Человек, которого хоронили трижды (джен)

К полудню Минерва Макгонагалл успела трижды перечитать записку отца, дважды проверить её под заклинанием выявления чар и один раз едва не отправить сову в Шотландию с требованием немедленно вскрыть семейный склеп. Последнее она всё-таки не сделала: в записке не было ни адреса, ни объяснения, а главное, она начинала подозревать, что обычные способы проверки здесь не сработают. Бумага была старой, чернила выцвели, почерк принадлежал отцу, но магия, которой лист оказался пропитан, не походила ни на одно из известных ей защитных заклинаний. Это было нечто более тихое и настойчивое, словно кто-то заставил саму бумагу запомнить написанное и теперь не позволял воспоминанию исчезнуть.

Особенно её тревожила дата на обратной стороне. Четвёртое октября. Её день рождения. Год, который ещё не наступил.

Минерва не любила предсказаний. За долгие годы работы в Хогвартсе она убедилась, что предсказания редко делают человека мудрее, зато почти всегда мешают ему думать самостоятельно. Однако эта дата не была похожа на пророчество. Она была написана рукой отца, а значит, он либо действительно оставил записку в будущем, либо кто-то очень старательно подделал его почерк. Обе возможности казались одинаково отвратительными.

Роберт с самого утра сидел на подоконнике и наблюдал за ней. Он больше не пытался шутить, не просил соли и не жаловался на собственную участь. Временами Минерва замечала, что он словно прислушивается к чему-то за пределами комнаты, а потом медленно поворачивает голову к двери. На её вопросы он отвечал односложно, и всякий раз, когда она упоминала Дамблдора, его лицо становилось таким же, каким было у матери в последние дни перед похоронами отца: не испуганным, а уставшим от необходимости ждать беды.

— Ты ведь знаешь, что означает эта дата, — сказала Минерва наконец.

— Да.

— И не собираешься объяснять?

— Я не знаю, как объяснить то, чего не помню.

Она положила записку на стол.

— Ты сказал, что помнишь мой последний разговор с тобой. Помнишь, как я принесла тебе книгу. Помнишь мать, комнату, мужчину в чёрных перчатках. Но не помнишь собственной смерти. И теперь выясняется, что отец знал о трёх похоронах и оставил предупреждение на день моего рождения. Неужели ты не видишь, что всё это связано?

— Вижу.

— Тогда помоги мне.

Роберт опустил ноги с подоконника.

— Минни, а ты помнишь мой двенадцатый день рождения?

Вопрос оказался настолько неожиданным, что она сперва даже не рассердилась. Воспоминание пришло мгновенно, яркое и уютное: большая столовая родительского дома, скатерть с вышитыми по краям вересковыми цветами, запах корицы и свежего хлеба, отец в своём лучшем костюме, мать, которая никак не могла решить, куда поставить пирог, потому что на столе не хватало места. Роберт сидел напротив неё и пытался незаметно стащить кусочек глазури с торта. Минерва помнила, как ударила его по руке, как он возмутился и как отец рассмеялся, отложив нож.

— Разумеется, помню, — ответила она. — Мы праздновали дома. Мама испекла тебе торт, отец подарил книгу, а я…

Она замолчала.

Роберт смотрел на неё очень внимательно.

— А ты что?

— Я подарила тебе книгу о драконах.

— Нет, — сказал он.

Минерва нахмурилась.

— Что значит «нет»?

— Ты подарила мне книгу о драконах на одиннадцатилетие. Я помню её. Там была ужасная иллюстрация норвежского горбатого, и ты утверждала, что художник никогда не видел настоящего дракона.

— Это была другая книга.

— Возможно.

— Не «возможно», Роберт. Я прекрасно помню тот день.

Он опустил глаза.

— Тогда почему меня похоронили раньше, чем мне исполнилось двенадцать?

