Врач Дамира. Ястреб в гнезде певчих птиц (джен)

— Я собираюсь разгласить тайну — сказала он негромко, но, чётко глядя в видеокамеру, и набрала номер Асель Закировой.

Стоило прозвучать шести гудкам, как сейчас окном появилась знакомая машина.

— Как пунктуально.

— Ты собралась брать на дешёвый шантаж?! — бородач был явно зол. Если что и удерживало от активных действий, то только то, что события происходили посреди людного места.

— Дёшево, но зато эффективно.

— Что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты меня отвёл к своему начальнику. Не знаю, как называется ваша организация, но я хочу поговорить с начальником.

— А не слишком много ты хочешь?

— Ну, судя по всему, с какой тщательностью вы сохраняет тайну моего происхождения на свет — моя просьба вполне адекватна. Может проще пояснить ситуацию, чем постоянно трястись, как бы я не проговорилась ненароком, а?

Бородач сопел как бык на корриде, но потом произошло чудо — он написал сообщение.

— Шеф разрешил. Поехали.

Дамире стало интересно, как они сохраняются сохранять тайну расположения штаба. Все оказалось довольно просто — водитель надел какие-то очки и стекла вмиг утратили прозрачность, став серебристыми, как зеркало. За счёт плавности хода создавалось впечатление, что автомобиль всё время шёл по прямой. Неизвестно, сколько времени прошло, когда они таки приехали в нужное место. Люди, позионировавшие себя как секретные агенты по внешнему виду ничем не отличались от «белых воротников» — одеты по дресс-коду, сидели за компьютерами и совершенно ничему не удивлялись. В том числе и нежданному посетителю.

— Шеф вас ждёт, — и подтолкнул к кабинету. Дамира злобно зашипела, поняв, что грубость была намеренной — бородач прекрасно умел соизмерять силу.

Девушка взглянула на таинственного шефа. Внешность его была примечательна — рыжий, энергичный, очень подвижный.

— Проясняю ситуацию — ваши родители не знают, что вы приёмная дочь.

— Вы хоть понимаете, как абсурдно это звучит? С точки зрения биологии, медицины, здравого смысла вообще?! Как можно родить — и не знать, что родила? А?!

— Эта информация требуется доступ пятой степени.

— Да хоть сто пятнадцатой!

Агент печально посмотрел на разъярённого врача.

— А вы точно хотите это знать? Может лучше стереть память?

— И при первом же сканировании памяти это всплывёт. Или опять возникнет ситуация, где понадобится генетическое обследование. Нет, так не пойдёт.

— Резон есть, — согласился агент, — иногда действительно лучше не стирать определённые воспоминания. Но вы понимаете, что доступ пятой степени требует определённых обязательств?

— Между прочим, я работаю с врачебной тайной!

— И, тем не менее, вы можете упомянуть в разговоре или на научной конференции, что у вас был такой-то клинический случай, не называя имён. И вред от разглашения медицинской тайны не сопоставим с вредом разглашения тайны государственной.

Эмир привстал:

— Государственная тайна — её нельзя рассказывать ни близким, ни друзьям, даже в виде смешного анекдота и то её нельзя упомянуть. Потому что твоего воображения не хватит, чтобы представить последствия, если эта информация попадёт не в те руки.

— И какая тайна может быть в том, что я приёмная, а не родная дочь?!

— Да? Представь себе и это может быть тайной. Сведения могут быть сколь угодно странными или даже абсурдными, но отношение к ним должно быть столь серьёзным, как к чертежу секретного оружия. Потому что они нелепые только на первый взгляд.

— Так что нужно сделать, чтобы получить доступ?

— Завербоваться.

— Что?

— Стать секретным агентом. Конечно, никто не обяжет тебя втираться в доверие к иностранному правительству — уровень подготовки не тот, откровенно говоря. Но это налагает определённые ограничения.

— К примеру?

— Можешь забыть о слове приватность. Вообще. Нет, никто не будет подглядывать за тобой в душе, но все твои сообщения будут читаться, все звонки прослушиваться. Когда с папой-мамой обсуждаешь способы приготовления варенья, это ещё ничего, а представь себе, что захочешь поговорить с мужем, в какой позе ты собираешься заняться сексом.

Дамира лишь хмыкнула, дав понять, что таким способом её нельзя поддеть. Всё-таки медицина — не для нежных и трепетных.

