Не проверялось на грамотность 
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Сокурсники не понимали, как я умудряюсь уживаться со своей соседкой. Про неё говорили: «Если ты говоришь, что у кого-то невыносимый характер, то ты незнаком с Муаззам». У неё всегда отвратительное настроение, никогда не улыбается, разговаривает сквозь зубы, не отвечает на обычные жесты связи типа «привет», «пока». И как соседка представляла собой мало приятного — её вещи нельзя трогать, приводить в комнату друзей, и упаси Аллах торчать на кухне, когда она собирается на первую пару, и тем паче разговаривать с ней! Как в анекдоте «почему солдат будят в шесть утра? Потому что в шесть утра хочется только убивать». Если у простого человека после раннего пробуждения редко бывает хорошее настроение, то у неё прямо-таки развивается острая мизантропия, чувствовалось, дай ей в этот момент пистолет, она бы не задумываясь, застрелила бы любого представителя Homo Sapiens. Поэтому до меня часто менялись соседки — или они не выдерживали или если продолжали дальше донимать её, то таинственным образом исчезали… и появлялись в лучшем случае в других комнатах.
Уживаться? Как ни странно, это было вполне реально. Друзей у меня особо не было — я была иногородней, и, хотя я тщательно скрывала свою принадлежность к охотникам на колдунов, но мой характер сильно не соответствовал возрасту юной девушки. Людей это отталкивало — нет, они поддерживали отношения, но в пределах деловых. Айнуру я приглашала только тогда, когда она была на парах. И ещё нужно было просто уметь держать дистанцию: не хочет общаться — не надо, поэтому мы всегда вечерами занимались своими делами, не проронив ни слова.
Марат — тот самый балбес, который постоянно выпрашивал лабы и конспекты рассказал:
— Не знаю, что с ней. Была хохотушкой, мы всегда с ней зажигали. Вот прошла медосмотр — исчезла на месяц и вернулась… такой.
— Что произошло?
— Не говорит, пытаешься расспрашивать — огрызается. Да ты сама видишь, что с ней невозможно наладить контакт.
— Ничего странного не замечал?
— Замечал, что жалуется на кашель, дескать, совсем её этот бронхит достал. Но видимо это не бронхит.
— Совсем не бронхит, — согласилась я.
Марат, несмотря на то, что выглядел обычным лоботрясом, был единственным, кто по-прежнему поддерживал с ней контакт. Мне даже порой казалось, что он спрашивал тетрадки, только для того, чтобы Муаззам не чувствовала себя никому не нужной, он каждый раз пытался осторожно выведать о её состоянии здоровья. И Муаззам нередко презрительно отзывалась о нём за глаза, но тетради давала. Может быть со временем они бы стали парой и создали семью, но…
Не может быть такого, чтобы из-за бронхита была такой мрачной. Что же такого могли выявить на медосмотре, чтобы впасть из-за этого в тяжкую депрессию? Туберкулёз? Конечно, это очень скверно, не спорю, но не смертельно, разве что не лечить его. Да и по идее должны изолировать такого больного, чтобы здоровых не заражал. Мне очень не нравилось её поле, такое бывает у умирающих.
Однажды преподавателю понадобилось куда-то уйти, и нас отпустили пораньше. Вернувшись в общежитие, я застала Муаззам спящей. Всё бы ничего, если бы рядом на тумбочке не лежали несколько пустых блистеров.
— Муаззам, проснись! Да проснись же ты! Помогите, Муаззам отравилась!!!
Она в ответ лишь невнятно промычала. Я надавала ей по щёкам и заставила свеситься через край кровати, после этого её вырвало. В секции не возникло паники — здесь учились студенты-медики и знали, что делать при пищевых отравлениях, так что марганцовка и активированный уголь были наготове. Конечно, ранее не сталкивались с попытками покончить с собой, но тактика при этом не особо отличалась — пострадавшего взять за шкирку и тащить в туалет, пока другой готовит раствор марганцовки в трёхлитровой банке, личностей склонных к панике и истерике выгнать погулять. Взять стакан и чайную ложку. В стакан налить раствор, но банку не опорожнять до дна, чтобы кристаллики марганцовки не попали в желудок, иначе будет химический ожог. Дать пострадавшему выпить несколько литров и потом вызвать рвоту. Вот только с последним пунктом возникли затруднения:
— Пей! Пей ты зараза, коль сдохнуть не хочешь! — кричал на неё парень, которому я помогала.
Муаззам мрачно ответила, что она как раз-таки сдохнуть и хочет. Медики работают по принципу «Мы спасём больного, даже если он этого не желает». Пришлось помощнику зажать ноздри, а мне насильно поить её из стакана. Она была слишком слаба, чтобы сопротивляться, поэтому ей волей-неволей пить раствор, чтобы не захлебнуться. Когда влили несколько литров, она заявила, что больше не может, тогда парень помог ей нагнуться над унитазом, чтобы её вырвало. Затем мы далее поили её марганцовкой, и мы несколько раз повторили процедуру, пока не приехала скорая помощь. Врач отметил, что пришла я очень вовремя, ещё полчаса и спасти её было бы очень трудно.
Как только Муаззам увезли в больницу, я показала парню блистер и спросила, что это за препарат, которым она пыталась отравиться:
— Теперь всё стало понятно.
— Что понятно?
— Что у Муаззам дела очень плохи. Я проходил практику в хосписе и видел, что больным раздают эти препараты. Ещё она выглядит как заключённый Освенцима — ни дать ни взять раковая кахексия. Но нельзя же подойти и спросить: «А у тебя случайно не рак?».
Я могла всё время говорить, что у меня дух воротит от медицины, но в то же время на лекциях, на практических занятиях, я ощущала себя не на своём месте. Только когда медики собирались вместе готовиться к занятиям, жаловались на учёбу, рассказывали интересные случаи и перекидывались непонятными словечками, я чувствовала себя в их атмосфере как рыба в воде. Поэтому их невольные попрёки, почему же я тогда ушла с медфака, вызывали тоску родом из Страны Несбывшихся Возможностей. Если бы не колдуны — может быть, я действительно стала бы врачом, может быть Ибрагим сейчас жил бы с женой и дочкой, а может даже с несколькими. Реальность такова, что на данный момент мы два человека, обречённых на постоянную борьбу и самое страшное — одиночество.
Ко мне подошёл Марат и стал просить меня отговорить её от самоубийства. Конечно, в больнице проследят за ней, но потом что мешает ей повторить попытку после выписки? Вот только зная истинную причину, невольно хотелось переложить это дело на него — пусть сам справляется.
— Почему ты сам с ней не поговоришь?
— Меня она не послушает.
— А меня она послушает? Марат, если я умудряюсь уживаться с ней в одной комнате, это не значит, что я нашла с ней общий язык.
Я хотела признаться, но есть люди, на которых действительно можно положиться, а есть Марат. Типичный весельчак, с которым хорошо отдыхать и проводить время, вот только на кладбище клоуны неуместны.
— Она же вроде мусульманка. Скажешь, что это грех.
— Если ты бы знал, что между «мусульманин» и «вроде мусульманин» разница в сто лет езды на черепахе.
— Тебе всё равно, что она умрёт, да? — не выдержал парень. «Она всё равно скоро умрёт», — подумала я.
— Смотри, миндальничать не буду — я просто этого не умею. Ты прекрасно понимаешь, как я отношусь к самоубийцам — сорвусь и рявкну.
— Не надо миндальничать, ей это как раз и не нужно.
Дал слово — держи. Тем более надо её навестить, пусть и без традиционных апельсинов — вряд ли ей их сейчас можно, — но принести расчёску, зубную щётку и прочие принадлежности гигиены. Заранее сомневаясь в успехе мероприятия, я пошла в больницу, чтобы навестить Муаззам. В глаза бросилось то, что выглядела она — краше в гроб кладут, больше похожа на скелет, обтянутый кожей, чем на живого человека. Она мне была мне не рада, что и заявила с порога.
— Пришла мне проповеди читать, как это плохо?
— Могла бы быть вежливей с посетителем.
— Мне плевать, не нравится — уматывай. Давай сэкономим твоё время — если пришла читать проповеди, я сразу говорю — пошла ты по известному адресу.
— Я не буду читать проповеди. Просто скажи, почему ты так поступила?
Муаззам просто сверлила меня глазами. Я молчала и ждала.
— Если ты думаешь, что я это сделала из-за несчастной любви или прочей ерунды, то ошибаешься. У меня веская причина.
— Для самоубийства нет веских причин.
— Нет веских причин? — переспросила она, — А то, что я неизлечимо больна и скоро умру — разве это не веская причина? Что ты можешь знать о страданиях?
— Что я могу знать о страданиях? — ответила я и сняла платок, показывая пепельные от седины волосы, — смотри — раньше у меня были чёрные как смоль волосы, а скоро чёрных волос вообще не останется.
— Что-то я раньше не замечала.