Вопрос прозвучал тихо, почти без упрёка. И всё же Минерва почувствовала его сильнее, чем если бы брат закричал. Она отвернулась к окну, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Конечно, он был прав. Она сама рассказывала, что Роберту было одиннадцать, когда он умер. Вчера вечером он сказал, что ему казалось, будто он успел отметить двенадцатилетие, но не был уверен в датах. Она решила, что это обычная путаница, неизбежная для призрака, который провёл почти полвека вне человеческой жизни.

Но она помнила праздник. Не смутно, не как сон, который постепенно теряет подробности, а совершенно отчётливо. Помнила, как мать попросила её не трогать горячий чайник, как отец положил на стол четыре прибора, как Роберт дул на свечи и потом возмущался, что никто не разрешил ему загадать желание. Помнила даже, что за окном шёл дождь.

— Я была там, — сказала она.

— Я не говорю, что ты не была.

— Ты только что сказал…

— Я говорю, что не помню этого дня рождения. А если я умер раньше, чем мне исполнилось двенадцать, то, возможно, ты помнишь то, чего не было.

Минерва резко обернулась.

— Не смей говорить мне, что я выдумала собственные воспоминания.

— Я не смею, Минни. Я просто пытаюсь понять, почему ты помнишь праздник, которого у меня не было.

В дверь постучали.

Минерва подняла палочку, и дверь открылась сама. На пороге стоял Альбус Дамблдор, на этот раз без чая и без привычной улыбки. В руках он держал толстую книгу в тёмном переплёте, перевязанную потускневшей лентой.

— Я полагаю, — произнёс он, — что разговор о дне рождения Роберта уже начался.

Минерва медленно повернулась к нему.

— Вы подслушивали?

— Нет. Но мне следовало бы догадаться, что вы доберётесь до этого вопроса раньше, чем я успею подготовиться.

— Подготовиться к чему?

Дамблдор положил книгу на стол. На её обложке не было названия, только фамильный герб Макгонагаллов, вытисненный почти стёршимся золотом. Минерва узнала его сразу: такой же герб украшал старую шкатулку матери, в которой хранились семейные письма, свидетельства о рождении и документы, не имевшие никакого отношения к магическому миру. Отец, будучи маглом, относился к этим бумагам с уважением, хотя никогда не понимал, почему некоторые из них нельзя читать при свечах.

— Это семейный альбом, — сказала она.

— Да.

— Он был дома.

— Был.

— Откуда он у вас?

Дамблдор посмотрел на Роберта. Точнее, на место, где тот стоял. Его глаза на мгновение сузились, словно он пытался рассмотреть не самого призрака, а след, который тот оставлял в комнате.

— Потому что ваша мать передала его мне незадолго до смерти, — ответил он. — Она попросила хранить его до тех пор, пока вы не начнёте задавать вопросы о третьих похоронах.

Минерва почувствовала, как пальцы сами собой сжались на краю стола.

— Моя мать умерла много лет назад.

— Я знаю.

— И вы всё это время хранили альбом?

— Да.

— Не сказав мне ни слова?

— Да.

Она смотрела на него с таким выражением, что Дамблдор, вероятно, впервые за много лет пожалел о собственной привычке считать молчание благороднее правды.

— Я надеялся, что вам никогда не придётся его увидеть, — сказал он.

— Вы надеялись, что я никогда не узнаю, что случилось с моим братом?

— Я надеялся, что случившееся останется в прошлом.

— Это не ответ.

— Нет, — согласился Дамблдор. — Не ответ.

Минерва развязала ленту.

Альбом оказался тонким, всего несколько десятков страниц, но бумага была необычно плотной, а фотографии закреплены серебряными уголками. Большинство снимков она помнила: мать у окна, отец с газетой, Малкольм в школьной мантии, сама Минерва в возрасте семи лет, сердито смотрящая в объектив. На некоторых фотографиях люди двигались, переговаривались, отворачивались от вспышки, а на других застыли в неподвижных позах, словно фотограф в тот момент приказал им не дышать.

Минерва перелистывала страницы всё быстрее, пока не нашла снимок, который искала.

