На стороне тьмы (гет)

Они покинули библиотеку далеко за полночь.

Никто не произнес ни слова.

Даже Гарри, обычно не умевший долго молчать, словно боялся разрушить хрупкое ощущение, что стены Розьер-холла все еще слушают их.

Когда они поднялись наверх, дождь закончился.

Дом дышал иначе.

Не так тяжело.

Будто, открыв одну тайну, он стал немного легче.

— Всем нужно поспать, — сказал Гарри, остановившись в холле.

— Ты действительно думаешь, что кто-то сможет уснуть? — устало спросил Драко.

— Нет.

— Тогда зачем это говорить?

Гарри усмехнулся.

— Потому что иногда человеку нужно разрешение перестать быть героем хотя бы на несколько часов.

Никто не возразил.

Они разошлись по разным комнатам.

Гермиона долго стояла у окна.

За стеклом серебрились мокрые деревья.

Она сняла мантию, распустила волосы и только теперь почувствовала, насколько устала.

Последние дни смешались в одно бесконечное расследование.

Письмо Нарциссы.

Портрет Эдмунда.

Конрад.

Элианор.

Книга свидетелей.

Белый круг.

Слишком много правды для такого короткого времени.

Она закрыла глаза.

И вдруг услышала негромкий стук.

Три коротких удара.

Не тревожных.

Очень вежливых.

— Войдите.

Дверь открылась.

На пороге стоял Люциус.

Без сюртука.

В простой темной рубашке с закатанными рукавами.

Гермиона впервые увидела его не как хозяина Малфой-мэнора, не как бывшего Пожирателя смерти и не как человека, которого все привыкли бояться.

А просто как мужчину, который выглядит уставшим.

— Простите, если разбудил.

Она невольно улыбнулась.

— Мне кажется, сегодня никто не спит.

Он ответил такой же едва заметной улыбкой.

— Верно.

Несколько секунд они просто молчали.

Люциус держал в руках небольшую деревянную шкатулку.

Очень старую.

Потемневшую от времени.

— Что это?

— Нашел ее в своей комнате.

Он осторожно поставил шкатулку на стол.

— Думаю, мать оставила ее для меня.

— Почему не открыли?

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Потому что после библиотеки я перестал доверять собственным чувствам.

Эти слова удивили Гермиону.

— И поэтому пришли ко мне?

— Да.

— Почему?

Люциус задумался.

Ответ родился не сразу.

— Потому что вы не позволите мне увидеть то, чего нет.

Она почувствовала странное тепло.

Не от слов.

От доверия.

Настоящего.

Не вынужденного.

Не продиктованного обстоятельствами.

Он действительно пришел к ней за помощью.

Шкатулка оказалась без замка.

Но крышка не открывалась.

Гермиона внимательно осмотрела дерево.

По краю проходила тонкая резьба.

Ветви.

Листья.

И крошечные звезды.

— Это не украшение.

— Я тоже так решил.

Она медленно провела пальцами по узору.

Пальцы остановились сами собой.

На одном из листьев.

Совсем маленьком.

Почти незаметном.

— Здесь...

Она слегка нажала.

Ничего.

Люциус осторожно положил ладонь рядом.

В тот же миг дерево тихо щелкнуло.

Крышка приоткрылась.

Они переглянулись.

— Опять двое, — тихо сказала Гермиона.

Он ничего не ответил.

Но оба уже поняли: второй раз за день древняя магия откликнулась только тогда, когда они действовали вместе.

Внутри лежало всего три вещи.

Пожелтевшая фотография.

Высохшая веточка жасмина.

И конверт.

На конверте аккуратным почерком было написано:

«Открой только тогда, когда перестанешь ненавидеть своего отца.»

Люциус застыл.

Его лицо почти не изменилось.

Только взгляд стал другим.

Очень далеким.

— Она знала... — прошептал он.

— Что именно?

— Что однажды я буду его ненавидеть.

Он осторожно взял письмо.

Но не открыл.

— Вы снова остановились.

— Да.

— Почему?

Он долго смотрел на конверт.

— Потому что не уверен, что уже перестал.

Гермиона подошла ближе.

Совсем близко.

Настолько, что между ними оставалось не больше шага.

— А если ненависть уже прошла...

Она сделала короткую паузу.

— ...но боль осталась?

Люциус посмотрел на нее.

Впервые за все время их знакомства между ними не было привычной дистанции.

Ни словесной.

Ни физической.

— Тогда, — тихо ответил он, — возможно, письмо наконец можно прочитать.

Он протянул конверт Гермионе.

— Откройте.

— Это письмо вашей матери.

— Именно поэтому.

Она осторожно вскрыла старую бумагу.

Из конверта выпал сложенный вчетверо лист.

И маленький ключ.

Не золотой.

Не серебряный.

Черный.

Будто выкованный из обсидиана.

На головке ключа был выгравирован один-единственный символ.

Круг.

Белый круг.