Акустика тишины, или как накормить полтергейста. (гет)

Пятница не принесла облегчения. Она принесла лишь вязкую, свинцовую усталость.

Арина сидела за своим столом, механически двигая мышкой по коврику. В офисе стоял привычный гул: Лена жаловалась на токсичную мать, стажеры обсуждали новый сезон сериала, кофемашина шипела паром. Обычная человеческая суета, которая всегда успокаивала Арину своей предсказуемостью, сегодня давила на барабанные перепонки.

Она смотрела на монитор, где жизнеутверждающая фуксия соседствовала с пластилиновой пальмой, но видела перед собой серый мрамор. И внезапно, без всякого перехода, мозг подкинул совершенно абсурдную мысль.

А как бы выглядел Наум в реальном мире?

Коллеги продолжали болтать о планах на вечер — кто-то звал в бар, кто-то собирался заказывать пиццу. Арина слушала их вполуха, пока внутри разворачивалась картина, от которой свело желудок холодом.

Он ведь тоже мужчина. Или был им когда-то. Или просто носит эту форму, как удобную маску из праха. Не важно. Важно то, какой он есть.

В её голове всплыл образ до пугающего четкий, кинематографичный. Вечер. Её кухня. Шесть квадратных метров линолеума, которые вдруг стали размером со стадион — таким огромным казалось расстояние до двери. Наум сидит за её столом. Он пришел сюда так же легко, как перемещается между колоннами вокзала. На нем всё то же тяжелое твидовое пальто и шляпа. Он даже не удостоил хозяйку взглядом, входя в прихожую. Лишь чуть сморщился от вибрирующего звука старой стиральной машинки, словно скрежет металла по стеклу причинил ему физическую боль.

Снимает верхнюю одежду. Движения скупые, точные. Проходит на кухню, садится. Она ставит перед ним тарелку — обычные макароны с тушенкой, единственное, что успела сварить после смены.

Наум смотрит в тарелку. Ни удивления, ни голода. Только оценка. Он берет вилку двумя пальцами — изящно, как хирург скальпель. Кривит лицо от вида её стряпни, от запаха пережаренного лука. Но начинает есть. Медленно, методично. И делает это буквально источая недовольство каждой клеточкой своего тела. Воздух вокруг него стремительно остывает, покрывая окна кухни морозным узором изнутри. Маленькая комната сужается до размеров стола, за которым сидит этот недовольный монумент.

Арина видела это наяву, стоя посреди офиса. Как он перекатывает в длинных бледных пальцах столовый нож. Просто крутит его, глядя на отблеск лампы на стали с абсолютно отрешенным выражением лица. А затем поднимает глаза. Пустые озоновые провалы, в которых нет ничего человеческого. Там отражается только желтый свет дешевой кухонной люстры, её собственный страх и беспомощность запертого животного.

— ...а я ей говорю, Светлова, ты чего зависла? У тебя там пиксели убежали! — громкий смех Лены вырвал её из этой вязкой, удушливой фантазии, как крюк багра вырывает утопленника из омута.

Арина вздрогнула, роняя ручку. Коллеги смотрели на неё с легким недоумением. Она попыталась улыбнуться — вышло криво из-за разбитой губы — и неопределенно махнула рукой, пытаясь отмахнуться от самой себя. От этой абсурдной мысли.

«Глупости, — прошептала она про себя, возвращаясь к экрану. — Наум не сделал мне ничего плохого».

Но мозг уже щелкнул шестеренками и начал строить параллель, выстраивать мостик над пропастью отрицания. Логическая цепочка легла плашмя, обнажая гнилые доски.

Денис тоже не делал ей ничего плохого... первые пару месяцев.

Эта мысль ударила под дых сильнее, чем кулак бывшего парня. Денис сначала приносил цветы. Открывал дверь машины. Смеялся над её шутками. Он был идеальным. До тех пор, пока однажды вечером не задержался на работе, и она не спросила, почему от него пахнет чужими духами. Тогда его взгляд впервые стал пустым. Таким же, каким она сейчас наделила призрака в своих галлюцинациях.

Арина сглотнула комок тошноты. Она посмотрела на свои руки. Они лежали на столе абсолютно неподвижно, но пальцы едва заметно дрожали.

Разве не этого она хотела? Чтобы сильный мужчина решил её проблемы? Вынес мусор, разогнал хулиганов, защитил от начальника. Наум сделал именно это — прогнал Дениса одним своим присутствием. Дал ей чистую одежду и крышу.

Так почему же картинка того, как он ест тушенку на её кухне, вызывает такой первобытный ужас?

Потому что помощь Дениса тоже начиналась с защиты. А закончилась контролем. Потому что благодарность имеет свойство превращаться в долг, который нужно отдавать телом или свободой.

Наум спас её. Но теперь воздух вокруг него холодит. И если он решит остаться в её реальности — в её маленькой кухне — сможет ли она сама оттуда выйти?