На фотографии была семейная столовая. Стол накрыт белой скатертью, посередине стоял торт с двенадцатью свечами. Отец сидел слева, мать — справа, между ними находился Роберт, худенький мальчик с непослушными волосами и торжествующим выражением лица. Он держал в руках книгу, обёрнутую в бумагу, и смотрел прямо в объектив. На столе перед ним стояла чашка, а рядом лежала маленькая серебряная ложка.

Минерва узнала эту фотографию.

Она помнила, как отец сделал её после того, как Роберт задул свечи. Помнила, как мать попросила всех улыбнуться, как Малкольм отказался участвовать, потому что считал семейные фотографии детской глупостью. Помнила, как сама наклонилась вперёд, чтобы попасть в кадр, и как Роберт потянул её за рукав, пытаясь испортить снимок.

Но на фотографии её не было.

Не было ни её лица, ни руки на спинке стула, ни даже отражения в стекле шкафа позади стола. Только отец, мать и Роберт.

Минерва наклонила снимок к свету.

— Здесь должно быть четыре человека.

— Почему? — спросил Дамблдор.

— Потому что я сидела рядом с Робертом.

Она провела пальцем по краю фотографии. На столе действительно стояло четыре прибора. Четыре тарелки, четыре чашки, четыре салфетки, аккуратно сложенные треугольниками. Четвёртый стул был придвинут к столу, а на его спинке висела клетчатая шаль, которую Минерва помнила с детства. На спинке стула Роберта лежала такая же шаль, только синяя.

— Я была там, — повторила она. — Я помню этот день.

— Минерва, — тихо произнёс Дамблдор, — посмотрите на торт.

Она посмотрела.

Свечей было двенадцать.

Но одна из них была погашена и лежала на скатерти рядом с ножом. Её фитиль оставил на ткани крошечное тёмное пятно. На самой фотографии это выглядело как обычная небрежность, случайность, которую никто не заметил в суматохе праздника. Однако Минерва вдруг поняла, что помнит эту свечу. Она помнила, как мать сняла её с торта и положила рядом, потому что Роберт заявил, будто не желает загадывать желание, если ему придётся задувать все двенадцать свечей.

Он сказал, что одиннадцати ему вполне достаточно.

Минерва почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Это не могло быть его двенадцатилетие, — сказала она.

— Нет, — ответил Дамблдор.

— Тогда почему на торте двенадцать свечей?

— Я не знаю.

— Вы лжёте.

— На этот раз нет.

Она снова посмотрела на фотографию. Три человека, четыре места. Двенадцать свечей, одна из которых погашена. Праздник, который она помнила, но на котором её не было. Или который она помнила неправильно.

Роберт стоял рядом и смотрел на снимок с таким выражением, словно пытался увидеть в нём собственное лицо впервые.

— Я не помню этого, — произнёс он.

Минерва подняла голову.

— Но ты здесь.

— Я вижу.

— Ты держишь книгу, которую я тебе подарила.

— Нет, Минни. Посмотри на обложку.

Она присмотрелась. На книге не было названия, только изображение дракона, обвившегося вокруг башни. Это действительно была та самая книга, которую она подарила Роберту на одиннадцатилетие, но бумага, в которую её завернули, была той же самой, что мать использовала для упаковки подарков на Рождество. На фотографии мальчик держал её так, словно только что получил подарок.

— Я не понимаю, — прошептала Минерва.

— Я тоже, — сказал Роберт.

Дамблдор открыл альбом на следующей странице.

Там была другая фотография, сделанная в тот же день. Стол оставался накрытым, торт стоял на прежнем месте, но Роберт уже не держал книгу. Он сидел, подперев подбородок ладонью, и смотрел на пустой стул рядом с собой. Мать разговаривала с отцом, не замечая его взгляда. Четвёртая чашка была опрокинута, а на скатерти расплылось небольшое пятно чая.

На обратной стороне снимка была надпись, сделанная рукой матери.

«Роберт, двенадцать лет. Мы все были дома».

Минерва почувствовала, что не может вдохнуть.

