Цветущее пламя (джен)

«Шури…»

«Она бы не предала меня…»

Азула видела во сне спину девочки, отдаляющуюся, заслоняемую руками, что тянулись к её лицу. И лишь одни и те же мысли повторялись в её голове, словно мантра.

«Она не могла…»

Сознание возвращалось медленно, словно она выныривала из-под толщи воды. Сначала она почувствовала запах сырости, плесени и железа. Затем послышался тихий свит ветра и монотонно капающая вода. И наконец пришла боль, саднящая и ноющая, разлитая по всему телу от паралича и натирающего кожу металла.

Азула открыла глаза.

Под ней был каменный пол. Покрытые трещинами и пятнами влаги, камни были где-то далеко внизу. Азула оказалась подвешенной под потолком в металлическом фиксаторе. Толстые стальные скобы охватывали запястья и лодыжки, удерживая её в распятом положении. Ещё одна скоба сжимала талию, не давая даже изогнуться. А на лице — намордник. Грубый, кованый, плотно прилегающий к нижней челюсти. Любое движение норовило оцарапать кожу.

Но она всё равно резко дёрнулась.

Тело отозвалось мгновенной вспышкой боли в плечах. Фиксатор держал крепко, не оставляя ни малейшего зазора. Она не могла пошевелить руками, не могла повернуть голову, не могла ничего. Только висеть посреди большой, тускло освещённой камеры, скованная, как дикое животное.

Из горла вырвался сдавленный крик, больше похожий на отчаянный и яростный вой, заглушенный намордником. Не в силах смириться с реальностью, она дергалась в своих оковах как выловленная рыба, и кричала пока не засаднило горло.

Шури. Её Шури. Девочка, которой она подарила имя и свои самые сокровенные эмоции. Девочка, которую она полюбила, как родную. Она привела их, она её подставила.

«Нет! Невозможно! Это невозможно!»

Азула зажмурилась, замотала головой, насколько позволяли оковы. Мысли заметались, отказываясь складываться в единую картину. Шури не могла. Не могла просто так взять и предать её — не после всего, что они пережили вместе. Она не такая, как остальные. Она ведь… она же добрая. Даже мухи не может обидеть. Эта девочка просто не способна на предательство.

«Точно! Её заставили. Кто-то заставил её. Народная Воля, тот человек в маске, или Триада! Кто-то её заставил!»

«Она в опасности. Она где-то здесь. Я должна её найти!»

Отчаянная мысль, в которую она теперь верила всем сердцем, вытеснила всё остальное — и боль, и ярость, и унижение. Она должна выбраться. Должна спасти Шури, услышать, что всё было подстроено и что эти мерзкие выродки заставили её так поступить. Азула рванулась в оковах с такой силой, что стальные скобы заскрежетали. Увы, металл не поддавался. Мышцы горели огнём, плечи выворачивало из суставов, кожу сдирало в кровь, но фиксатор держал мёртвой хваткой. Она задыхалась, слёзы текли по щекам, и то были слёзы не горя, а бессильной ярости.

Беспомощность. Абсолютная, унизительная, обречённая беспомощность. Она не могла ничего — ни ударить, ни выкрикнуть проклятие, ни освободиться. Каждая секунда промедления казалось безвозвратно ускользающей возможностью воссоединиться с Шури.

Она повисла на скобах всем телом, обессилив от злости. Дыхание вырывалось частыми, рваными толчками, затуманивая холодный металл намордника. В камере было тихо, только вода продолжала монотонно капать где-то в темноте. Казалось, что она так и останется одна в тихой, темной камере, и никому нет дела до беснующейся в оковах принцессы огня. Но это было обманчивое впечатление.

Азула услышала шаги громкие, но неторопливые, отдававшиеся эхом от каменных стен. Кто-то шёл по коридору, и приближался к её камере. Азула замерла и притихла, уставившись на дверь в темноте, за пределами тусклого круга света.

Тяжелый замок лязгнул, и массивная металлическая дверь со скрипом отворилась. В камеру вошла девушка с каштановыми кудрями и большим шрамом на правой половине лица. Азула её узнала — Тао Джин.

Лидер «Народной Воли» остановилась в нескольких шагах от пленницы. Скрестила руки на груди и медленно, оценивающе прошлась взглядом по фиксаторам на распятом теле.

— Теперь я понимаю отца, — произнесла Тао негромко, почти задумчиво. — Когда тот подолгу рассматривал свои охотничьи трофеи.

Она сделала ещё шаг и нажала на рычаг сбоку от фиксатора. Механизм заскрежетал, и Азула медленно опустилась ниже, пока их лица не оказались напротив друг друга. Тао смотрела на неё в упор, и в глазах её не было ни страха, ни гнева, лишь мрачное удовлетворением.

— Я так долго созерцала этот момент, — сказала она, и голос её дрогнул. Не от слабости, а от едва сдерживаемого торжества. — Всякий раз, когда закрывала глаза. Тебе очень идут цепи. Смотрится… — она помедлила, подбирая слово, — правильно. Как и положено бешеному зверю.

Азула рванулась вперёд. Мышцы натянулись, как струны, металл лязгнул, намордник впился в скулы, но фиксатор не дал ей сдвинуться ни на дюйм. Она лишь слегка качнулась в воздухе, беспомощная, как марионетка.

Тао даже не отшатнулась. Она улыбнулась при виде реакции пленницы.