— Замуж ты будешь выходить не только с одобрения родителей, но и одобрения нашей организации. Если твой жених окажется кротом — замуж ты за него не выйдешь никогда и ни при каких обстоятельствах. И да, за твоими близкими будет вестись слежка — исключительно из благих намерений, чтобы никто не мог взять их в заложники и шантажировать тебя. И всё ради чего?

— Вы уже вмешались в жизнь моей семьи. Я не собираюсь пассивно наблюдать, как с моими родными, что хотят то и воротят.

— Не пожалейте о своём решении.

* * *

На место уволенной Гасановой взяли доктора Марьям Валиуллову. Кроме того, что она являлась хорошим специалистом, Марьям была трижды разведена.

— Когда я в первый раз вышла замуж, — со смехом рассказывала Марьям, — это была просто неземная любовь. Только, увы, мы простые люди, которые пьют и едят. И развелись мы из-за бытовухи.

— Какой ещё бытовухи, Марьям Маратовна?

— Не умею я готовить, — со смехом сказала женщина, — не знаю, сглазил, кто меня или рождённый ползать — летать не может. У меня уникальный талант даже самые простые блюда делать несъедобными. Притом я все делаю по рецепту. Надо мной родные бились-бились, а потом махнули рукой и сказали, чтобы я и на пушечный выстрел не подходила к плите. Вроде как всё шло хорошо — просто я договорилась с одним кафе, чтобы готовили еду, и приносила её домой. Так что от моих кулинарных шедевров ещё никто не пострадал. Но свекровь начала моему мужу капать на мозги, что это за бардак такой, жена не готовит, а деньги поварам отдаёт! Непорядок! Это же такой исраф!⁽¹⁾ И бесполезно ей было говорить, что мы хорошо зарабатывали и могли себе это позволить. Да и на готовку уходило непозволительно много времени. Делать нечего — встала я за плиту. Но неспроста я начала свой рассказ с того, что заставлять меня готовить — только продукты переводить. Вот тогда муж, даже будучи голодным как зверь, не мог проглотить то, что выходило из моих рук и в конечном итоге, вся еда уходила в мусорное ведро. Скандал за скандалом — и развод.

— А что со вторым браком? Тоже из-за готовки?

— Нет, развелись не из-за этого. Я сразу сказала, что готовить не буду даже под угрозой расстрела. Вроде как этот вопрос уладили. Но второй муж был прилипчивый, как банный лист. Поначалу все мне завидовали — на работу привозил и с работы же увозил, в магазины со мной ходил, а них мужья козлы такие, то устали, то им некогда, то просто не хотят. Правда завидовать мне быстро перестали, когда он прибегал в приёмный покой и закатывал скандал, стоило мне задержаться. Ну, сами знаете, за десять минут до окончания рабочего дня привезут больного — и всё, пока его не осмотришь, не оформишь, лечение не распишешь, то никуда не пойдёшь. Но он оказался жутким ревнивцем, я даже задумываться начала — не психиатрия ли? Уже мозоль на языке отрастила, пока объясняла, что у врача в принципе не может быть нормированного рабочего дня как на заводе, как звонок прозвенел — сразу домой. Потом в КПК стал лазить, и каждый раз устраивал истерику, стоило лицу мужского пола написать мне. Затем он потребовал уволиться с работы, потому что я наверняка с пациентами шуры-муры кручу. Я уж не выдержала, да конечно, больные в основном все старики и старухи с дряблой морщинистой кожей, обвисшими животами, эротично, прям не могу! Дорогой, ты уж и в туалет вместе со мной ходить собрался, лишь бы я, гулящая такая, не изменила тебе? Без справки от психиатра даже разговаривать не собираюсь. Он к психиатру идти отказался категорически и продолжил меня донимать. Пришлось даже звонить в полицию. Я уж было думала написать заявление о преследовании, но к счастью, после одного разговора с полицией, он отвял. Может и не псих, но я не горю желанием это проверять…

— Драйзер, больному плохо! — вбежала санитарка.

Дамира схватила кибермедик и помчалась в палату. Пациента уже окружили медсестры.

— Что с ним?

— Без сознания, пульс не определяется, давление на нуле. Уже ввели адреналин.

Дамира включила кибермедик. На ЭКГ — фибрилляция желудочков.