— Разумеется, просто от сильнейшего стресса луковицы волос перестают вырабатывать пигмент. Через некоторое время вырастают новые волосы, но уже без пигмента — это и есть те самые седые волосы. Процесс, как видишь, не быстрый.
— Ты всё ещё веришь в Бога?
— Наш профессор по физиологии сказал на лекции: «Стимул — это острая палка, которой тыкают в попу упрямого осла, чтобы он шёл вперёд». Вот так и с людьми — поймай на улице прохожего и скажи ему: «Когда-нибудь ты умрёшь! Хватит продолжать животное существование — задумайся о своём предназначении!». Думаешь, прислушается? Бежит и падает — у него миллион важных дел, ему некогда о каком-то Боге думать! Ничего у него не болит, всё более-менее благополучно — зачем ему Бог? Вот когда он сам заболеет или ребёнок, супруг бросит, начальник с работы уволит, проще говоря, когда жизнь даст ему неслабого пинка — вот тогда да, начнёт думать, почему в жизни так много страданий? Почему хорошие люди страдают, а плохие наслаждаются? Почему такая несправедливость, есть ли в этом смысл?
— Нет! — зло ответила Муаззам.
— Я верю, что справедливость есть, иначе нет смысла жить.
Муаззам вздохнула:
— На последнем медосмотре после флюорографии заподозрили туберкулёз, направили в тубдиспансер. Там провели цитологический анализ мокроты, и в нём нашли атипичные клетки. Меня направили в онкодиспансер, и знаешь ли — я больше всего на свете хотела, чтобы у меня оказался туберкулёз. Так как я училась на меде, онколог честно сказал диагноз — мелкоклеточный рак лёгких, четвертая стадия, метастазы в рёбрах, мозге и плевральной полости. Выживаемость — практически нулевая, можно провести лучевую и химиотерапию, но это отсрочит смерть — не более.
— Нельзя лишать надежды на излечение.
— И из тубдиспансера на консультацию к онкологу ради шутки направили — чёрный юмор, ага. И знаешь ли, трудно не заметить, что ты умираешь. Я просто надеялась, что я тот процент диагностических ошибок, но как видишь, в моём случае ошибки нет. И вот я выхожу из онкодиспансера и думаю — куда мне идти. Домой? Так родителям и так тяжело — ещё пятерых детей поднимать, а тут со мной возиться. Сейчас путь до туалета кажется вечностью и, стыдно признаться, прошу больничную утку. Ложится в хоспис? Ждать смерть — это просто невыносимо, я завидовала тем, кто разбился в аварии, кому на голову свалился кирпич, да просто сердце взяло и остановилось — они даже не успели понять, что произошло и всё, их уже нет. Эта такая несправедливость — ежедневно происходят тысячи аварий, умирают люди, почему меня не собьёт лихач на пешеходном переходе, почему в мой автобус не врежется пьяный водитель? Поэтому я решила — пока есть силы, я буду учиться дальше. Когда злые преподы дерут как сидорову козу и заваливают кучей заданий, становится некогда думать о болезни. Но вот наступили те обещанные дни болей от рака, таблетки едва справляются с ней. Я решила пить таблетки через день, чтобы потом выпивать в два раза больше. И вот тогда, когда от усталости не хочется что-либо делать, а от боли не можешь уснуть, время тянется и кажется, что оно остановилось. Но самое страшное начинается когда, наконец, удаётся забыться тревожным сном. Ко мне приходит некто и начинает задавать вопросы. Он не имеет какого-либо образа, просто я слышу в голове голос, который до бесконечности задаёт один и тот же вопрос. Вопросы сами по себе внушают ужас — кто ты? ради чего ты живёшь? Ему всё равно, отвечу я или нет, но не ответить ему невозможно. И после каждого моего ответа он продолжал задавать вопрос. Сначала я отвечала очевидное, потом пыталась найти что-то из философии, пыталась молчать, лгать, проклинала, или пыталась выяснить, чего ему надо. И ты понимаешь, что ответить нечего, ощущаешь своё ничтожество и бесполезность бытия. Потом я просыпалась от шороха, когда ты вставала на утренний намаз, и уже засыпала как мёртвая. Когда наступил день двойной дозы, я подумала — ну вот я сегодня забудусь наркотическим сном. Их не просто так называют дурью, пробуждение мучительное как после похмелья и в мозг как будто бы ваты напихали. Потом снова бессонница и кошмар. Не лучше ли сразу нажраться таблеток и уснуть навечно? Мне как раз в этот день выдали целый блистер. Раз не судьба таким образом помереть — значит, не буду и пытаться.
— Почему ты ничего не хочешь говорить Марату?
— Звучит пафосно, но я хочу сохранить его в памяти именно таким — жизнерадостным нахалом. Любопытная вещь доверие — легче пожаловаться на свои проблемы бомжу на улице, чем своим близким. Да бомжу чхать на твои беды, но хотя бы не так обидно. Хуже всего, если такое же равнодушие проявляют твои близкие. Вот и я так же боюсь, что Марат проявит себя не с лучшей стороны.
— Конечно, ты умираешь — это самое хреновое, что может случиться в твоей жизни. Рядом с тобой рыдают — ему плохо оттого, что ты умираешь на его глазах. И ты ещё придумываешь слова утешения, убеждаешь, что всё не так страшно, хотя тебе самому в сто раз — нет, в тысячу раз больнее и страшнее. Это просто бессовестно — требовать от умирающего человека утешать себя, хотя он сам как никогда нуждается в утешении.
— Не тогда ли ты поссорилась с Айнурой?
— Почему ты так решила?
— Раньше вы до последнего сидели, ты её еле успевала выпроваживать, чтобы меня не злить. А в последний раз, когда она пришла хвастаться победой на олимпиаде, вижу весьма любопытную картину — сама мнётся, не знает, что сказать, и ты тоже улыбаешься, но взгляд холодный-холодный. Надо лучше притворяться.
— Я умею скрывать эмоции, но тогда я не притворялась. Не люблю односторонние отношения, когда даёшь до бесконечности, а взамен ничего не получаешь. От моста над рекой не требуется, чтобы у него были резные перила или ещё какие архитектурные придумки — главное, чтобы он не провалился под ногами, когда будешь переходить через реку. А она устроила истерику, когда я умирала от смертельного ранения. Тогда ей Ибрагим дал подзатыльник, чтобы она взяла себя в руки, но такое трудно забыть и общаться как прежде.
— Что ж, я была бы не против, если ты проводила бы меня в последний путь.
И так её некрепкое здоровье было окончательно подорвано неудавшейся попыткой самоубийства, поэтому после выписки она была переведена в хоспис. Я там читала ей вслух перевод Корана Шумовского. Больше ничего я не могла предложить. Нам, охотникам на колдунов, приходилось действовать на свой страх и риск, потому что среди нас не было того, кто мог сделать грамотный иджтихад(1). Вот и невольно настал вопрос — имею ли я право исцелить Муаззам, чтобы избавить её от медленного умирания? Когда я спросила Ибрагима, он ответил мне
— Не делай этого. Ничего хорошего из этого не выйдет.
— Почему?
— Это вмешательство в предопределение. Был такой случай — я в школе знал одного парня, его застенчивости хватило бы на десятерых девушек. Над ним постоянно смеялись, мне стало его жалко, и тогда я сделал его раскрепощённым. Благими намерениями вымощена дорога в ад. Конечно, Данте, этот христианский поборник добра и справедливости сказав эту фразу, вряд ли имел в виду, что совершение добрых дел — это плохо. Но стоит вспомнить другое известное высказывание, что хотели, как лучше, а получилось как всегда — тогда все становится ясно. Но вернёмся к этому парню. Раньше слово девочке скажет — краснеет, а теперь стал говорить девочкам такие похабные вещи, что они нередко убегали в туалет плакать. Бывший круглый отличник теперь плевал на учёбу и перебивался с двойки на единицу. Не знаю его дальнейшую судьбу, но вряд ли получилось что-то хорошее. Ведь были и более трагичные истории. Нередко вмешиваясь в жизни людей, мы думаем, что смогли перехитрить судьбу, но Аллах мудр и лучше Него никто не может изменить жизнь человека к лучшему.
Вот нередко задаю вопросы, чем же собственно охотники отличаются от колдунов. Именно этим и отличаются. Колдун или бы не стал исцелять, потому что от этого ему не было бы никакой выгоду или, в качестве исключения, всё-таки избавил от болезни, получив преданного члена секты. Обычно, таким образом, поступали с детьми, родственниками или самими политиками, депутатами, богатыми торговцами, получая деньги, связи и влияние. То, что собиралась сделать я, выглядело ещё чудовищнее с точки зрения любого обывателя — я собиралась оставить её умирать от страшной болезни. Но ведь земная жизнь — начало жизни вечной и в отличие от неё её концом является смерть. «Каждая душа вкусит смерть» и разница состоит в не том, что ты умрёшь, а как именно умрёшь. И моя задача — помочь покинуть ей этот бренный мир с достоинством, чтобы после смерти был оказан наивысший почёт — Райские сады, где не будет смерти, боли и горя.