— Хочешь убить меня? Да. Это всё, на что ты и тебе подобные способны. — с нескрываемым злорадством протянула она. — Дракон Запада отнял у меня отца, а за ним слегла и мать. Из-за тебя и Зуко я лишилась и брата. Вся ваша семейка — проклятие для меня и моего народа. — Она выпрямилась, и в голосе зазвенел металл. — Я положу этому конец. Больше ты никому не навредишь.

Азула смотрела на неё из-под намордника, практически не дыша. Её загнанный и обезумивший взгляд вцепился в лицо Тао Джин словно в мишень. Она скользнула глазами по багровому шраму, что тянулся через всю правую половину, стягивая кожу.

— Когда я выберусь… Я убью тебя. — тихо прорычала она из-под намордника. — Но до того, как ты испустишь последний вздох, я сделаю твоё лицо симметричным.

Тао улыбнулась, предвкушающее, почти игриво.

— Что и требовалось доказать. Те, кто кичились своим прогрессом и желанием «разделить величие с миром», на поверку оказываются кровожадными тварями. Я окажу миру услугу, избавившись от вас.

— Аватар тебя остановит, — глухо произнесла Азула.

Тао замерла. На мгновение в камере повисла тишина. а затем лидер «Народной Воли» едва сдержала смех. Он вырвался коротким, сухим выдохом, похожим на треск ломающейся ветки.

— Я не ослышалась? — она чуть склонила голову набок, разглядывая пленницу. — Великая и ужасная принцесса народа огня уповает на помощь Аватара?

Азула подняла на неё глаза. Взгляд её был тяжёлым, и полным убийственной злобы.

— Это тебе следует уповать, — произнесла она медленно, каждое слово сочилось ядом. — чтобы тебя остановил он, а не я.

Улыбка медленно сползла с лица Тао Джин, оставив лишь холодное, полное презрения выражение. Она вновь потянула за рычаг, возвращая пленницу в изначальное положение.

— Ты не выйдешь отсюда, — произнесла она, не скрывая ненависти. — Никто не придёт за тобой, Азула. Ни твой брат, ни Аватар, ни та мелкая девчонка, что продала тебя за горсть монет. Ты жива лишь потому, что ещё можешь пригодится, но ты больше никогда не выберешься из оков, не сомневайся.

Тао развернулась и не оборачиваясь вышла из камеры. Дверь захлопнулась с глухим, утробным лязгом. Шаги её стихли в глубине коридора. Азула осталась совсем одна, распятая, скованная, озлобленная. Только факел на стене потрескивал, отбрасывая на каменные стены насмехающиеся тени, да где-то в темноте продолжала монотонно капать вода.

Ярость в груди подпитывало назойливое и изъедающее душу чувство, что пленительница может быть права. Никто за ней не придёт, ей не выбраться. И от того она не сдержала ещё один, полный отчаянной ярости рёв.

* * *

Она увидела перед собой красную ленту.

Маленькая шелковая ленточка плыла по воздуху как осенний лист. Азула протянула к ней свои маленькие детские ладошки, но ленточка улетела, проскользнув между пальцев. Девочка побежала за ней по бесконечным коридорам дворца. Откуда-то сверху падал бледный свет, окрашивая изящное убранство в выцветшие тона. И в этом свете фигура у дальнего окна казалась вырезанной, словно из древнего пергамента.

К ней спиной стояла мама и смотрела на сад, которого не было. Азула сразу же узнала длинные волосы, заплетенные в низкий хвост. Девочка подошла ближе и протянула ей ленточку. «Заплети мне волосы», — хотела сказать она, но голос не прозвучал. Вместо этого тишина сгустилась и стала вязкой, как смола. Мать начала таять, словно рисунок на мокрой бумаге, теряя очертания. Ленточка выпала из рук Азулы, но вместо плавного приземления ударилась о каменный пол с тяжелым грохотом.

Под ногами оказалась цепь. Азула попыталась сделать шаг, но звенья обернулись вокруг лодыжки словно змея. Холодный металл сдавливал кожу. Цепь, словно назло тянула её вниз, и она пала колени. Конец цепи уходил куда-то вверх и Азула подняла голову.

Над ней возвышался отец. Лорд Огня. Его лицо было ясным и спокойным, как на королевских гобеленах. Конец цепи был в его руке. И пока часть цепи на её ноге скручивалась словно хищная змея, часть в его руке оставалась покорной и неподвижной. Отец даже не смотрел на неё, строго глядя вперёд.

Азула проследила за его взглядом и обернулась.

Там, далеко, в пятне яркого света, живого и наполненного красками стояла фигура брата, невесомая, почти размытая. Маленький мальчик смеялся и радовался, легко и беззаботно резвясь в ярком уголке, обезличенного дворца. Из темных углов, практически из неоткуда в это светлое пятно вбежали ещё две яркие кляксы. Две девочки, в которых Азула узнала Мэй и Тай-Ли — бывших подруг. Они подбежали к Зуко, и в их неясных образах можно было легко разглядеть радостные улыбки.

Азула протянула руку к этому свету. Она дёрнулась, подалась вперёд, но оковы на ноге остервенело притянули её обратно. Отец невозмутимо стоял рядом, сжимая цепь. Она обернулась к нему, ища в его лице разрешения, приказа, милости.

Но его спокойствие схлынуло. Нечто незримо изменилось в его чертах. Будто его лицо — краска, которую смыло водой и под ней проявился другой рисунок. Глаза его потемнели, губы исказились, брови нахмурились. Он смотрел на неё, смотрел с презрением. Как на нечто жалкое, нечто сломанное, ненужное.

Его пальцы разжались.