— Отойти от кровати! Разряд!

Тело больного выгнулось в судороге. На ЭКГ появились несколько зубцов и тут же пропали.

— Разряд!

События повторились с ужасающей точностью.

— Разряд!

Кибермедик выдал прямую.

— Проведи ИВЛ! начинаю реанимацию!

Дамира стала нажимать на грудную клетку.

— Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, раз, два, три, четыре...

— Дамира, хватит, он уже мёртв, — Богатов оттащил её от тела больного.

— Что?

— Ничего уже не поделаешь. Пошли, — заведующий тянул её за руку. Приведя в ординаторскую, он усадил её на стул.

Дамира закрыла руками лицо.

— Драйзер, мы не можем всем помочь, — обратилась Валиуллова.

Врач подняла лицо. Глаза были сухи, но красны от расширенных сосудов.

— Да не в этом дело. У меня больные и раньше умирали. Мне конец.

— Почему?

— Потому что я не поместила его в реанимацию, посчитав его стабильным. Теперь на комиссии могут счесть, что я недооценила тяжесть состояния больного. Ты понимаешь, чем мне это грозит?

— Если смерть признают потенциально предотвратимой...

— Меня лишат лицензии. Это какая-то подстава! Он не должен был умереть! Не должен! Я обычно такое чувствую и сразу направляю в реанимацию!

— Драйзер, давай я осмотрю твоих больных, — предложила Марьям.

— Благодарю, но не надо. Я в состоянии держать себя в руках.

Главврач вызвал к себе в кабинет:

— По вашему происшествию будет проходить расследование. На время выяснения всех обстоятельств вы будете отстранены от работы.

— Как скажете.

На душе было так скверно, словно полк солдат прошёл там, натоптав грязными сапожищами. Нечего и говорить, что доктор Драйзер не желала никого видеть и слышать. Придя домой, она швырнула сумку на пол и кое-как запихала в себя пару бутербродов, совершенно не чувствуя их вкус. Зазвонил телефон.

— Дамира, муж ушёл от Медины...

— Поздравляю! А я тут причём? — огрызнулась девушка.

— Она плачет... ей плохо.

— Как же вы меня задрали со своими проблемами!!! Господи, горе-то, какое — муж ушёл! Всё, остаётся только намылить верёвку и повеситься на ней! Она уже большая девочка, почему с ней надо нянчиться как с маленькой! Плохо — пусть тогда обратится к психиатру!

* * *

То мучительное чувство, когда ковыряется надежда, что всё обойдётся, хотя разум и интуиция говорят, что нет, не обойдётся. Дамира на ватных ногах поднялась в кабинет главврача.

— Дамира Драйзер... Вы лишены лицензии.

Девушка не вздрогнула. Главврач продолжал перебирать документы, не смотря в лицо.

— Я думал, что вы хороший специалист... Я никогда не был так разочарован. Документы заберёте в отделе кадров. Свободны.

Тагиров оценил мужество бывшего врача — та не заплакала, даже не изменилась в лице, лишь коротко кивнула, мол, я вас поняла. Затем развернулась и с каменной спиной вышла из кабинета, тихо прикрыв дверь.

«Пойти что ль, с балкона прыгнуть? Нет, родители будут плакать. Я должна жить. Хотя отныне в моей жизни нет смысла». Ей было так плохо, что даже заплакать не удавалось.

Дамира шла по коридору и изо всех сил врезала кулаком по стене.

— Что у тебя с рукой? — спросила вышедшая ей на встречу доктор Валиуллова.

— В смысле? — Дамира скосила глаза и увидела, что с разбитых костяшек капает кровь, а на стене кровавый след. Она подняла руку и облизала её. Марьям чуть не вскрикнула от ужаса — у бывшей коллеги был мёртвый взгляд. Не убитый, а именно мёртвый, как у трупов в патанатомии.

— Ну, это... Давай руку перевяжем.

— Не... Не надо. Хуже уже не станет. Я, пожалуй, обойдусь без прощальных церемоний.

— А вещи...?

— Они мне больше не понадобятся. Можете взять их в подарок... или выбросить.

— Дамира, только не вздумай остаться в одиночестве!