Как-то вечером Муаззам долго думала, прежде чем решилась спросить:
— Принимает ли Аллах покаяние того, кто находится при смерти?
— Аллах принимает покаяние раба до предсмертного хрипа. Пока человек жив, у него есть шанс всё исправить.
— Я считала себя мусульманкой, потому что я таджичка, но на деле даже рядом не находилась с Исламом.
— Аллах милостив, и он прощает все грехи, совершенные до принятия единобожия. Радость Аллаха от твоего свидетельства больше радости, когда мать находит потерявшееся дитя
— Что же для этого надо сделать?
— Сделай омовение и засвидетельствуй, что нет Бога кроме Аллаха, и что Мухаммад его посланник.
И произошло чудо — она приняла Ислам. Муаззам короткое время научилась читать намаз, читать Коран на арабском, перечитала имеющийся у меня перевод Шумовского, а когда я достала ей смысловой перевод Кулиева — радовалась как ребёнок. Она была ревностной мусульманкой — читать намаз и не бросала его, даже когда от слабости не могла встать с кровати, читала его лёжа. Несмотря ни на что, кое-чего я смогла сделать — блокировать болевые сигналы, идущие по нервам, так как ей уже никакие обезболивающие не помогали. Она стала чувствовать себя намного лучше, разве что ей мешала слабость и быстрая утомляемость.
Муаззам просила не говорить Марату, что она лежит в хосписе. Я не понимала её решения, но исполнила просьбу. Тот вился вокруг меня, не понимая, почему её до сих пор не выписали. Я по-прежнему продолжала её навещать, пока однажды при очередном визите не увидела, что кровать Муаззам пуста.
— Что с ней? — спросила у постовой медсестры.
— Она умерла сегодня ночью, — вздохнула она, — вот тебе книга и записка, — она вручила мне Коран с вложенным в него листочком.
Все чувства воспринимались как сквозь вату. Да, я забрала книгу. Да, я должна сказать Марату, что она умерла и передать ему Коран.
— Ну, как она, — он явно нервничал, чувствуя что-то плохое, — ей уже лучше? Когда её выпишут?
— Она умерла.
— Что? Повтори, что ты мне сказала?
— Она умерла, — я не заметила, что начала плакать, — она умерла, у неё рак лёгких с метастазами, ты это понимаешь?!
После вести о смерти моей семьи, как оказалось, я впала в тяжёлую депрессию, но энергию своего горя я сублимировала в ненависть к колдунам. Я была настолько одержима своей целью, что позабыла об обычных человеческих потребностях, спала, только когда валилась от усталости, а ела что придётся, только для того, чтобы не терять силы от голода. Я думала, что я намеренно перестала быть человеком, стала машиной для убийства, но это была самая настоящая депрессия, когда человек перестаёт испытывать какие-либо эмоции, чувствовать радость от жизни, получать удовольствие от мелочей.
Глеб потом принял Ислам, и у нас состоялся такой разговор:
— Ты меня любишь? — спросила я.
— Как сестру по вере — да. Но как девушку…
— В чём дело?
— В первый раз я увидел тебя на остановке, как ты кому-то рассказывала про митоз. Я тогда влюбился в тебя, но как в озорную девчонку, которая любит шутить и смеяться, но может заплакать над какой-нибудь чепухой. Сейчас ты — воительница, валькирия, сама кого хочешь за пояс заткнёшь. Да и сапожники не женятся на королевах.
Я была рада за Глеба, что он из-за любви не наделает глупостей. Но я действительно превратилась в Снежную королеву, меч из хладного металла. И когда ложь развеялась, это бесчувствие не прошло, я по-прежнему не была способна радоваться, печалиться, любить. Поэтому я сочла себя эмоциональным пустоцветом и до сих пор не навестила родителей, не зная, как с ними дальше общаться. И была крайне удивлена, когда Айнура смогла разглядеть во мне живого человека. Но, даже общаясь с ней, я оживала лишь на краткое время, потом по-прежнему была спокойна и холодна.
И вдруг — словно лопнуло стекло, сдерживавшее мои чувства. Я стою и плачу, держа в руках томик перевода Кулиева, Марат впал в ступор. Потом он спросил сдавленным голосом:
— Это правда?
— Разве с этим шутят? У неё был рак четвёртой стадии, ей нельзя было помочь…
— ПОЧЕМУ ТЫ МНЕ НЕ СКАЗАЛА?! — взревел он, — ПОЧЕМУ?! — он схватил меня за грудки, но тут же оттолкнул меня и сел на кровать, схватившись руками за голову.
— Я бы лучших врачей нашёл! Даже бы если невозможно бы было вылечить, я бы был с ней до конца её дней! — бормотал он, раскачиваясь взад-вперёд. Мне было жаль Марата, но Муаззам сказала, что лучше рубить сразу, чем медленно отрывать по кусочкам.
— Муаззам просила передать, — я отдала ему книгу в руки. Марат взял её с трепетом, словно она была сделана из хрусталя, и прижал её к сердцу. При мне не плакал — держался. Но было видно, что когда он найдёт укромный уголок, то будет оплакивать гибель своей любимой.
Я вернулась в комнату. Рядом стояла пустая кровать. Больше никто не будет ворочаться и вздыхать. Иногда Муаззам вообще не ложилась спать, тогда включала ночник и писала рефераты или другие письменные работы. Просто боли становились настолько сильными, что не помогали даже наркотические анальгетики, и она не могла спать. И мне просто казалось, что она не умерла, а просто переехала в другую страну без возможности переписываться и созваниваться, что, по сути, так и было. Мы обязательно встретимся, Муаззам, пусть очень нескоро, если захочет того Аллах. Да, и спасибо тебе, за то, что, умерев сама, заставила меня жить.
* * *
Честно говоря, я шаталась по городу не потому, что таким образом пыталась выследить колдунов, нет. Я не случайно упомянула слово «шаталась», это действительно было бесцельное хождение непонятно зачем. Мне не сиделось на месте, мне нужно было куда-то идти, неважно куда, но идти. Это называется дромомания — страсть к бродяжничеству, но она присуща подросткам, которые по этой причине сбегают из дома. Но я ведь не подросток! Я даже просила, Ибрагима читать мне рукья, но он заверил, что никакого колдовства на мне нет. Почему же нет мне покоя? Может город гонит меня? Ведь клетки составляют организм, отдельные птицы — стаю, а люди вот собрались вместе и сорганизовались в столицу. Казань — это огромный и весьма недоброжелательный организм, честно говоря, я не хотела бы жить в нем, но я — охотник на колдунов и не могла просто так всё бросить. Но почему гонят именно меня? Наверняка есть люди, которые устраивают его ещё меньше, и, тем не менее, они живут. И я решила, если меня не отпустит, то придётся родственникам в Челябинск погостить на время.
Однажды во время очередной прогулки зарычал Зверь. Когда я искала взглядом того, кто побеспокоил его, я обратила внимание на молодого человека приятной внешности. Чем он заставил меня обратить внимания — он не произвёл впечатления инфантильности, которое вызывали молодые парни. Не замечали — разговариваешь с ними и чувствуешь себя как в обществе подростков, притом озабоченных — и тогда были шутки ниже пояса, пусть не такие откровенные, но приятного мало. Но чем-то он не угодил Зверю. Чем? Я не чувствовала от него угрозы.
Первое мгновение — я поняла, что угроза исходит не от него, а к нему. Второе мгновение — я бросилась на него, чтобы сбить его с ног. Услышала выстрел, пуля была предназначена ему. Во второй раз он не успел выстрелить — я сдёрнула очки, как не безызвестный Абадонна из романа «Мастер и Маргарита» и посмотрела ему в глаза. Да я теперь носила очки с дымчатыми стёклами, потому что отметила, что людям тяжело смотреть мне в глаза, они этого боятся, а очки создают иллюзию преграды. Удивляюсь, как тогда киллер не сошёл с ума, ведь я тогда не особо контролировала ментальное воздействие, но он заорал и упал без сознания. Когда люди скрутили его, первое время он бормотал «глаза... страшные глаза... посадите меня, застрелите, только чтобы они не смотрели на меня!». Я быстро надела очки и приняла вид удивлённого человека «он что, совсем спятил? Какие ещё глаза?» Приехала милиция, забрала обмякшего от ужаса преступника и нас.
Его звали Фархад Сайфутдинов. Милиционер не поверил своим ушам:
— Вы случайно не родственники?
— В первый раз его вижу.
— Хорошо будет нам пожениться — фамилию не надо будет менять.
Шутку я не оценила. Фархад тоже, к тому же его что-то беспокоило, поэтому шутка была очень не кстати, но он предпочёл не делиться своими страхами. Закончив давать показания, мы покинули помещение. Выйдя на улицу, Фархад сказал мне:
— Знаешь ли ты, лучше бы ты меня сегодня застрелили, — в словах не было обречённости, просто констатация факта.