Цепь рухнула на пол с таким грохотом, что весь коридор содрогнулся. Но освобождение не пришло. Цепь ожила с новой силой, словно дикий зверь без хозяина. Она потекла вверх, по ноге, по бедру, оплетая тело виток за витком.

Звенья холодили кожу, впивались в рёбра, прижимали руки к туловищу. Обездвиживая, словно смирительная рубашка.

А там, в пятнышке истинного света, Зуко уходил. Мальчик бежал вдаль, радостно, вприпрыжку. И за ним, один за другим, проступали из сияния новые фигуры: мальчишка со стрелой на лбу, лёгкий, как лист на ветру; девушка с волосами, что струились за ней как вода; мальчик с блестящим бумерангом; девочка с густой длинной челкой и босыми ножками.

Цепь затягивалась всё выше. Обвила сначала грудь, затем плечи, горло. С каждым новым лицом в свите брата — новый виток. Азула не могла ни вскрикнуть, ни вздохнуть. Свет впереди меркнул. Фигуры впереди таяли. Они звали Зуко с собой, в свет и тепло, что вместе с ним отдалялось от неё всё дальше. Оставляя Азулу в полной темноте и одиночестве.

А потом она почувствовала едва уловимое прикосновение, легшее на цепь, обвившую её колено. Азула с трудом приподняла голову. Перед ней стояла Шури. Маленькая, босая, в старой рваной рубахе. Она посмотрела на Азулу с нежностью. От неё исходил тот самый свет, теплый и яркий. Девочка наклонилась, подняла конец цепи и взяла его в ладони, бережно, как раненую птицу.

В глазах Азулы проступили слёзы, а внутри расцвела отчаянная, израненная надежда. Неужели она сможет выбраться из своих кандалов? Неужели тоже сможет прикоснуться к счастливому свету? Она спасёт её! Освободит…

Шури повернулась и вложила цепь в чужие руки. Тёмные, грубые, со шрамами на костяшках.

Тао Джин беззвучно выступила из тумана. Половина её лица была скрыта тенью, вторая — освещена мертвенно-бледным светом. Её губы медленно изогнулись в глумливой улыбке. И она дёрнула цепь на себя.

Азула упала ей навстречу, в бесконечную бездну под ногами. Она падала во тьме и тишине, в абсолютно бесцветное и беззвучное пространство. Она не могла услышать собственного крика, и даже мысли здесь не обретали форму. Она чувствовала, как обращается в ничто.

* * *

Азула резко вынырнула из сна, дернувшись в своих кандалах. Крик утоп в её наморднике. Холодный, настоящий металл впился в кожу, отрезвляя. В камере капала вода — та же, что и прежде. Ничего не изменилось. Только сердце билось часто-часто, как у пойманной птицы. Очередной навалившийся сон затянул её слишком глубоко. Но кроме снов в темной пустой камере созерцать было нечего.

Тело давно перестало быть ощущаться полноценным. Первые дни Азула ещё чувствовала каждую скобу, каждый дюйм железа, впившийся в запястья. Потом плечи занемели, и боль стала фоном — глухим, постоянным, как гул в ушах. Она больше не пыталась вырваться. Она училась висеть так, чтобы вес распределялся равномерно и к затекшим конечностям потихоньку возвращалась чувствительность. Она считала время по звуку капающей воды, и по тому, как пятно света из крохотного оконца под потолком сползало по стене, — в общем, проводила время с пользой.

Горло резала сухость при каждом вздохе, жутко хотелось пить. Железо намордника отдавало во рту ржавчиной. Она пыталась не думать об этом, пыталась отвлечься. Иногда пробовала раскачиваться на цепях, иногда пыталась запоминать шаги сменяющихся охранников. По её предположению, очередная смена должна произойти уже скоро.

За дверью камеры вдруг послышались голоса. Один высокий и суетливый, второй низкий и спокойный.

— Господин Люй Чжу, — послышался громче голос возражающего стражника. — Мне приказано никого к ней не впускать!

— Я знаю. — невозмутимо, но с ощутимым напором ответил ему собеседник.

— Тао сказала…

— Я слышал её приказ.

За дверью звякнули ключи. Затем заскрежетал засов и дверь отварилась. В камеру заглянул стражник, затем, слегка помявшись, кивнул человеку за дверью и удалился. Пару мгновений дверь так и оставалась открытой, а затем в проход скользнул черный силуэт.

Первое, что она увидела, — два тусклых блика. Стеклянные окуляры поймали свет из коридора и замерли, словно глаза ночного хищника. Азула почувствовала, как под онемевшей кожей продирается холодок. Она узнала эту маску. Те же самые окуляры, что смотрели на неё в упор в день, когда они с Шури возвращались с охоты на ширшу, а после бежали от «Народной Воли» из-за обвинения в поджоге. Та же самая маска, что была на человеке у прожектора в ночь, когда вызволение Йи обернулось ловушкой. Внутри неё встрепенулась злость — вялая, придушенная усталостью, но живая.

Человек в маске вошёл и прикрыл за собой дверь. Недолго постоял, оглядев её оковы, а потом шагнул к рычагу сбоку от фиксатора. Механизм заскрежетал, опуская её ниже, неожиданно носки её сапог коснулись пола.

Плечи взвыли. Поясница вспыхнула болью. Каждую кость заломило от перемены позы, а затем по телу, от шеи до пят, разлилось горячее, почти одурманивающее облегчение. Азула закусила губу и не издала ни звука.

Он потянулся к её лицу. Она дёрнулась, но пальцы в перчатках уже отстегнули ремень намордника, и железо отошло от скул. Она пошевелила занывшей челюстью, услышала, как хрустнуло в ушах, и вдохнула полной грудью. Воздух был сырой, пропитанный тюремной вонью, но после многочасовой духоты намордника даже это казалось приятной переменой.