— Но это невозможно, — сказала она. — Он умер до своего двенадцатого дня рождения.

— Да, — ответил Дамблдор.

— Значит, фотография подделана.

— Возможно.

— Или дата неправильная.

— Возможно.

— Или…

Она замолчала.

Потому что на фотографии мать смотрела не на Роберта, а на пустой стул рядом с ним. Отец держал руку на спинке этого стула, словно поддерживал кого-то, кто вот-вот должен был встать. И хотя Минерва не могла вспомнить ни одного момента, когда родители вели себя подобным образом, она вдруг ощутила невыносимую уверенность: она знала, что должно было произойти дальше.

Мать должна была подняться, отнести пирог на кухню и вернуться с маленькой коробкой. Отец должен был открыть окно, потому что Роберту стало жарко. А затем она, Минерва, должна была рассердиться, потому что никто не замечал, что её чашка стоит не на том месте.

Но она не помнила, что произошло после этого.

Только то, что праздник закончился.

И что Роберта похоронили.

— Альбус, — сказала она, не отрывая глаз от снимка. — Что случилось в тот день?

Дамблдор долго молчал.

— Я не знаю, что именно произошло, — ответил он наконец. — Но знаю, что после смерти вашего брата в семье Макгонагаллов исчезли некоторые воспоминания. Не были стёрты обычным заклинанием. Не были заменены другими. Они словно оказались отрезаны от людей, которым принадлежали, и помещены в другое место.

— Кем?

— Этого я не знаю.

— Но вы знаете, где они находятся.

Дамблдор не ответил.

Минерва медленно закрыла альбом.

— Четвёртая могила, — сказала она.

Директор кивнул.

— Да.

— Там похоронены наши воспоминания?

— Я не могу утверждать, что они похоронены. Но думаю, что там хранится нечто, что было изъято у вашей семьи. Возможно, это связано с тем, почему Роберт вернулся в Хогвартс.

— И почему он не помнит собственной смерти?

— Возможно.

— А записка? Почему отец написал, чтобы мне не позволяли увидеть могилу?

Дамблдор посмотрел на листок, лежавший на столе.

— Потому что, если вы увидите её, она узнает вас.

— Кто?

Он не успел ответить.

Из альбома донёсся тихий звук.

Минерва раскрыла его снова. На фотографии с днём рождения Роберт повернул голову. Его взгляд больше не был направлен на камеру. Он смотрел прямо на неё.

На живую Минерву, стоявшую у стола.

Мальчик на фотографии поднял руку и постучал по стеклу.

Три раза.

Затем медленно, почти неразборчиво, произнёс:

— Минни, не приходи.

Фотография потемнела.

Когда изображение снова стало ясным, Роберт сидел за столом один. Родителей больше не было. Торт исчез, свечи погасли, а четвёртый стул стоял отодвинутым от стола. На его спинке висела клетчатая шаль.

Минерва смотрела на снимок, не в силах пошевелиться.

— Это не может быть обычной фотографией, — сказала она.

— Нет, — ответил Дамблдор. — Не может.

— Тогда что это?

Он посмотрел на неё.

— Память, которая пытается вернуться.

И тут Роберт впервые за всё время, проведённое в кабинете, произнёс фразу, от которой Минерва почувствовала настоящий ужас.

— Нет, Альбус. Это память, которая пытается выбраться.

Он подошёл к столу и наклонился над альбомом. Его лицо отражалось в стекле, но отражение было другим: на снимке мальчик выглядел старше, чем должен был быть, а его глаза казались совершенно чёрными.

— Я вспомнил, — прошептал Роберт.

Минерва схватила его за руку, хотя знала, что не сможет удержать.

— Что ты вспомнил?

Роберт медленно поднял голову.

— Мой двенадцатый день рождения.

Он замолчал, словно прислушиваясь к чему-то далёкому.

— Я не праздновал его, Минни. Я умер раньше.

Минерва почувствовала, как по щекам текут слёзы, хотя сама не заметила, когда начала плакать.

— Я знаю.