— Почему?
— Как я понял, мной заинтересовались узбекские спецслужбы и если тебя просто застрелят — считай, что повезло, потому что рассказывали, что когда удавалось поймать ученых, их мучили, им ломали руки-ноги.
Слухами земля полнится. Доходили вести о том, что творится в Узбекистане, и они мне очень не нравились.
— Знаешь, давай пойдём к Ибрагиму
— Кто он такой?
— Друг.
— Ты дружишь с мужчиной?
— Тебе не кажется, что ты не о тех вещах думаешь, когда твоей жизни угрожает опасность? Сразу говорю, ничего не могу обещать, может, посоветует, что-нибудь.
Удивительная вещь попробуй, спроси, кто такой Ибрагим и получишь ответ — охотник на колдунов, глава мусульманского форта. Но на самом деле без него остальным охотникам на колдунов нечего делать, потому что проводил громадную аналитическую работу, как ищейка по еле заметным следам находил хищников, перелопачивал горы информации, находя необходимые крупицы. Он был действительно незаменим, и я, будучи главой охотников всё равно не представляла той ценности, которой стоил Ибрагим.
Вот и он — давно привыкший к тому, что к нему может заявиться кто угодно и когда угодно. Он с удивлением посмотрел на незнакомого юношу, а потом на меня и спросил.
— Ну что ты как шпион недобитый — в очках ходишь?
— Нет бы похвалить, что у меня новые модные очки — обязательно раскритиковать. Их было очень трудно достать.
— Последний писк моды — тебе не хватает собаки поводыря и тросточки для полного образа. Да и очки спионерила у какого-нибудь колдуна. Ладно тебе, тут все свои.
Я сняла очки и случайно взглянула в глаза Фархаду. Тот не испугался, даже тень растерянности не промелькнула на его поле. Удивительно. Даже старшие охотники побаивались моего взгляда, а это простой человек. Хотя… явно непростой.
— Я же вижу, что ты его не просто так привела. Слушаю тебя.
Рассказала, всё, что произошло. Ибрагим задумался:
— Ты же знаешь, что я предпочитаю не связываться с политикой.
— Значит, тебе придётся изменить своим принципам. Чует моё сердце, тут не всё так просто, как кажется.
— Колдуны?
— Они самые.
— Тогда для начала нужно этого штукаря расспросить. А ты, Фархад… Не думаю, что на тебя нападут в ближайшее время, но не слишком светись. И лучше всего тебе будет уехать из Казани. И раз стал моим гостем, то можешь посмотреть мои книги. Я знаю, что они заинтересуют тебя, потому что ты учёный.
Учёный? Если речь идёт об исламском учёном, то невольно в уме встаёт картинка убелёнными сединами старца в длинных белых одеждах. Но юноша? Правда, у Ибрагима действительно великолепная библиотека на нескольких языках, но с книгами на довольно неожиданную тематику. Зачем главе мусульманского форта Талмуд на иврите. Да, у меня тоже челюсть упала на столешницу, когда я ознакомилась с содержанием библиотеки. Не время думать об этом. Мы поехали в милицейский участок, но…
— Опять вы? Поздно метаться — его уже Мункар и Накир(2) допрашивают.
— Что это значит?
— Что-то с сокамерником не поделил. Только прибежали — а он уже мёртвый лежит.
Не нравится мне это место. Понятно, почему Ибрагим редко берёт меня на свои прогулки — ходит по таким местам, что ни одному нормальному человеку даже в голову не придёт просто так там появиться, не то, что там свои дела делать. Чувствовалось, что участок — это ещё цветочки, но бетонные стены с грязными разводами, ржавая, но ещё крепкая решётка обезьянника и самое главное — атмосфера преступлений. Атмосфера в прямом смысле — очень уж поле грязное. Пахло кровью и насилием. Зверь не любит запах крови.
Сидит лысый мужчина в наколках, бьюсь об заклад, с детства страдает серьёзным психическим расстройством, не могу сказать каким — не сильна в психиатрии. Собственно, он, поэтому и сидит за решёткой — легко впадает в ярость и в этом состоянии способен убить кого угодно, что собственно и происходило, но психиатры не признавали его невменяемым. Вроде всё объяснимо. Но… случайности не случайны.
— В глаза смотреть, — говорю ему я, снимая очки, — В глаза.
На поле нет следов воздействия. И всё же… Точно, кто-то пришёл и заставил усиленно работать зону, отвечающую за проявления гнева. Внешне выглядело так, что на него нашло бешенство. К чему такие сложности, ведь заставить человека что-то делать на эмоциях — всё равно, что управлять кораблём в морскую бурю, неизвестно, куда зашвырнёт. Весьма ненадёжный способ. Это значило только одно — предполагали, что за расследование возьмётся тот, кто способен видеть поля и непременно заметит следы манипуляций, если просто прикажешь «убей его».
Что нас ждёт, мы не знаем. Но одно нам известно точно — здесь нам больше делать нечего.
* * *
Рахима нервничает. Нет, не боится — слишком много было страшных вещей в её жизни, чтобы после этого бояться встречи с главами христианского и иудейского фортов. Нет, не проявляет типичных признаков нервозности — ходить туда-сюда, или по-младенчески тянуть в рот всё что под руку попадётся — в основном пишущие принадлежности. Нервозность проявлялась именно в излишней сдержанности чувств. Даже будучи главой охотников, она ведёт себя с подчинёнными мусульманского форта намного теплее — в разумных пределах, конечно.
Ибрагиму это не нравилось — Рахима напоминала себя тогда страдающую от тяжкой депрессии, и лишь сильная эмоциональная встряска заставила сбросить лёд бесчувствия. Волнение было понятно — как воспримут то, что главой охотников является… молодая девушка? Если даже младшие охотники были не в восторге, от того она возглавила их во время пленения старших охотников, а Рашиду, наверно, до сих пор её взгляд снится в кошмарных снах. Взгляд у неё такой, что Ибрагим невольно задавался вопросом — как люди не оставались заиками, и человек ли она вообще?
Звонок. Первый вошёл мужчина в очках с золотистой оправой и окладистой бородой. Несмотря на то, что он был одет вполне по-граждански, в его облике была благообразность — священник и есть священник. Но понятное дело, он стал главой христианского форта не за красивые глаза.
Второй — тоже бородатый, с цепкими глазами, но уже был похож скорее на профессора или доктора наук, чем священнослужителя. Они расселись за кресла, немного побеседовав о пустяках, пока священник не поинтересовался:
— Где глава охотников?
— Сейчас я вам её представлю.
— Её? — тихо переспросил левит.
В зал зашла Рахима.
— Знакомьтесь — это отец Александр, глава христианского форта, ребе Аарон, глава иудейского форта. А это Рахима — глава охотников.
Неловкое молчание.
— Поле-то у вас обыкновенное.
— Я его не развернула. Колдунам необязательно об этом знать, — холодно ответила Рахима. Слишком холодно.
— Как вы управляете подчинёнными? — спросил Аарон, когда заметил, что у него в руках ложка.
— Вы кушать собрались? — усмехнулась Рахима. Александр засмеялся.
— Понятно, я почему-то захотел взять ложку в руки. Вы так управляете?
— Моя власть небезграничная. В моей просьбе не было угрозы, вот вы и взяли ложку. А если бы мне вздумалось приказать вам выпрыгнуть из окошка — вряд ли вы бы меня послушались.
Напряжение спало. Рахима уселась на своё место. Ибрагим рассказал про Фархада, которого пытался убить киллер из узбекских спецслужб.
— Но мы не вмешиваемся в политику.
— Сначала я тоже подумал про политику. Но дело оказалось и впрямь очень тёмным. Во-первых, киллера так и не удалось допросить — колдун натравил на него сокамерника. Потом я узнал про личность президента Узбекистана. Это осторожный, можно сказать, очень трусливый политик, и он бы вряд ли рискнул устраивать подобное, боясь того, что народ может взбунтоваться и показать ему, где раки зимуют. Значит, кто-то гарантировал ему такие полномочия.
— Вопрос — кто?
— Вот тут и начинается тёмная часть. Я уже натаскан на то, чтобы разглядеть уши колдунов в происходящих событиях. Тут не то, что уши — они особо и не прячутся, чувствуют себя в Узбекистане вполне вольготно. Можно спокойно ответить на вопрос, что будет, если колдуны победят — посмотрите на Узбекистан.
— Их там наверняка очень много, раз они спокойно чего хотят, того и воротят.
— Поэтому мне понадобится ваша помощь.
— Поедем в Узбекистан?
— Я думаю, для начала имеет смысл послать разведотряды от каждого форта, — промолвила Рахима, до этого не сказавшая ни слова, — и они должны работать отдельно друг от друга.
— Почему.
— Не зная броду — не суйся в воду. И ещё я боюсь проблем, связанных с объединением охотников из разных фортов. Пока имеет смысл работать раздельно, чтобы не выдать себя раньше времени.