— Я помню тебя, — устало прохрипела Азула. — Это ты был в крепости, и тогда, в той деревне.

— Да, это был я. — невозмутимо согласился человек в маске, а затем отцепил от пояса флягу, откупорил и поднёс к её губам.

Она хотела отвернуться. Гордость требовала отвернуться, но жажда оказалась сильнее. Она впилась в горлышко и жадно глотала, проливая на подбородок, ненавидя себя за то, какой жалкой выглядела в этот момент. Он держал флягу ровно и терпеливо, не говоря ни слова, и от этого молчания было только унизительнее.

Когда фляга опустела, он отступил на шаг.

— Зачем ты мне помогаешь? — отдышавшись, спросила она.

— Потому что я тебе не враг.

Азула криво усмехнулась.

— Весь мир — мой враг. — Когда она услышала собственные слова, они показались напыщенными и детскими, но от того не менее правдивыми. Это вызывало у неё ещё один тихий смешок.

— И всё же у тебя ещё остались союзники.

Азула подняла на него полный смятения взгляд, и Люй Чжу скинул свой капюшон, медленно стягивая с головы маску.

Она не знала, что ожидала увидеть. Шрамы, может быть ожоги. Что-то, что объясняет, зачем человек прячет лицо. Но его лицо оказалось обычным. Он не был старым, но и не юношей. Вспотевшие темные волосы опали на бледную кожу, делая его похожим на утопленника. Над запавшими темными кругами на неё смотрели золотистые глаза.

Азуле не стала долго гадать, просто озвучила первое же что пришло в голову, и тем не менее, она произнесла это абсолютно уверено.

— Ты маг огня.

— Меня зовут Шен, — продолжил он, не отрицая её догадку. — Я вытащу тебя отсюда.

Азула вгляделась в его лицо, тот почти не моргал, смотря на неё в ответ. Она пыталась понять, что им движет, почему он здесь и что вообще происходит в «Народной Воле», но то ли этот клубок был слишком сильно запутан, то ли от дней заточения голова шла кругом и не хотела думать.

— Что всё это значит? Ты пытался меня схватить, а теперь вдруг помогаешь? И что маг огня делает в рядах повстанцев? — Всё что ей оставалось — это задавать вопросы в слабой надежде на внятный ответ.

— Я хотел поймать тебя раньше Тао, чтобы она не смогла до тебя добраться, и избежать всего… этого. — он красноречиво оглядел её кандалы. — Я смог убедить её отложить твою казнь, чтобы выиграть время.

— Я тебе не верю, — фыркнула она, опустив взгляд.

— Можешь не верить, — бросил он, принявшись отстёгивать замки на фиксаторах её кандалов. — Но я твой единственный шанс выбраться.

Азула молчала, пока он гремел ключами у неё над ухом. В голове пульсировала всего одна мысль: ему что-то нужно. Никто не рискует просто так. Никто не помогает ей просто так.

— Тебе от меня что-то нужно, — с мрачной уверенностью произнесла она.

— Разумеется, — нисколько не отрицал он. — Но об этом потом, когда выберемся.

Азула тихо усмехнулась, её такой расклад устраивал.

— И как ты планируешь меня вытаскивать? Если у вас тут не каждый тайный маг огня, то пройти дальше первого коридора будет проблемой.

— Нам не придётся идти через коридор, — сухо ответил Шен.

Раздался щелчок последнего замка, и фиксаторы открылись, высвободив Азулу из стальной ловушки. Девушка безвольной куклой опала в руки своему освободителю. Промелькнувшая мысль атаковать и бежать одной тут же затухла, как только она поняла, что руки и ноги попросту не способны двигаться. Тело было словно вязкая глина.

Шен осмотрел её. Кроме красных ссадин на побледневшей коже, запястья и лодыжки казались здоровыми. Чувствительность должна была вернуться скоро. Он аккуратно поднял девушку на руки — она оказалась легче, чем он ожидал.

— Не думал, что однажды мне доведётся спасать прекрасную принцессу, — Шен позволил себе шутку и его лицо впервые выдало нечто едва похожее на улыбку.

Азула фыркнула и отвела взгляд. Затем Шен тихо свистнул и в камеру вошёл смуглый, лохматый юноша в одеждах «Народной Воли». Азула тут же напряглась, но её спаситель держался спокойно и уверено, а по его тону она быстро поняла, что незнакомец — его сообщник.

— Мы готовы, Ксин, — подал сигнал Шен. 

Ксин бросил взгляд на Азулу, выглядывающей из-за плеча мужчины, и одобрительно присвистнул.

— Ладно, теперь понятно, зачем так рисковать задницей! — он ухмыльнулся и встал в стойку.

Сделав резкий взмах руками, но заставил камни в стене разойтись в стороны, плавно и без громкого шума, а затем тихо поставил их на пол. Резкий взмах руками — и камни в стене сдвинулись, расходясь в стороны плавно, почти бесшумно. В помещение хлынул яркий свет, и свежий воздух, прохладный, пахнущий хвоей и сырой землёй. Азула зажмурилась до рези в глазах, но с удовольствием сделала глубокий вдох.

За проёмом простирался лесной пейзаж, уходивший далеко вниз. Как оказалось, Азулу держали в башне, на самом её верху. Перехватив свою ношу покрепче, Шен побежал к краю и прыгнул вниз.