— Нет, — сказал Роберт. — Ты не знаешь. Ты помнишь праздник. Ты помнишь, как сидела рядом со мной. Ты помнишь, как мы смеялись. Но я не помню тебя за тем столом.

Он посмотрел на фотографию.

— Потому что тебя там не было.

Минерва медленно отступила.

— Но я помню…

— Я знаю, что ты помнишь.

Роберт впервые за весь вечер выглядел не испуганным и не растерянным, а по-настоящему печальным.

— Я думаю, кто-то очень хотел, чтобы ты была там.

В ту ночь Минерва не спала.

Она сидела за столом, положив перед собой семейный альбом, записку отца и фотографию с двенадцатью свечами. Дамблдор ушёл в свой кабинет, пообещав вернуться утром, но она не верила, что он сможет найти ответы быстрее, чем она сама. Роберт исчез вскоре после полуночи. Перед тем как раствориться в воздухе, он сказал, что должен вспомнить ещё кое-что, и попросил не искать его до рассвета.

Минерва не стала его удерживать.

Она слишком хорошо знала, что иногда человек должен остаться один, чтобы вспомнить то, что предпочёл бы забыть.

Ближе к четырём утра она обнаружила, что на последней странице альбома появилась новая запись. Бумага была чистой, но буквы проступали прямо на ней, словно невидимые чернила медленно поднимались из глубины листа.

«Последний год Роберта Макгонагалла».

Ниже появилась первая строка.

«Мне было одиннадцать, когда я понял, что взрослые умеют бояться не хуже детей».

Минерва перестала дышать.

Почерк принадлежал Роберту.

Она знала его с детства: неровные буквы, слишком большие заглавные, привычка выводить последнюю черту в словах чуть длиннее, чем требовалось. Но это была не просто запись, сделанная рукой призрака. Она ощущала, что слова приходят откуда-то издалека, из той части прошлого, которая ещё не вернулась в мир живых.

Следующая строка появилась медленно.

«В тот год мама стала запирать дверь моей спальни по ночам. Отец говорил, что это ради моей безопасности. Минни сказала, что я просто заболел и всё пройдёт. Я ей поверил, потому что она никогда не врала мне намеренно».

Минерва прижала ладонь ко рту.

Ещё одна строка.

«За три недели до моего двенадцатого дня рождения я услышал, как отец разговаривает с кем-то внизу. Он сказал, что больше не может этого делать. Другой человек ответил, что у них нет выбора. Потом отец спросил, что будет с Минервой, и незнакомец сказал: “Она ничего не вспомнит. Это главное”».

Чернила расплылись, будто на бумагу упала капля воды.

Минерва потянулась к странице, но не коснулась её.

Последняя строка появилась уже после того, как она отняла руку.

«Я решил, что они говорят обо мне. Я ошибался».

Под ней проступила ещё одна фраза, написанная гораздо мельче.

«В день моего двенадцатилетия за столом было четыре места. Но нас было только трое».

Минерва медленно закрыла альбом.

Она знала, что Роберт умер до своего двенадцатого дня рождения. Знала, что его похоронили в семейном склепе. Знала, что помнит праздник, которого не могло быть.

И впервые за всю свою жизнь она допустила мысль, что самое страшное в этой истории заключается не в том, что её брат вернулся из мёртвых.

А в том, что кто-то очень давно решил: Минерва Макгонагалл должна помнить, что её брат был жив в тот день, когда его уже не существовало.

За окном медленно светало. На стекле проступили знакомые слова, написанные невидимым пальцем.

НЕ ПОЗВОЛЯЙТЕ ЕЙ ВСПОМНИТЬ.

Минерва подняла палочку.

— Нет, — сказала она.

И впервые за всё время, пока происходило это странное, невозможное возвращение, она улыбнулась.

— На этот раз, — произнесла Минерва Макгонагалл, — я вспомню всё.

И где-то глубоко под Хогвартсом, за стеной, которой не было на планах замка, кто-то начал стучать изнутри четвёртой могилы.

Три раза.

Потом ещё один.