* * *
Узбекистан. Правда я там давно была, ещё маленькой, поэтому практически ничего не помню. В Узбекистане всегда тепло, даже зимой температура не понижалась ниже нуля. Уникальный быт — не было ни кроватей, ни диванов, спали на топчанах. Обстановка весьма скромная, но очень уютная. Горячие лепёшки, приготовленные в тандыре(3) — мы целый день ходили и жевали их. Маленькие дети очень любят хлеб, никаких конфет им не надо — лепёшка или в моём случае горбушка чёрного хлеба, но я любила и узбекские лепёшки. Плов варили в большом котле, и потом его ели — да-да руками! Потом мне казалось, что есть плов ложкой или вилкой — это кощунство. Чумазые, оборванные детишки, целый день бегавшие по улице, но я от них не отставала, несмотря на свою болезнь. Я выделялась среди них своей бледностью — там, в основном все смуглые и темноглазые, я же была белокожей не столько по природе, сколько от отдалённых последствий.
Но потом детские воспоминания стали приобретать другой оттенок. Не думайте, что дети ничего не замечают. Дети всё видят и всё запоминают, только не могут понять из-за малого багажа знаний. Зато потом… Узбеки очень суровые мужья, Анора — жена родственника, у которой мы гостили, очень сильно удивлялась, как это можно — выражать своё мнение в присутствии мужа или даже спорить с ним! Я тоже, изучая религиозные тексты, не понимала этого, потому что в исламе муж и жена — равноправные партнёры, только обязанности у каждого разные. А свекрови… Те, кто жалуются на своих свекровей, могу уверить — они с узбекскими незнакомы. Вот она шпыняла, бедную Анору, та в её присутствии даже дышать боялась. Я поэтому на руки к ней не шла — зачем обижает свою невестку?
А теперь еду выслеживать колдунов. Наш разведотряд включал Ибрагима, меня и мою шизофрению. Ибрагим — Шерлок Холмс нашего форта, только мусульманин, я, непонятно почему занимающая должность главы охотника, шизофрения — Зверь, с которым мы вынуждены делить одну клетку. Теперь шутки в сторону — поселились мы в посёлке городского типа возле Бухары под видом туристов. Устроившись на месте, мы решили прогуляться по посёлку, не в карьер же с ходу бросаться.
— Ой, дурак! Смотри, что он делает! Скачет как козёл!
Не выношу, когда смеются над сумасшедшими, странными, и вообще не похожими на других людей. Словно смеются надо мной. Я часто болела — рождение раньше срока уж никак не способствует здоровью — поэтому сидела дома и от скуки научилась читать. Ничего удивительного, что я знала слишком много для своего возраста, когда как другие взрослые благополучно сплавляли в детские сады, где сложнее детских стишков им не приходилось учить. Потом частенько лежала в оздоровительных диспансерах и больных ДЦП или синдромом Дауна держали вместе с относительно полноценными детьми, потому что здоровые сюда не попадают. Я дружила с одной девочкой, болевшей ДЦП, и меня с удивлением спрашивали — зачем я с ней общаюсь, если она за столом пускает слюни и с трудом разговаривает? Сначала пыталась быть похожей на всех, но свою природу не переделаешь, поэтому послала всех на кудыкины горы и жила как хотела.
Я быстро разогнала гогочущую ребятню и обратила внимание на поле. Но он не был сумасшедшим! Зачем ему это надо? Когда мы стали расспрашивать хозяйку квартиры про него, она сказала:
— А, сумасшедший Урман? Жалко его, умный человек был, книги на арабском читал, а потом его стукнули по голове — и с тех пор ходит по деревне как неприкаянный, а за ним мальчики бегают, смеются.
— Кто его по голове стукнул? — начиная догадываться, кто к этому причастен.
Хозяйка рассердилась и прогнала нас. Понятно, хоть словом упомянёт милицию — её саму стукнут по голове. Если ещё не по печени и почкам. Поняв, что от неё мы ничего не добьёмся, решили сами пообщаться с сумасшедшим Урманом. Снова бродя по улице, мы наконец-то отыскали блажного. Ходили за ним, ходили, лишь время от времени я шикала на детей, пытавшихся его дразнить. Наконец он пошёл к себе домой. Ибрагим насел на него, пытаясь выяснить, почему он притворяется сумасшедшим. Тот сначала гнул своё, потом рассказал страшную историю уничтожения ислама.
— Вы знаете, что такое тюрьма Жаслык? Летом температура поднимается выше пятидесяти градусов, а зимой отметка на термометре опускается до минус двадцати. Там дуют жесточайшие ветры, а вода солёная и её почти нет. Если ты попал туда, то никогда оттуда не выберешься, потому что срок могут продлевать до бесконечности. Но мало кому удаётся дожить до окончания срока, потому что люди погибают от жесточайших пыток и туберкулёза. Там свидания с родными разрешаются несколько раз в год, да и то их могут запросто запретить их, чтобы не видели, как изуродованы тела заключённых. В тюрьме очень много верующих и учёных, они пытаются придерживаться своей религии, но их заставляют отречься от неё. Надзиратели говорили им: «Откажись от Аллаха. Твой бог теперь только я». Они говорили ребятам, если они не откажутся от своей веры, то их всё равно убьют. И многие шли на мучительную смерть из-за этого. Однажды меня завезли в милицейский участок, избили меня и сказали, что если я не заткнусь — отправят в Жаслык. Можете называть меня трусом, но я не хочу туда. Я притворился сумасшедшим, и меня оставили в покое. Даже того, что мне отбили почки, хватило сполна, а в тюрьме калечат до неузнаваемости.
Рассказ вёлся глухим голосом без каких-либо эмоций, словно Урману было всё равно, что его слушают. Я не заметила, как начала плакать, хотя меня нельзя назвать сентиментальной, слишком много охотников гибнет на борьбе, на каждого не наплачешься. Ибрагим не плакал, но его глаза горели ненавистью.
Возвращаясь, он сказал, что хочет наведаться в милицейский участок.
— Можно, я с тобой пойду?
— Не стоит…это будет слишком ужасно.
* * *
Обычное похмельное утро. Хасанов проснулся с раскалывающейся головой и неохотно открыл глаза. Увидел перед собой какого-то мужчину.
— Ты кто такой? Я же велел никого не пускать! А ты катись отсюда, пока я добрый — видишь, время нерабочее.
— Ты прежде, чем выгонять, посмотри на меня внимательно.
Перед ним сидел парень в кожаном плаще, с бандитской рожей из лихих девяностых, что невольно вспоминалось что-то нехорошее на тему утюга и паяльника, и садисткой улыбкой палача, раскладывающего пыточные инструменты и говорящего трепещущей жертве, что сейчас приступит к лечебным процедурам и будет немного больно.
— Ты кто такой?
— Скажу сразу, это ненастоящая внешность, и моё имя тебе ничего не скажет, но если тебе так охота, зови меня Абраша. Я не случайно выбрал этот образ, знаете ли, настраивает на нужный лад. Ты-то глазоньки не три, это не глюки, это происходит на самом деле.
Хасанов бочком-бочком — и к двери. Дверь была заперта!
— Да-да ключи и пистолет у меня. Кричать тоже бесполезно, но если хочешь — можешь проверить. Только долго не проверяй. Значит так, будешь хорошо себя вести — всё пройдёт культурненько и возможно без вреда для здоровья
Милиционер набросился на него, но в ответ получил мощный удар в печень. Если до этого он считал, что это дурной розыгрыш, то теперь в нелепости отчётливо проявлялись оттенки кошмара.
— Я же тебя предупреждал. Ну ладно раз ты всё-таки изволил сесть, поговорим. Разговор предстоит длительный и серьёзный, я буду задавать вопросы, а ты на них отвечать. Неправильный ответ сурово карается. Неправильным ответом является отказ отвечать на вопрос или ложь. Ложь я сразу вычислю, можешь даже не пытаться.
— Да пошёл ты на …!
На этот раз удар пришёлся в солнечное сплетение. Невыносимая боль, от которой перехватывает дыхание.
— Неправильный ответ. Не надейся впасть в болевой шок и сдохнуть прямо сейчас, я тебе просто не дам этого сделать и не уйду, пока не получу ответы на вопросы, которые меня интересуют. Так что в твоих интересах отвечать правильно. Итак, по чьей инициативе ты проводишь допросы обвиняемых в угрозе конституционному строю?
— По своей!
Кулак летит в нос — жуткий хруст хрупких костей, мент орёт и размазывает кровавую юшку по лицу.