Азула не закричала, но руки её сжались на его плечах с неожиданной, отчаянной силой. Ветер ударил в лицо, плащ Шена хлестнул по воздуху. Ксин рванул следом. Когда все трое пролетели половину высоты, земля внизу размякла, словно глина, и устремилась вверх, подхватывая их аккуратно, но крепко, как огромная ладонь.

Внизу их уже ждали две страусовые лошади. Но, прежде чем они собрались ехать, Азула одёрнула Шена, схватив его за воротник.

— Шури, — сказала она вдруг. — Девочка, которая была со мной. Где она?

Шен встретился с ней взглядом. Азула смотрела так, словно от его ответа зависела её собственная жизнь.

— Девочка, что тебя выдала? — Хмыкнул он. — Она не здесь.

Азула замерла, перестав дышать. «Выдала тебя» — эхом повторилось в сознании. Она помотала головой, отказываясь мириться, и сжала воротник мужчины крепче.

— Её заставили! — оскалившись, твёрдо заявила Азула. — Я должна найти её!

Они отъехали от башни, когда небо на востоке только начало сереть. Две страусовые лошади несли их прочь по разбитой колее, осторожно переступая через корни и промоины. Ксин ехал впереди, время от времени оглядываясь на своих спутников. Шен держался позади, поддерживая Азулу за талию.

Азула сидела в седле перед ним, по-прежнему не в силах держаться самостоятельно; её руки, ещё только возвращающие чувствительность, покалывало тысячью мелких иголок, а пальцы ещё не слушались. Стоило ей попытаться выпрямиться, как тело начинало дрожать. Поэтому Азула сидела перед Шеном, опираясь спиной на его грудь, и терпела его руку на своей талии. Она ненавидела каждую минуты этой унизительной зависимости.

Лес вокруг был хмурым и неприветливым. Вершины лесов бередили низкие облака, туман лежал между деревьями. Со скрюченных, как иссохшие руки, ветвей срывались по ветру хрупкие капли. Дорога то исчезала под грязью, то вновь появлялась среди мокрых камней. Ветер забирался под одежду и холодными пальцами пробегал по коже.

Они долго ехали молча. Ксин что-то насвистывал впереди, но быстро умолк, наткнувшись на взгляд Шена. Когда тишина стала невыносимой, Азула вновь напомнила Шену о своём требовании.

— Я должна найти Шури!

Шен ответил ей не сразу, и голос его, когда он заговорил, зазвучал задумчиво.

— После того, как тебя взяли, «Народной Воле» незачем было держать её при себе. Скорее всего, её передали кому-то, кто согласился увезти подальше.

— Кому?

— Скорее всего караванщикам. Чтобы она могла доехать до Ба-Синг-Се или Омашу. — Он помолчал, глядя вперёд. — Недавно они остановились у поселения неподалеку от места, где тебя схватили. Скорее всего она ещё там. Но это крюк, и немалый. Нас ищут.

Азула развернулась в седле, насколько позволяло непослушное тело, и посмотрела на него в упор.

— Мне всё равно. Если есть она там — мы едем туда.

Шен посмотрел на неё, слегка нахмурился с прищуром.

— Ты ставишь условия своему спасителю?

— Ты сам сказал, что я тебе нужна, — отрезала она. — Без Шури я и пальцем для тебя не пошевелю.

Ксин неподалеку прыснул со смеху, оглянувшись на парализованную девушку.

Шен выдержал паузу и кивнул Ксину

— Поворачиваем.

Мужчины пришпорили лошадей и помчали в сторону с дороги через луга и лесные тропы. Азула прикрыла глаза. Ей хотелось верить хотя бы в возможность, что Шури отыщется. Остальные проблемы уже не казались такими важными: ни плен «Народной волей», ни то, чего от неё хочет Шен. Главное было разыскать девочку живой и здоровой.

Через некоторое время знакомый поворот заставил её выпрямиться. За деревьями показалась узкая лесная тропа, почти скрытая мокрой травой. Это было то самое место.

— Стой, — сказала она резко.

Шен натянул поводья.

— В чём дело?

— Здесь, — она указала на едва заметную тропу, уходящую в лес, — там была наша стоянка. Если Шури сбежала или её отпустили, она могла вернуться туда.

Шен хмуро посмотрел на неё.

— Там могли оставить засаду. Лучше не рисковать.

— Ты можешь ждать здесь, если хочешь — бросила Азула, уже сползая с лошади.

Она попыталась спешиться, но ноги подогнулись ещё до того, как ступни коснулись земли. Шен поймал её под руки и не дал упасть. Азула стиснула зубы, пережидая волну боли и слабости.

Ксин спрыгнул со своей страусовой лошади и подошёл ближе.

— Может, я понесу её?

— Не смей, — процедила Азула.

Шен аккуратно взял её под руку и повёл девушку по тропе.

Каждый шаг давался ей с трудом. Колени дрожали, мышцы отзывались болью, а под подошвами скользила мокрая земля. Несколько раз она оступалась, но Шен молча подхватывал её, подстраиваясь под её шаг. Про себя Азула поблагодарила его за молчание.

Поляна открылась им пустой и заброшенной. Старое кострище, чёрное пятно на траве. Примятая земля там, где когда-то стояла их палатка. Ни души. И тишина. Только ветер гудел между деревьями.

Азула остановилась, тяжело опираясь на плечо Шена. Дыхание сбилось, но она даже не заметила этого. Взгляд метался по поляне, цепляясь за знакомые места.

— Её здесь нет, — прошептала она.

Движение в углу поляны заставило Азулу напряженно вздрогнуть.

