой. Она робко протянула её Алексею, уставившись в пол.

— На, выпей, — тихо сказала она. Её тонкие пальцы на ободке кружки заметно дрожали, а на лбу выступили мелкие капли пота. Стоя здесь, рядом с ним, она тоже чувствовала, как сладкая песня в голове затихает, обнажая ноющую тяжесть в крыльях и гудящую усталость в ногах.

— Кира говорила… но теперь я и сама понимаю. Каково это — когда веселье куда-то пропадает. Становится тяжело. И страшно. Ты... ты всегда так живешь? Когда твои ладони стираются, ты всегда чувствуешь всю эту боль? И… это. Меня Тока зовут. Огонёк. Наш старший надзиратель говорит, что феи — как искры от костра. Ярко вспыхиваем на мгновение, а потом гаснем во тьме... Вот я и решила: пусть меня зовут Тока. Тока Хомура. Второе слово я сама придумала, чтобы звучало важно! У Сакуи-сама есть второе имя, у госпожи есть... Теперь и у меня будет. Только ты надзирателям не говори, ладно?

Алексей взял кружку дрожащими, забинтованными грязными тряпками руками. Он посмотрел на неё, и внутри у него всё перевернулось. Тока Хомура. Огонёк и ревущее пламя. Она выбрала эти слова просто ради забавы и важности, даже не подозревая, какое сочетание сотворила. Но для Алексея, жителя Внешнего мира, это прозвучало как гром среди ясного неба. "Из искры возгорится пламя". Маленький огонёк, затерянный в сумерках подземелья, способен превратиться в пожар, который выжжет любую наступающую тьму.

Он впервые за всё время в Генсокё улыбнулся — бледной, измученной, но искренней улыбкой. Впереди был ещё долгий путь. Но первый, самый прочный фундамент подлинного, выстраданного в тяжёлой работе доверия был заложен. Она назвала ему своё имя. Она доверилась ему.