— Больно? — с притворным участием спросил «Абраша», — не всегда коту маслица, бывает, и попоститься приходиться. Но это не всё, что я могу. У тебя появился уникальный шанс попробовать острые ощущения, которые обычно испытывают подозреваемые! Самая известная пытка — это «слоник». Это когда задержанному надевают противогаз, перекрывается доступ воздуха и создаётся удушье до тех пор, пока он не расколется. «Ласточка» — способ пытки, при котором человеку связывают либо сковывают наручниками руки и ноги за спиной, причём руки и ноги между собой тоже сковывают. «Полиграф Полиграфыч» — это берут динамо-машину или старый телефонный аппарат. К различным частям тела прикладывают провода и бьют током. Мне вот что любопытно, ты мусульманин? Отвечай!!! — рявкнул он, занося кулак. Хасанов всхлипнул:
— Да-а-а…
— А брат у тебя есть?
— Е-е-есть, младший.
— Ты бы хотел, чтобы ему как тебе сейчас, ломали нос, отбивали почки, печень?
— Не-е-ет.
— Ты, получается, этим и занимаешься! Мусульмане — братья друг другу, ты не то, что бить — оскорбительные слова о нём не имеешь права! А значит это только одно — или понятия об исламе у тебя неправильные, либо ты кяфир(3)! Ты даже не кяфир — ты муртад(5)…
— Но… я должен зарабатывать деньги! Мне семью кормить надо!
— Ой, бедный-несчастный! Конечно, ты не можешь шабашить на стройках, работать поваром в столовой или хотя бы дворы подметать. Да если бы на свете не осталось другой работы, кроме твоей, я бы сдох с голода, но в жизни бы не поднял руку на мусульманина!
Но страшнее всего для Хасанова оказались не зверские побои. Он видел презрение на лице «Абраши» и внезапно вспомнилось самое горькое событие в его жизни. Его мать Наргиз была набожной женщиной, всегда читала намаз и придерживалась постулатов ислама и терпеливо наставляла своего сына, даже когда он с апломбом заявлял, что Аллаха нет, или утверждал, что человек произошёл от обезьяны. Именно она была против того его поступления в милицейскую школу. Сколько скандалов сотрясали стены юрты, и когда Хасанов всё-таки пошёл учиться на милиционера, Наргиз с презрением сказала:
— Ты мне больше не сын.
— Понимаешь, я буду преступников ловить! Защищать мирных граждан!
— Нет! Ты будешь пытать мусульман. Ты будешь избивать невиновных. Посланник Аллаха, да благословит его Аллах и приветствует, сказал: «Перед Концом света в моей общине появятся мужчины, в руках которых будет плеть, похожая на коровий хвост. Аллах будет гневаться на них, когда они будут выходить из дома утром и возвращаться домой вечером».
Дальше — виляние хвостом перед начальником ради получения лишней косточки, в виде премии или повышения должности, доносы, аресты, выбивания показаний. Вначале совсем кратко были сомнения, правильно ли он поступает, но начальник говорит: «они — враги народа». Постоянные измены жене, взятки. Мама по-прежнему с ним не разговаривает…
— Нечего хныкать! Отвечай!
Не стояло надеяться на сочувствие от «Абраши», да он его не заслужил. И Хасанов отвечал. Он не помнил себя от боли, и не столько телесной, нет. То, что он ощущает — лишь малая толика того, что пришлось пережить заключённым от него…
— Убей меня!
— Совесть проснулась? Нет, не надейся, что так просто отделаешься. Не хочу марать руки о такую падаль, как ты.
* * *
На этот раз, более эффективным оказался разведотряд иудейского форта — им удалось выяснить, что в Узбекистане работает ответвление тайного общества иллюминатов, и ближайшее время они планируют сбор в заброшенном песочном карьере Ферганской долины. Мы решили, что форты встретятся друг с другом непосредственно в день боя, опасаясь возможных проблем с их объединением, чтобы, как сказал Ибрагим «поцапаться не успели». Потом пошло собственно представление главы охотников воинам фортов.
Проблемы возникли с иудейским фортом. Нельзя сказать, что и христианский форт прыгал от радости, но всё-таки перед совместным боем имеет смысл сдерживать свою враждебность. Вообще, зная, как в христианстве и иудаизме относятся к женщине, поверьте, быть мусульманкой. Как, по-вашему, называть, если в утренней молитве мужчина-еврей говорит: «Преклоняюсь перед тобой Всевышний, Правитель мира, что не сделал меня женщиной»? У большинства взгляд даже не уничижительный, а просто удивлённый, словно табуретка решила протестовать против того, то на неё встают с ногами.
— Значит так, вы мне не рады, я вам тоже не рада. И позволю себе напомнить, что приказы командира не обсуждаются, их надо выполнять, даже если они вам не нравятся, даже если кажутся очень нелепыми, потому что участь того, кто не слушается командира, весьма прискорбна, но мало того, от его глупости страдают товарищи.
— Молчи, женщина, твой день восьмого марта! — крикнул какой-то паренёк.
Этого спускать никак нельзя, таковы законы волчьей стаи, проявишь слабость — решат, что ты недостоин быть вожаком. Поэтому я вперила свой взгляд в его глаза:
— Так мне обидеться или сделать вид, что я не слышала этого?
Тот застучал зубами как от озноба. Помню, как тот киллер чуть не рехнулся от ужаса, поэтому я стараюсь не применять этот приём, это слишком сурово по отношению к моим товарищам, с которыми прошла огонь, воду и медные трубы. Но этот наглец прямо-таки нарывался на неприятности.
— Значит, сделать вид. Восьмое марта я не праздную, потому что Клара Цеткин была еврейкой и международный женский день решили учредить на Пурим, который был тогда восьмого марта. И я не руководствуюсь антисемитизмом, просто ut salutas, ita salutaberis.(6)
* * *
Мы выдвинулись в путь. Строго говоря, это был не секретный сбор, а что-то вроде шабаша, где встречаются сектанты и преданные им последователи. Наш план — раствориться в толпе, а потом напасть на них. Это приём не в стиле охотников и являлся чистым самоубийством без руководителя, который направлял бы их действия. Но руководитель теперь был.
Я в национальном узбекском костюме — чапане, шароварах и двойном платке. Двойной потому что один платок завязывается наподобие шапочки, а второй надевают поверх его. Конечно, Узбекистан не такой как прежде, и, увы, невольно вспоминался фильм «Хамза» как женщин в Узбекистане заставляли снимать паранджу и мой злорадный смех, когда этого самого Хамзу, организатора так называемого освобождения женщин, забили камнями до смерти. Но что мешало принять меня за тихую девочку, которую воспитывали в строгости?
Из больших колонок гремела странная переливчатая музыка, которая прерывалась глубоким баритоном, вещавшим странные вещи. Слушать этот голос было приятно, но слова, которые он говорил, внушали трепет своим кощунством. Это вкупе с той вездесущей жарой, как из парильни, от которой хотелось нырнуть в прохладный предбанник, вводило в состояние отупения. Раскалённое солнце жгло даже сквозь одежду, долина заросла лишь скудной травой и люди месили песок ногами. Там и сям стояли торговые ларьки с мороженым, напитками — и какой же это шабаш без огненной воды? — с алкоголем. Многие адепты уже успели нализаться до невменяемого состояния и, рассевшись на песке, распевали песни. Разодетые мужчины и женщины с затуманенными взорами и пьяными улыбками — следами качественной промывки мозгов — разговаривали, щедро рассыпая терминами, отдающими мистикой и вслух восхищались мудростью слов, доносящихся из колонок. Кто сказал, что будет легко? Терпи казак, атаманом будешь.
Охотники смешались с массовкой, я держалась на краю — мне не придётся участвовать в бое, и как мне не зуделось рвануться в самую гущу — я должна просто стоять и наблюдать. Колдуны не должны были знать о секретном оружии охотников.
Когда солнце встало в зените, Ибрагим сказал мне пора. Я закрыла глаза и перестроила восприятие. Люди и предметы исчезли, остались лишь одни поля и, кроме того, я как будто бы взлетела над полем боя. Мысленно отдала приказ всем охотникам развернуть поля и атаковать. Тут же на доселе спокойной местности началось нечто похожее на хаос — колдуны не ожидали одновременного и главное организованного нападения охотников, поэтому они понесли серьёзные потери. Я ничего не слышала и не видела, меня больше волновало пламя полей, и по неизвестному наитию, извечному знанию, по которому люди дышат, даже не зная, как называется процесс, перебрасывала силы, меняла позиции, помогала обходить ловушки.
Колдуны тоже не лыком шиты и поняли, что если они не смогут сломать правильность боя, то они окончательно проиграют. Они организовались и направили удар в одну точку, чтобы сломать оборону. Я и с этим смогла бы справиться, если бы человеческий фактор...
В ответ я решила перебросить группу младших охотников, но они отказались выполнять мой приказ. Когда я всё-таки и заставила их слушаться меня, было уже поздно — они не успели подготовиться к защите и их просто уничтожили. Тут же оборона рухнула как куриная скорлупа от неосторожного удара, и единственное решение, чтобы не увеличить число жертв — отступить. Тогда я, наконец, вернулась в реальность и увидела, что та группа младших охотников — из иудейского форта. Теперь мне стало понятно, в чем дело — они мне не доверяли и решили, что я их специально посылаю на смерть.