Из-за деревьев, выступила массивная туша, в два человеческих роста. Ксин встал в боевую стойку, но тут же опешил, когда к ним, лениво переступая лапами, вышел страусовый конь. Пуян подошёл ближе, узнавая среди людей свою хозяйку. Перья его были взъерошены, а на клюве выделялось засохшее темное пятно.

Увидев Азулу, он глухо заклокотал и шагнул к ней, склонив массивную голову.

Азула сделала несколько шагов на слабых ногах и повисла на его шее. Она прижалась лбом к его клюву, чувствуя, как дрожит всем телом. Пуян шумно выдохнул, окатив её тёплым дыханием, и замер подле хозяйки.

— Я думала, тебя увели, — тихо проронила она.

Шен тем временем обошёл поляну по краю. У кромки леса, где земля была взрыта и истоптана, он остановился.

— Тут была драка, — заключил он, поднимая сломанный нож.

Азула подняла голову. У дерева, к которому она привязывала Пуяна, веревка была перерезана. А у соседнего, на сырой земле, виднелись бурые пятна, а рядом валялся помятый шлем.

— Твой птицеконь, — сказал он, — видимо, не захотел, чтобы его уводили.

Азула перевела взгляд на Пуяна. Тот стоял невозмутимо, но теперь она заметила, что седельные сумки всё ещё пристёгнуты к нему. Она подошла, расстегнула одну — к её счастью, все вещи были на месте.

— Вот же ты упрямая скотина, — тихо произнесла она, с искренней улыбкой погладив животное.

Пуян, то ли злорадно, то ли гордо заклокотал. И щелкнул клювом.

— Ты всё это время был здесь и ждал, — она заметила, как тот тяжело дышит и ловит клювом влагу в воздухе. — Ты, наверное, умираешь от жажды.

Азула обернулась к Шену, тот обернулся к Ксину.

— Чего?

— Отдай ему флягу, — потребовал Шен.

— Что? Мою воду — коню?

— Не ной, делай что говорят.

— Да вы издеваетесь! — простонал Ксин, но всё же отстегнул флягу и, оглядевшись, поднял валявшийся у кострища мятый шлем. Пуян, не дожидаясь, пока нальётся достаточно, ткнулся клювом в шлем и принялся пить, жадно и шумно, ударяя клювом о края импровизированной чаши. Ксин отступил, с опаской поглядывая на массивный клюв.

Когда птицеконь наконец поднял голову, шлем был пуст. Пуян посмотрел на Ксина долгим, немигающим взглядом и требовательно щёлкнул клювом.

— Это всё, что есть, — Ксин инстинктивно попятился. — Не смотри на меня так!

Птицеконь недовольно фыркнул и развернулся, ударив юношу по лицу пернатым хвостом.

Заполучив третьего скакуна, группа могла уверено продолжить свой путь. Азула настояла ехать верхом на Пуяне самостоятельно. Шен лишь смиренно помог ей сесть в седло, и проследил, что она в состоянии ровно держаться в дороге. Они продолжили в путь дальше, в обоюдном молчании.

Селение показалась из-за холма к полудню. Полуразрушенная, оставленная после войны деревня. Десяток покосившихся домов, прижавшихся друг к другу, словно безнадежные прокаженные. Крыши просели, плетни завалились, и только из трубы самого большого здания поднимался жидкий дымок. Вывеска над крыльцом таверны, выцветшая и покорёженная, неразборчиво изображала не то свинью, не то собаку, не то свинособаку.

Они остановились на опушке, в тени старого вяза. Дальше начиналась просторная главная улица, если её можно было так назвать, где стояли три крытые повозки и лениво переступали с ноги на ногу вьючные страусовые лошади. Несколько человек в дорожной одежде грузили мешки. Караванщики.

Азула хмуро осматривала деревню, с прищуром выискивая одного единственного человека и чувствовала, как внутри медленно, неотвратимо дрожит ледяная тревога. Она почти не спала в дороге и не ела. Кусок вяленого мяса, что дал ей Ксин, так и лежал нетронутым в седельной сумке. Но всё вытеснило только одолевающее ожидание, от которого звенело в ушах.

Шен спешился первым и помог слезть с коня Азуле, подхватив её, когда ноги вновь подкосились. Ксин остался позади, в лесу, сторожить дорогу.

— Вон там, — сказал Шен негромко указав в сторону постоялого двора. — У повозок.

Азула перевела взгляд и замерла.

Сначала ей в глаза бросилось большое бурое пятно, и она заметила Моти. Лосельвёнок сидел у веранды и лениво чесал задней лапой за ухом. Азула не видела на своём веку много лосельвов, но эту наглую морду ни с чем не перепутала бы. Это был Моти. Якобы выпущенный на волю зверёк как ни в чём не бывало прохлаждался подле своей хозяйки.

А рядом с ним, спиной к опушке, стояла Шури.

Азула узнала её мгновенно. Всё те же тёмно-каштановые волосы, слегка отливающие медью на свету, та же смуглая кожа. Как знакомо она переступала с носка на пятку, как она поправляла сползающую сумку с плеча. Это точно была она, её Шури.

Перед девочкой стоял высокий мужчина в грубом доспехе и зелёной повязке, в нём без труда можно было узнать члена «Народной Воли». Он говорил что-то, жестикулировал, а затем протянул ей небольшой, туго набитый мешочек. Почти такой же, какой когда-то бросили Йи. Шури взяла его. Развязала и заглянула внутрь, а затем кивнула.

