Акустика тишины, или как накормить полтергейста. (гет)

Вечер пятницы вышел скомканным, рваным на лоскуты. Арина механически двигалась по квартире: вымыла чашку из-под чая, стерла пыль с подоконника, сложила разбросанные Егором журналы ровной стопкой. Обычные ритуалы порядка должны были заземлить её, вернуть в состояние «нормальности», но внутри билась тревожная жилка.

Она так и не решила, стоит ли ей идти завтра с утра на вокзал или нет.

С одной стороны — логика кричала оставаться дома. Она жива. Квартира цела. Дениса нигде не видно уже неделю, он не караулит у гаражей, телефон молчит. Звонок Егора вечером тоже не внес ясности. Брат звал её к себе на дачу под предлогом шашлыков и ремонта забора, звуча как встревоженная наседка. Арина сказала, что «подумает». Это была безопасная ложь, купившая ей еще несколько часов тишины.

Но с другой стороны... Мысль о том, чтобы просто лечь спать и проснуться в пустой квартире в субботу утром, вызывала приступ глухой тоски. Там, на вокзале, она хотя бы знала правила игры. Там было тихо. И там был он.

Да и если она придет завтра, что она ему принесет?

Вопрос встал ребром перед открытым холодильником. Не макароны же с тушенкой, черт бы их побрал? От одного воспоминания об этом блюде Арине стало стыдно за свою убогость. Что может понравиться такому мужчине, как Наум?

Арина поймала себя на этой мысли и мысленно одернула сама себя, поправляя формулировку. Не мужчине. Призраку. Наум — лишь бесплотный дух, сотканный из праха, холода и векового безвременья. Может ему и вовсе не нужна еда. Ему нужно отсутствие синтетики и шума. Ему нужен покой.

Но как бы Арина ни пыталась вбить эту истину себе в голову ледяным молотком логики, тело помнило другое. Оно помнило вес его руки на своем плече. Твердую, абсолютную уверенность пальцев, когда он предлагал ей ладонь для опоры. Разве призраки могут быть настолько материальны? Тот камень под кожей... это не было иллюзией. Он удерживал её физически, не давая упасть в грязь реального мира.

Разве бесплотные сущности отбрасывают тень от единственного фонаря во дворе? Разве они заставляют нейлоновую куртку трещать от мороза одним своим присутствием?

Логика рассыпалась прахом, оставляя после себя только растерянность и странное, тянущее чувство где-то под диафрагмой. Ей хотелось увидеть его снова. Не потому, что она нуждалась в защите — этот страх ушел, оставив после себя горькое послевкусие унижения. Ей хотелось проверить, реален ли он вообще. Или мозг, травмированный Денисом, просто создал идеального защитника из строительного мусора воспоминаний и прочитанных книг.

Так и не придя к одному решению, девушка бросила попытки приготовить ужин. Выключила верхний свет, оставив только тусклую лампу в коридоре. Сна не было ни в одном глазу, но усталость свинцовой пылью оседала в костях.

Она легла в кровать, натянув одеяло до подбородка, и уставилась в потолок. Спорить с собой больше не было сил. Если ноги сами поведут ее к арке — значит, так тому и быть. Если нет...

Мысль оборвалась. Арина закрыла глаза, пытаясь уснуть. Но сон пришел не сразу, а когда всё же забрал её, то оказался беспокойным, полным серых туманов и шепота. Организм, истощенный тревогой, забыл про будильник. Электронный прибор на тумбочке остался темным.

Резкий, залитый солнцем свет субботнего утра ударил по глазам сквозь неплотно задернутые шторы. Арина дернулась на кровати, панически пытаясь сообразить, почему она проспала. Сердце пропустило удар, а затем заколотилось где-то в горле: «Вокзал! Я опоздала!».

Она села на скомканных простынях, оглядывая комнату диким взглядом. Девять утра. Тропинка... открыта ли она днем? Можно ли просто прийти туда посреди дня, когда солнце заливает всё своим невыносимо ярким светом?

Но в следующий момент её движение замерло так же резко, как и началось.

Нет.

Пальцы, сжимавшие одеяло, побелели. Она тряхнула головой, отгоняя навязчивое желание немедленно одеться и бежать к арке. Хватит. Это эгоизм чистой воды. На прошлой неделе она и без того поистрепала его лимит терпения — принесла грязь, шум дешевого картона, свою истерику и разбитую губу. Денис сбежал именно оттуда, спасаясь от его холода. Значит, Наум держит границы. А она лезет туда снова и снова, требуя внимания, как брошенный щенок.