— Это ты! Ты погубила их! — на меня тут же набросились их товарищи.
И конечно никто не вспомнил, что мы до этого успешно вели бой и были близки к победе, и получается, те младшие охотники не безвинные жертвы моего произвола, а трусы, которые не только не только погибли сами, но и поставили под удар своих товарищей. И не они должны на меня бросаться, а сами опускать глаза, стыдясь за них.
— Я не собираюсь перед вами оправдываться. Если бы они не стали артачиться, когда им отдали приказ, они не погибли бы столь глупой смертью, а нам бы не пришлось бегать по катакомбам.
Нам попалась развилка, я впустила вперёд разведчика. В среднем проходе был тупик, остальные свободны. И почему-то не хотелось идти направо. Зверь зарычал, не пуская меня.
— Идём налево!
— Почему налево-то? Там проход частично завален! — возразили мне.
Если у меня столько проблем с одним фортом, то, каково было пророку Мусе с целым народом? Неблагодарный, не проявляющий терпения к трудностям, очень любящий мирские блага и с упорством, достойного применения в усердии на пути Аллаха, сбивающийся с прямого пути. Кем же нужно быть, воочию увидев, как разверзается Красное море требовать у пророка сделать идола? Каким же надо быть неблагодарным, после того как Аллах избавил их от гнёта Фараона, накормил манной небесной и перепелами, передал им богатства египтян, постоянно проявлять непокорность по отношении к Нему? Если я возвожу навет — пускай прочтут Тору и хорошенько поразмыслят.
— Я глава охотников или ты? Сказала налево — значит налево!
— Дома будешь у себя мужем командовать!
Собака лает только тогда, когда хозяин разрешает ей это. Нередко младшие охотники из христианского форта пытались проявить недружелюбие, но им хватало строгих взглядов старших товарищей, чтобы они успокоились, И сей цирк с правым и левым проходом — это было не просто попустительство старших охотников-евреев, это акция против меня, чтобы я выставила себя истеричной девчонкой, которая не имеет права быть главой охотников.
Только нашли время играть в политические игры! Я прямо ощущала, как шуршат песчинки в песочных часах, отмеряющих время, данное на отступление, что песка в них практически не осталось. Ещё не слышала шум шагов, не чувствовала, как дрожит земля под ногами, но знала, что колдуны уже близко...
— Бунт значит, — сказала я, нехорошо прищурившись, — хорошо. Можете идти хоть направо, хоть налево, хоть в задницу. Но если вы попадёте в беду — не рассчитывайте на мою помощь. Все остальные идут налево.
— Я подтверждаю приказ Рахимы, — вышел вперёд ребе Аарон, — те, кто не с нами — могут идти, куда захотят, но потом им придётся прийти в синагогу на обстоятельный разговор. Устроили тут! Если прикажут «Иди в атаку» — значит пошёл в атаку, если прикажут «Умри» — значит должен пойти и умереть, а не спрашивать: «Почему я должен, слушаться мелкого писклявого жирдяя, который пороху не нюхал!»
Иудейский форт поредел, что нас не слишком нас огорчило. По опыту лучше иметь десять средненьких, но слаженно работающих охотников, чем сотню профессионалов-одиночек. Было трудно лезть через камни — среди нас были раненые.
— Если не секрет, то кто был мелким писклявым жирдяем?
— Я, — усмехнулся раввин, — был типичным отличником — пухлый неуклюжий маменькин сынок. Никто меня не воспринимал всерьёз. И вдруг меня назначили главой форта! Мелкий писклявый жирдяй — это ещё самое вежливое, что я о себе слышал. Под конец я рыдал у ребе Исаака, умоляя снять меня с этой должности.
— И он снял?
— Не снял, да ещё пригрозил, что прикончит меня, если я откажусь. Суровый был мужик, я так и не понял, чем я так ему приглянулся. Но пришлось, стиснув зубы, завоёвывать авторитет. Я поэтому переживал за тебя, что тебе пришлось стать главой охотников.
Мы были уже близки к выходу, когда услышали пронзительный крик:
— Засада!!!
Я спешно просмотрела пространство, выход перед нами был вполне безопасен, зато правый проход заканчивался тупиком. Теперь стал понятен коварный план колдунов — они завалили левый проход, но не полностью, в расчёте на то, что уставшее войско не захочет лезть через булыжники и пойдёт направо, а потом их просто-напросто нагнать и добить в тупике, потому что замкнутое пространство очень невыгодное место для обороны. Я слышала крики о помощи, но прикинула, что пока побежим обратно к развилке, перелезем через камни, пойдём направо — их к тому времени успеют перебить, а мы сами окажемся в ловушке. Надо было мамочку слушаться, мама ничего плохого не посоветует.
— Мы что их бросим?
В иудейском форте было готово подняться возмущение:
— Кто хочет организовать спасательную операцию — вперёд и с песней. Остальные, надеюсь, сообразят, что мой отказ обоснован не на личной приязни-неприязни.
Евреи приуныли — они вовсе не были глупыми и прекрасно понимали, чем для них может обернуться непослушание. Да что там понимали — имели перед глазами наглядный пример.
* * *
— Человека убили!!!
Посреди деревенской улицы валялся труп мужчины средних лет. Оставалось только удивляться наглости и неуловимости неизвестного, кто умудрился оставить тело таким образом, что никто этого не заметил. Хотя если речь идёт о колдунах, ничему удивляться не будешь. И точно — на груди ножом была вырезана надпись: «Готовьтесь к смерти. Ждём вас на том же месте». Не приходилось сомневаться, для кого это послание
— Им не чужды театральные жесты, — неприязненно отметил ребе Аарон.
— Что будем делать? — спросил отец Александр.
— Сражаться, — мрачно ответила я, — только не удастся удрать через катакомбы как в прошлый раз. Я очень надеюсь, что на это раз иудейский форт не подведёт нас, — посмотрела в глаза раввину, — Ибрагим, как ты думаешь, что будут делать колдуны?
— Думаю, постараются смять нас числом, — подумав, произнёс он, — в армии для успешной атаки нужно преимущество сил один к трём.
— Значит, мне тоже придётся вступить в бой, — ответила я, — Это будет славная охота, хотя для многих она будет последней
* * *
Истинный эмир — это не тот, то прячется за спинами своих солдат, а тот, кто идёт впереди армии, первым встречая врага, поэтому огромное войско колдунов не испугало меня, напротив, подзадорило меня. Я выбежала вперёд, убивая каждого колдуна, который встречался на моем пути, тратя на каждого несколько секунд.
Это было сильное и будоражащее чувства ощущение — сражаться во всю силу, не замечая усталости и получаемых ран. Я чувствовала себя как гонщик, разогнавший болид на максимальную скорость. И пускай я могла разбиться на смерть, но у меня сломались внутренние тормоза, и я не испытывала какого-либо страха, наоборот мысль о возможной гибели придавала мне лихости. Был случай, когда у папы кончился бензин, и нам пришлось толкать автомобиль до заправки. Фактически, машину я толкала одна, потому что брат был слишком маленький, а о сестре и говорить не приходилось. Но тогда я испытывала азарт, смешанный со злостью — я девочка-подросток, смогла не только сдвинуть тяжёлый автомобиль, но и разогнать его так, что я шла за ним быстрым шагом. И пусть на следующий день у меня болели почки, но я смогла это сделать. Испуганно зарычал Зверь — а трусом он не был, вовсе нет. Во мне натянулась струна, которая была готова вот-вот порваться
Я почувствовала жгучую боль в груди. Краем уха, услышав сухой хлопок, я поняла, что кто-то выстрелил мне в спину. Я не думала, что в моём войске найдётся предатель, и хотела повернуться, чтобы посмотреть тому в глаза, но только почувствовала себя так, словно из моего тела вынули все кости, и оно стало подобным бесформенному студню, из которого состоят медузы. Зачем это тело, этот тяжёлый скафандр из мяса и костей, который хотелось отбросить как тяжкий груз и воспарить вверх, но оно держало крепко. Понятия не имею, как я не упала сразу, но кто-то успел подхватить меня и оттащить с поля боя. Тут же крики, полные ненависти: «Не смей её трогать!!!» Но мне уже стало всё равно.
* * *
Пробуждение было тяжким — никогда в жизни не потребляла алкоголь и не собираюсь, но вот представить ощущения какие испытывает алкоголик после тяжкого похмелья, теперь могла. Болела голова, всё тело ныло, словно меня долго и старательно били, хотелось застрелиться, лишь бы не двигаться, не вставать. Но у меня не было привычки, когда что-то болит, кому-то жаловаться, поэтому я могла пролежать так целую вечность, когда оказалось, что рядом был Ибрагим, который следил за моим состоянием. Он что-то проделал с моим полем, боль исчезла, но не полностью — болела грудная клетка в месте выстрела и всё ещё оставалась слабость. Заращение ран требовало энергии поля, которого сейчас было очень мало. Помню, как на следующий день после самого первого сражения в моей жизни, я пошла в деканат писать заявление об академическом отпуске, а ещё на следующий — убила колдуна. Глеб тогда ругался как сапожник, потому что у меня вся рубашка была в крови — открылись раны от осколков гранаты. Но лежать и ждать когда заживут раны, было для меня невыносимо.