Мужчина хлопнул её по плечу и указал в сторону повозок, где караванщики уже заканчивали грузить товар. Один из них — дородный, бородатый — обернулся к Шури, махнул рукой и что-то крикнул. Девочка убрала мешочек за пазуху, подозвала Моти и направилась к повозке.

Азула смотрела, не моргая. В висках застучало.

— Она жива, — произнёс Шен за её спиной. Голос его звучал спокойно, почти сочувственно. — И, судя по всему, неплохо устроилась.

Азула не ответила, даже не дышала. Она продолжала смотреть, как Шури идёт к повозке и в груди у неё что-то медленно, неотвратимо трескалось, как лёд под ногами. Она хотела рвануть вперед, но её одернули за плечо.

— Азула, — голос Шена прозвучал где-то далеко, за пеленой, отделившей её от мира. — Не глупи. Ты едва стоишь.

Но Азула даже не слушала. Раздраженно скинув его руку с плеча, она побежала вперед.

Ноги не слушались, болтаясь как пружины. Тело, измученное многочасовым пленом, предавало её на каждом шагу: колени подламывались, ступни заплетались, перед глазами плыло. Она пробежала шагов десять, когда правая нога подвернулась и она рухнула на колени в грязь. Удар отозвался болью во всём теле — острой, отрезвляющей, и она туже поднялась, цепляясь за покосившуюся плетень, она снова бежала, спотыкаясь, хромая, ловя ртом воздух.

— Шури!

Первый крик сорвался хрипом. Слишком тихо, слишком далеко. Она сделала ещё несколько шагов и закричала снова:

— Шури!

Девочка обернулась.

Караванщики, увидев Азулу засуетились и спешно пришпорили лошадей. Повозки за спиной девочки тронулись, уехав без неё, оставив за собой только пыль, медленно оседающую на пустую площадь. Моти, прижав уши к голове, тихо зарычал.

Азула остановилась в нескольких шагах от неё, тяжело дыша, словно преодолела гору. Она смотрела на Шури, на всю ту же знакомую девочку, с вечно взлохмаченными волосами, и недавно подаренной ею сумкой. И не могла понять девочка не кричит, не плачет, не бежит к ней.

— Почему? — выдохнула Азула.

Шури молчала. Её лицо было как закрытая дверь — отчужденным и холодным. Только глаза смотрели прямо, с пугающей серьёзностью.

— Ты сдала меня им. Ты опоила меня, продала меня. — Ей едва удавалось сделать вздох между словами и те выходили рваными и хриплыми. — Ради чего? Горстки монет? Почему?

Оставленная деревня вокруг них словно стала ещё мертвее, тучи на небе сгустились. Где-то хлопнула ставня последний человек спрятался в таверне, оставив их посреди безлюдной заброшенной площади.

— Я так больше не могу.

Голос Шури прозвучал тихо и мрачно. Таким холодным тоном, какой Азула ещё никогда от неё не слышала.

— Ты хоть понимаешь, каково это — быть с тобой? — сказала она. — Ты злая. Ты жестокая. Ты орёшь на меня каждый раз, когда я делаю что-то не так. Ты вечно командуешь, вечно всем недовольна. Ты злая, Азула. Ты жестокая. И думаешь только о себе.

Каждое слово било Азулу будто плетью. Она чувствовала, как девочка сжимает в руке её собственное сердце, отщипывая от него по кусочку. Она пошатнулась, ноги задрожали.

— Не правда, — проронила она.

Она устояла на ногах, сделав крохотный шаг вперед.

— Прошу скажи, что это всё не правда. Скажи, что тебя заставляют! — Она почти кричала, срывая голос. — Скажи, кто тебя заставил, и я убью его!

Шури зажмурилась и оскалилась. А затем посмотрела на Азулу страшнее любого врага.

— Никто меня не заставлял! Неужели так трудно поверить, что с тобой просто невыносимо?! — обвинительно выкрикнула она.

Ноги Азулы подкосились, и не от слабости в теле, а от того, что её мир переворачивался. Её испещрённая трещинами маска, что всегда служила ей лицом, норовила вот-вот расколоться. И когда осколки посыпались, себя явил истинный облик, ещё более сломанный.

Это было отчаяние. Всепоглощающее и оглушающее словно вопль. Оно поднялось из живота к груди и схватило горло. Ей вдруг стало всё равно. На гордость. На правоту. На то, как она выглядит — грязная, дрожащая, жалкая. Потому что если Шури уйдёт, то всему настанет конец. Всему, что у неё ещё осталось. Во что она ещё верила.

— Прости меня. Прости! Прости! Прости! Я ужасная!

Её губы растянулись в улыбке — кривой, неестественной. Янтарные глаза горели воспалённым огнём. Не обращая внимания на собственные капающие с лица слёзы, Азула качнулась вперёд и протянула руку, грязную и дрожащую.

— Нет. Не подходи ко мне! — Вскрикнула Шури, сделав шаг назад. — Я не вернусь! Думаешь я поверю, что ты это так оставишь?

— Я-я тебя прощаю! — не задумываясь выдала Азула. — Мы начнём заново! Я исправлюсь! Я больше никогда не буду кричать на тебя, клянусь! Только вернись, пожалуйста! — Голос девушки звенел мольбой, пока не затих в отчаянном шепоте. — Пожалуйста, Шури.

На лице девочки что-то дрогнуло. Она растерянно посмотрела на Азулу. Как та с безумной улыбкой и немигающим взглядом умоляюще протягивала дрожащую руку. Жалкое зрелище. Почти пугающее.

— Заткнись! — Шури закричала, отчаянно замотав головой. — Я тебя ненавижу! Слышишь? Ты монстр! Я ни за что к тебе не вернусь!