В груди разгорелась жгучая обида, словно Дамира вдохнула в себя горчичный газ. Она ненавидела себя, тех людей, которых не могла назвать своими родителями, за то, что они породили её на свет, свою несчастную судьбу, медицину, больных, врачей, комиссию и в конце концов, она ненавидела Бога за то, что Он сотворил её и заставил так жестоко страдать.

От её внутреннего напряжения казалось, что воздух вокруг неё воспламенится. Сзади лопнуло стекло, пролившись на землю градом серебристых осколков.

«Перепад температур? Или неправильный монтаж? А хотя какая к шайтану разница».

Ей захотелось сотворить что-то плохое, ужасное назло всем. Плюнуть всем в лицо, врезать пощёчину.

«А пойду, напьюсь с горя!», — Дамира направилась к вокзалу, чтобы купить билет за границу.

* * *

— Вы можете посоветовать что-нибудь для лечения душевных ран?

— Я советую вам виски с содовой.

— Хорошо. И ужин какой-нибудь плотный. И закуску.

Дамира ранее решила, что официант — слуга сатаны, который искушает слабых людей. Сейчас она поняла, что это человек, просто делающий свою работу.

Официант принёс жульен, канапе и требуемый напиток. Он отметил, что хоть и не было опыта в распитии алкоголя, все-таки она поступала по науке. Сначала хорошо поела, механически жуя пищу, не чувствуя её вкуса. Хотя еду подавали хорошую, но она явно не стремилась оценить по достоинству мастерство повара. Потом стала методично наливать, морщась от каждой порции виски и хорошенько закусывая каждую дозу спиртного. Потому не окосела сразу, хоть и выпила прилично. В голове зашумело, тело стало ватным и непослушным. Жгучая обида превратилась в тупую боль.

— Ах ты пьянь малолетняя! — сказал Аляутдин.

— Не такая я уж и малол-е-етняя! — фирменный вокализ, присущий всем пьяным или отходящим от наркоза сопровождал речь, — мне уже под тридцатник.

И тут фраза про возраст что-то ей напомнила.

— Да, мне под сраку лет, а я никто и звать меня никак! Меня лишили лицензии! Это даже хуже, чем увольнение по статье! Потому что даже в этом случае можно найти работу! А без лицензии ни в одну паршивую больницу не возьмут!

— Что ж, твоё горе понять не трудно. Это было делом всей твоей жизни, ради него ты училась в школе на одни пятёрки, ночей не досыпала, лишний раз в кино не ходила — и тут такой крах. Только непонятно — а чего это ты вдруг решила напиться в гордом одиночестве? Неужели тебе не с кем поделиться?

— Поделиться? Смеёшься что ли? И кому? Родителям? Так для них это не горе! Для них это радость! — она со злости ударила по столу, что посуда подпрыгнула. К счастью ничего не разбилось, но вилка с печальным звоном упала на пол. Дамира задумчиво посмотрела на неё, но поднимать не стала, — Ну и хвала Аллаху, что лицензии лишили, так бы и померла старой девой на этой проклятой работе! А теперь никуда не денется — влюбится и женится. Тьфу, выйдет замуж и нарожает спиногрызов!

— Лучше уж одиночество, чем такое «сочувствие». Неужели нельзя оспорить решение?

— Чисто теоретически — можно. Вот только от «теоретически» до «фактически» сто лет езды на хромой черепахе. Ты пробовал когда-нибудь судиться? Мне уже тошно. И конечно то, что я не признаю своей вины и пытаюсь оспорить решение вполне естественно. Каждый преступник считает, что его посадили в тюрьму незаслуженно.

— Официант, счёт!

— Я никуда не собираюсь!

Официант вовсе не спешил приносить счёт.

— Боишься, что воспользуюсь её положением? Да ничего такого я делать не собираюсь, только искупать под ледяным душем, чтобы быстрее протрезвела, и спать уложить.

— Не хочу ледяной душ!

— А не надо было напиваться! Пьянством проблему не решишь, пьянством можно только похмелье заработать.

* * *

Они познакомились при следующих обстоятельствах.

Девушка держала в одной руке ручку, в другой блокнот с плотной обложкой. Выглядело это нелепо, но Аль подумал, что это неплохо — блокнот может служить защитой от ножа, да и по виску садануть мало не покажется. А ручкой можно и вовсе убить, если знать, куда бить. Девушка не кричала и смотрела очень грозно, хотя парень мог биться об заклад — ей было очень страшно.