— Что произошло?
— В тебя выстрелил Аарон, потом куда-то хотел унести, да мои ребята набросились на него. Чуть не убили на месте. Всё молол, что если бы он не выстрелил в тебя, то ты бы умерла и всё такое.
Я сама задумалась, если охотник хочет кого-то убить, то он не промахнётся. Подобный выстрел вряд ли смог бы становить охотника, не то что бы убить — пуля прошла через правое лёгкое. Да и тревожное рычание Зверя не стоило забывать.
— Приведите его, я выслушаю то, что он скажет.
— Но ты ещё не в форме!
— Если он предатель, то стоит разобраться с ним как можно скорее, а если он невиновен — то снять с него все обвинения
Привели связанного Аарона, подгоняя его довольно болезненными тычками, которые он стоически терпел. Ибрагим приподнял меня, усадив меня в полусидящем положении. Было что-то трагикомическое — эмир, который от слабости не мог даже, должен был решить его судьбу.
— Зачем ты сделал это, Аарон?
Он ответил мне, смотря мне прямо в глаза:
— Потому что на моей памяти так погибло несколько охотников — они, сражаясь на пределах собственных возможностей, умирали от истощения поля.
— Ты несёшь полную чушь! Как можно не суметь остановиться, если ты дошёл до предела? Ты просто хотел убить её!
— Замолчи, Рашид! Я действительно ощущала, что если я так дальше буду сражаться, то свалюсь с разрывом сердца, но не могла остановиться. Ты ведь для этого выстрелил в меня, Аарон?
— Да. Я неопасно ранил тебя, чтобы боль вынудила тебя остановиться.
— Хорошо. Освободите его.
— Но…
— Я сказала освободить его. Поверьте, пусть со стороны выглядит ужасно то, что я лежу с дыркой в груди, но могло быть намного и намного хуже. Аарон принял единственное правильное решение
Когда все покинули помещения, я спросила:
— Мы победили?
— Да. Мы переловили всех колдунов, — я замолчала, обдумывая одну мысль.
— Ибрагим, когда я смогу пойти к президенту?
— Тебе нельзя пользоваться своим полем. Но пойти можешь хоть завтра.
— Куй железо пока горячо. Пока другая секта не вышла с ним на связь, мы должны намекнуть, что с нами не стоит связываться.
* * *
Президент Узбекистана читал доклад председателя СНБ. Ему несколько дней подряд снился дурной сон, как белая волчица с голубыми глазами нападает на него, чтобы порвать ему глотку, но каждый раз на самом страшном месте он просыпался в холодном поту. Вести от председателя тоже нельзя назвать хорошими — что-то происходило, но он не мог понять, что. Чего стоил загадочный случай, когда неизвестный умудрился проникнуть в участок, избить милиционера до полусмерти, а потом спокойно уйти? И избитый наотрез отказывался говорить, кто это был. Но неужели это они? Но он же выполнял все их договорённости!
— У нас ЧП! Кто-то вырубил электричество во всём здании!
— Это что за безобразие! Я президент или бабулька в старом доме, где постоянно вылетают пробки?! Почему вы не можете организовать нормальную работу?
Президент ещё не успел закончить чихвостить начальника хозяйственной части, как двери кабинета широко распахнулись, впуская девушку с бледным, суровым лицом в голубом платке и шедшего рядом с ней мужчину.
— Я же сказал никого не пускать! Как вы посмели зайти без моего приглашения? Выпроводить их немедленно!
— Хорош правитель, правда? — в голосе неизвестной слышалось глубокое презрение, — халиф Умар ибн Хаттаб запрещал своим наместникам ставить деревянные двери, а тут не то, что к президенту — к знатному чинуше запросто так не подойдёшь. Прежде чем выпроваживать, ты сначала задай такой вопрос — как мы вообще здесь оказались?
У девушки были жуткие холодные глаза существа прилетевшего с другой планеты. Она была в сильном гневе, но её гнев был подобен ледяным порывам метели, застрянешь посреди неё — замёрзнешь насмерть. Охранники немедленно подошли к ним. Девушка даже плечом не повела.
— Займись ими, — приказала она мужчине. Тот проделал какие-то манипуляции, и верные церберы упали без сознания. Та выступила вперёд. Президента затрясло от её взгляда — его обуял нечеловеческий, иррациональный ужас. Ибрагим только поморщился — у всемогущего правителя Узбекистана руки тряслись как у алкоголика с похмелья, из горла вырывались нечленораздельные звуки, а больше всего ему хотелось отвести взгляд от страшных глаз, но он физически не этого сделать.
— Ты надеялся, что твоя воины, деньги и положение защитят тебя от предопределения Аллаха? Но вот я сейчас могу сделать с тобой всё что захочу. Я могу убить тебя прямо сейчас. Я могу сделать так, чтобы ты всю оставшуюся жизнь испытывал невыносимую боль и тебе бы не помогли никакие обезболивающие. Но я не стану делать ни того, ни другого, дабы не облегчать тебе участь в последующей жизни. Но я могу сделать так, чтобы твоя совесть ежечасно, ежеминутно напоминала тебе обо всех твоих преступлениях, и ты не сможешь заглушить её голос. Ты будешь мечтать сойти с ума, но не тебе не будет этого дано.
— Что... что ты от меня хочешь? — прохрипел президент.
Рахима ненавидела в тот момент так сильно, что она, не задумываясь, достала свой верный пистолет. Лицо исказилось в ужасной гримасе и больше всего напоминало звериный оскал, а темно-синие глаза были холодны как горный лёд. Президент заскулил от ужаса, увидев её сходство с волчицей из кошмарных снов. Девушку трясло от ярости, но пистолет был твёрдо направлен в лоб.
— Что я хочу? — слова произносились с запозданием, словно ей было трудно разговаривать на человеческом языке, — твоей смерти. Я хочу скорее отправить тебя к пытке могилы, когда она сожмётся так, что рёбра войдут друг в друга, когда она заполнится огнём, змеями и скорпионами…
— Не убивай его! — закричал Ибрагим, в ответ его смерили таким взглядом, что он безвольно шарахнулся в угол.
Но происходило нечто странное — Рахима, до этого неотрывно смотревшая на президента, вдруг обратила взгляд к стене.
— Нет, я убью его! Нет…
Проходила минута за минутой, но Рахима так и не выстрелила, более того, рука, державшая пистолет, стала подрагивать, словно девушка боролась с собой. Президент поседел именно в этот момент, когда решалось — убьёт, не убьёт. Но она, наконец, опустила пистолет:
— Я требую, чтобы ты прекратил преследования учёных, если они будут искать спасение в России. Иначе я не пожалею сил и времени, чтобы устроить тебе подобие Ада при жизни, а сам Джаханнам(7) покажет тебе Аллах, но только заглянешь ли в него или будешь гореть в обжигающем огне — зависит только от тебя. И да, можешь не пытаться натравить на нас колдунов, им сейчас точно не до тебя.
Когда в Рахиме не осталось ничего сверхъестественного, она выглядела лишь донельзя уставшим человеком. Недавнее представление отняло у неё много сил и не только и не столько душевных.
— Почему ты не выстрелила? — спросил Ибрагим
— Не скажу, — ответила она, — считай, нашлись весомые аргументы не убивать его.
Ибрагим не мог найти объяснения многим вещам — тетрадь со странным сном колдуна про ледяной и огненный меч. Уникальная интуиция, чутьё на опасность, невероятное даже для охотников на колдунов. И да, когда она гневалась, в ней проявлялось что-то волчье. Но если раньше она напоминала переярка, волка-подростка, то теперь это был матёрый вожак, которому подчиняется вся его стая. И отсутствующий взгляд в стену, непонятные слова «Нет, я убью его!», словно она спорила с невидимым собеседником, который, в конце концов, убедил её.
1) Иджтихад — старание, усердие. В шариате труд, усердие в вынесении правовых предписаний и решение различных религиозных проблем или вопросов на основании аятов Корана, хадисов, кыяса и иджмы. Учёный, который занимается иджтихадом, называется муджтахидом. Он должен иметь обширные познания и отвечать определённым нравственным критериям, принятым в религии
2) Мункар и Накир — ангелы могилы, которые являются к умершему человеку непосредственно после смерти, и начинают с ним первые расспросы относительно его веры и деяний в земной жизни
3) Тандыр — печь-жаровня, мангал особого вида для приготовления пищи у народов Азии
4) Тандыр — печь-жаровня, мангал особого вида для приготовления пищи у народов Азии
5) Отступник
6) Каков привет таков и ответ. (Перевод с латыни)
7) Ад
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Популярное
VKontakte
WhatsApp
Telegram
Отключить рекламу