Улыбка Азулы погасла.

Внутри всё похолодело. Словно нечто некогда пылающее отчаянным огнём выгорело и обрушилось в угли и пепел. Пальцы, протянутые к Шури, медленно сжались в кулак. Значит всё было зря. Всё взаправу.

А потом Азула засмеялась.

Она смеялась и не могла остановиться, потому что это было единственное, что ей оставалось. А когда смех угас, медленно и хрипло. Лицо Азулы исказилось. Брови сошлись к переносице, губы вытянулись тонкой стрункой, в сощуренных глазах полыхнуло что-то страшное.

— Неблагодарная тварь!

Шури испуганно вздрогнула.

— Я подобрала тебя на дороге! Грязную, никому не нужную! Я тащила тебя за собой через всё Царство Земли! Терпела все твои выходки и бесконечный трёп! Спасла, когда тебя избила шайка твоих одичавших дружков! Я имя тебе дала! — Из горла вырвался сдавленный, клокочущий звук. — Я делала для тебя всё! Я старалась! Я пыталась быть… быть… — Она захлёбывалась собственной яростью. — А ты…

Из её ладони вырвалось пламя. Девочка испуганно отшатнулась.

Пламя было слабое и дрожащее, как сама Азула, но она швырнула его со всей отчаянной злобой. Моти взвизгнул. Шури отскочила, заслонив лицо рукавом. Но жар всё равно объял ей запястье — коротко, мимолётно, — и девочка вскрикнула.

— Убирайся! — крикнула Азула. Её голос срывался в яростный вопль. — Пошла прочь с глаз моих! Чтоб я тебя больше никогда не видела!

Шури поднялась с земли, прижимая к груди обожжённую руку. Девочка резко развернулась к Моти, отчаянно схватилась за густую шерсть на загривке и взлетела ему на спину одним рывком. Лосельвёнок сорвался с места и понёс её прочь, как раз когда в них полетел ещё один сгусток огня. Зверёк чудом успел юркнуть за ближайший дом. И больше их не видели.

Азула смотрела туда, где скрылась девочка. В груди что-то натянулось до предела — и лопнуло.

Тишина, наступившая после, была хуже любого крика. Она звенела в ушах, давила на виски, забиралась под кожу ледяными пальцами. И в этой тишине из самой глубины, из того тёмного колодца, куда Азула годами сбрасывала всё, что не могла пережить, начали подниматься голоса.

Азула упала на колени в грязь и схватилась за волосы.

«Что не так с этим ребёнком?»

«Я люблю его больше, чем боюсь тебя!»

«Ты останешься здесь, Азула. Моё решение — окончательное!»

«Сегодня ты не станешь Лордом Огня!»

«Ты монстр! Я ни за что не вернусь!»

Она запрокинула голову и закричала. Ярость, которую она отчаянно душила в себе, вырвалась на свободу.

Это не было похоже на крик человека. Это был вой заживо сгорающего зверя, у которому было некуда бежать. Она кричала и рвала волосы. Ногти оставляли на коже борозды, пряди оставались в пальцах, тлея. Она била кулаками о землю, разбивая костяшки, и кровь смешивалась с грязью.

Но боль от этого казалась далёкой и чужой. Настоящая раздувалась и жгла её изнутри, как раскалённый пузырь. Эта боль распирала грудную клетку, и единственным способом не лопнуть было извергнуть её наружу. Вместе с криком вырвался огонь её слепой ярости, темно-синий, клокочущий.

Азула остервенело швырнула огонь в сторону, он попал в стену дома. Дерево занялось сразу, жадно, с голодным треском. Ещё один удар и ближайший плетень превратился в ослепительный сноп искр. Старая деревня загоралась, как сухой хворост.

Она поднялась с земли как безвольный восставший мертвец и обратила всё вокруг синим пламенем, диким и хаотичным. Синекрылый огненный змей пожирал истерзанные войной огрызки черных домов, жадно переползая с одного на другой. Его трескучий вой воспевал её безумие.

Немногие жители бежали кто куда, люди повалили из таверны. Крыша с грохотом провалилась, подняв столб искр. Кричи и вопли смешивались с её безумным смехом. Азула ревела зверем, хохотала, плакала. Пока не затихла, сорвав голос.

Воздух дрожал и слоился, как грязное стекло. Всё вокруг трещало, выло, рушилось. Плавилась черепица, лопалась глина. Дерево корчилось в огне, исторгая смолу, как чёрные слёзы. А сквозь дым и пламя брел живой мертвец с черными глазами, в которых плясали отражения пожара. Она падала, разбивая колени о головешки, поднималась, цепляясь скрюченными пальцами за обугленные доски, не обращая внимания на обгорающую плоть. Она не чувствовала, как пламя съедает её сапоги, как тлеют края плаща, рассыпаясь искрами за спиной.

Когда последняя балка рухнула, Азула завалилась на бок. Медленно, как подкошенное дерево. В мокрую, смешанную с сажей и грязью землю. Она просто лежала на боку, свернувшись в комок, а пламя сомкнулось вокруг неё утробой, отделяя её от остального мира. Её распахнутые глаза смотрели в никуда. В них блестело только дрожащее отражение пожара, который она извергла из своей души.

Огонь опадал медленно, нехотя, словно не желая возвращаться обратно в тело, которое было для него слишком тесным. Когда последний язык втянулся в землю и погас, Азула оставалась лежать неподвижной, казалась совсем неживой.

Шен, до этого смиренно наблюдавший из тени леса, вышел на пепелище.