Он решил вмешаться. От неожиданной подмоги хулиганы растерялись. Что ещё показалось необычным — так это безжалостность, с которой она целилась по болевым точкам. Обычному человеку очень трудно заставить себя ударить.

— Сматываемся!

Девушка силилась отдышаться, смотря на нежданного спасителя. Аль не знал, что делать дальше.

— Всё в порядке?

— Да... всё в порядке..., — и тут же вцепилась в одежду и заплакала. Парень только вздохнул — когда уже всё закончилось, она осознала, какой опасности подвергалась.

— Ну что ты, будет тебе, — он неуклюже пытался утешить. Девушка подняла глаза и посмотрела в лицо.

— Ты меня проводишь, — сказала она неожиданно решительно.

— А ты медик?

— Да, я прохожу ординатуру. А что?

— Просто ты с такой злостью целилась в глаза тому хулигану. Так только медики да мясники дерутся.

— Я забыла сказать... спасибо, — и крепко обняла.

— Откуда ты?

— Из Дар-ул-Исламии.

— Странно, а что ты здесь делаешь?

— Не все специальности прошли аккредитацию, а мне хотелось на неврологию... И я перессорилась со всей родней.

— Да, печально...

— Почему печально? Другая страна, новые впечатления, новые друзья.

— А потом что?

— Что-что обратно поеду ин шэ Аллах.

— Ты не хочешь остаться здесь?

— Начнём с того, что здесь небезопасно, и я в этом наглядно убедилась. Конечно, у нас тоже не советуют гулять ночью, но всё-таки нападение на улице — это нонсенс, а не порядок вещей как здесь.

— Небось, у вас молочные реки с кисельными берегами ещё текут.

— Даже если бы и были бы эти реки, все равно бы жизнь слаще не стала. Не забывай про людей.

* * *

— Ну что, алкашка, проспалась?

— Больше не буду пить. Что-то мне не понравилось. Зачем ты пришёл, Аляутдин?

— Передать задание. Ты же спецагент, если ещё не забыла об этом. А каждый должен работать. В больнице N при таинственных обстоятельствах погиб наш агент. Казалось бы, авария, травмы несовместимые с жизнью, дело закрыто. Но мы стали проверять эту больницу. Огромное количество местных врачей либо уволены по статье, либо лишены лицензии, либо судимы.

— Шикарная больница, что и сказать...

— И ты должна туда устроиться на работу. Учитывая, что тебя лишили лицензии, тебя сразу возьмут.

— Постой, постой... Мне, получается, создали легенду?!

— Да.

— Да вы что там все с ума сошли? Я чуть не наложила на себя руки от горя!? Да я вас...

— Выполнишь задание — твоё дело пересмотрят и вернут лицензию. И даже восстановят на прежнем месте работы, — Аляутдин невозмутимо прервал гневную тираду.

— Боюсь, я уже и не захочу вернуться на прежнее место работы.

— Твоё задание началось. Ты должна пойти на собеседование с главврачом и устроиться на работу. Держи этот КПК, — и пододвинул прибор, — по защищённому каналу будешь писать отчёты о том, что видела и слышала примечательного. Но без самодеятельности — ты не должна вести слежку или пытаться залезть в секретные документы. Просто работай и наблюдай.

— Врачи без лицензии? Но как? Первая проверка — и больницу просто закроют!

— Ты знаешь про особенности медицинского страхования соединённых штатов?

— Basic level — абсолютно для всех граждан, в том числе неработающих, пенсионеров, бомжей. Middle level — для госслужащих, врать не буду, не помню сколько стоит эта страховка...

— Пожалуй, хватит. Знаешь анекдот про базовую страховку?

— Убрать гвоздь из головы стоит тысячу долларов. А по базовой страховке? А по базовой мы можем его загнуть, чтобы не мешал.

— Так вот, клиники, которые работают по Basic level фактически это богадельни для бедных со всеми вытекающими последствиями. Врачи туда не рвутся работать. Так что если придираться ко всем нарушениям, то да больницу надо закрыть. Вот только где потом лечить всех бедняков и бездомных? Поэтому на очень многое закрывают глаза. К тому же сдаётся, туда не просто так берут врачей, которых порядочная клиника и за крыльцо не пустит...

— Потому что они будут держаться за место и молчать о многих вещах.

— Верно.

* * *

Отчёт первый.

Если честно, я очень жутко вымоталась. Я неспроста не хотела идти в экстренное отделение, потому что поступит за раз куча народа — и приходится проводить сортировку, как на войне определять, какому именно больному нужно оказать помощь в первую очередь. Притом каждый считает, что его состояние тяжелее всех и требует внимания к себе. Неудивительно, что то и дело раздавался жуткий мат-перемат. Скоро и я такими темпами начну материться как сапожник, благо есть, у кого учиться сомнительному искусству сквернословия

Так что я сомневаюсь, что от моих отчётов будет какой-то толк. Какое наблюдать — я в туалет сходить не успеваю! Но раз ввязалась в этом дело, то буду выполнять его как могу. Потом не жалуйтесь.

— Всё, баста! Пусть хоть сдыхает кто, а я жрать! — сказал Алессандро, мой куратор.

— Почему?

— Потому что если я не поем, то сам сдохну! А больному дохлый врач не поможет. И ты иди, поешь, а то свалишься.

Мы пошли в каморку. Алессандро закрыл дверь на ключ.

— С них станется ворваться без спроса.

Мы молча жевали, когда в дверь забарабанили.

— Кто там, тля?! — рявкнул коллега

— Тут больному плохо, а вы тут чаи распиваете!

— Ну, я же говорил, — врач сказал мне, а потом крикнул, — он умрёт через пять минут?!

— Что?

— Я спрашиваю, он умрёт через пять минут?

— Нет!

— Вот и всё, значит, я приду через пять минут!

— Я буду жаловаться!

— Напугали ежа голым задом! В эту помойку ни один нормальный врач не пойдёт работать! А раз вы так беспокоитесь за своего родственника, что ж вы не повезли в Принстонскую больницу? Или у него только базовая страховка? Раз так, то добро пожаловать в бесплатную медицину! — и снова мне, — все родственники такие, как платить за лечение, так сразу языки в жопу засовывают.

И мы снова опустились в производственный ад. Скольких больных я осмотрела, сколько документации оформила — уже и не упомнить.

Отчёт второй.

На мой взгляд, произошло только одно событие, которое можно было посчитать странным. В приёмный покой (видимо у того, кто назвал это место покоем особенно чёрный юмор) привезли старика с инсультом. Больной находился в глубоком сопоре, а его правая половина тела была полностью парализована.

— Можно поговорить с вами? — обратился его сын.

Мне он сразу не понравился — у него был цепкий взгляд и вёл он себя подозрительно спокойно, не как обычные родственники, которые начинают стенать и заламывать руки.

Поначалу конечно их жалко, но, когда в сотый раз тебе закатывают истерику, это начинает жутко бесить. Так и хочется спросить, а если дома случится пожар, вы тоже будете носиться по дому и орать «Какой ужас, всё горит!!!» или всё-таки будете пытаться потушить пожар ну или на крайний случай спасаться бегством? Как ни было тяжело, но в первую очередь нужно думать головой, а порыдать в жилетку можно и потом где-нибудь в уголочке.

Сын деловито спросил:

— Могу ли я с вами поговорить о лечении отца.

— Что вы ко мне пристали?! Я врач приёмного покоя, моё дело осмотреть, оформить и оказать первую помощь, если надо, а уж о лечении вы с лечащим врачом разговаривайте!

Увы, работая в приёмнике, очень быстро учишься грубить. Только так ещё можно добиться хоть какой-то вежливости от людей. Когда лебезишь перед ними или просто спокойно разговариваешь, они почему-то начинают на шею садиться.

— Состояние вашего отца очень тяжёлое. Я подниму его в реанимацию.

Отчёт третий.

…Наутро на пятиминутке передали, что тот старик умер. В принципе, его смерть была ожидаемой, уж очень тяжёлый он был…

Отчёт четвёртый.

…Привезли автотравму — юный мотоциклист не справился с управлением.

— ЗЧМТ. Субарахноидальное кровоизлияние, — сказала я и пошла дальше пахать. Приехали мама и отчим мотоциклиста. Мать громко рыдала, а отчим был невозмутим…

Отчёт пятый.

…Мотоциклист скончался…

1) Исраф — чрезмерная трата того, что можно направить на благие дела; один из грехов

Вернуться к тексту