Он призрак. Дух места. Ему вероятно тысячи лет. У него наверняка есть дела поважнее, чем нянчиться с поломанным дизайнером из рекламного агентства. Ей нужно оставить ему немного покоя в эти выходные. Не быть обузой.

Решение пришло тяжелое, скребущее горло изнутри наждаком, но окончательное. Арина встала. Ноги были ватными, словно она пробежала марафон во сне.

Она позвонила Егору. Гудки казались бесконечными.

— Да! — рявкнул брат, перекрикивая шум ветра или дрели. — Ариш, ты? Едешь?!

— Еду, — голос звучал хрипло. — Буду часа через два. На двенадцатичасовую электричку успеваю.

— Наконец-то! — в трубке послышался облегченный выдох, такой громкий, что Арина поморщилась. — Давай, жду. Я плов замариную!

Арина сбросила вызов. Плов. С мясом. Жирный, настоящий. В животе предательски заурчало. Она заставила себя пойти в душ. Горячая вода смыла остатки сна и запах квартиры, но тревога никуда не делась. Она лишь сменила форму: теперь это была тупая, пульсирующая боль под ребрами.

Собрать рюкзак оказалось сложнее. Руки не слушались. Она бросала вещи внутрь, не глядя: запасные джинсы, зубную щетку, зарядку. Паковать их было пыткой — руки сами тянулись отложить пару пачек галет, яблоко, самый простой чай в пакетиках... «Ему не нужна еда», — жестко напомнила себе Арина, застегивая молнию рюкзака до треска. «И синтетика тоже. Оставь свои человеческие привычки здесь».

Дорога до обычного, человеческого вокзала прошла в тумане. Электричка пахла сырой резиной и дешевым кофе. Арина сидела у окна, глядя на пролетающие мимо серые заборы промзон, и чувствовала, как сердце болезненно сжимается при каждом километре, отдаляющем её от города.

А что если он ждет её?

Мысль вползла змеей, холодной и неотвратимой. Что если он стоит сейчас там, у колонны? Потому что взял на себя обязательство защищать эту дуру с пакетом эклеров? Может ли бесплотный дух испытывать нечто похожее на беспокойство после того случая за неё? Ждать, чтобы убедиться, что она зашла в подъезд целая?

— Бред же, — прошептала Арина, прижимаясь лбом к холодному стеклу вагона. — Абсолютный бред. Ему нет до меня никакого дела. Я просто нарушитель границ, который наконец-то перестал шастать через забор. Для него я даже не человек. Я — временная аномалия. Сквозняк.

Разум выстраивал стену из логики, но сердце отказывалось слушать чертежи. Оно болело глухо и тоскливо, протестуя против этого добровольного изгнания. Разум говорил: «Ты свободна, ты в безопасности у брата». Сердце отвечало: «Тебе отрезали кусок пространства, где тебе дышалось».

Они спорили всю дорогу так и не придя к единому мнению. К тому моменту, как двери электрички разъехались, выпустив её на перрон дачного поселка, Арина чувствовала себя выжатой лимоном.

На выходе с платформы её встретил довольный, раскрасневшийся от свежего воздуха Егор. Он стоял возле своей старой «Газели», широко улыбаясь, и едва завидев сестру, сорвался с места.

— Затворница приехала! — радостно взревел он, сгребая Арину в медвежьи объятия. От него пахло дымом костра, землей и уверенностью. — Я уж думал, МЧС вызывать! Телефон выключен опять!

Арина уткнулась носом в его плотную фланелевую рубашку, впитывая этот живой, теплый запах семьи. Она позволила себе расслабиться на секунду, позволяя брату забрать часть её веса.

— Зарядка села, — привычно соврала она в ткань рубашки. — Решила отдохнуть.

Егор чуть отстранил её, внимательно всматриваясь в лицо. Взгляд зацепился за зеленовато-желтый синяк на скуле (консилер смазался за ночь) и припухшую губу. Улыбка медленно сползла с его лица, уступая место тяжелой складке между бровями.

— Отдохнуть решила? — переспросил он тихо. Голос потерял всякую радость. — Понятно. Ну пошли. Покажу тебе твою комнату.

Он отпустил её, перехватил тяжелый рюкзак и пошел вперед, тяжело ступая по гравию. Радость испарилась, оставив после себя звенящую пустоту вины. Арина пошла следом, чувствуя, как озоновый холод вокзала кажется ей сейчас самым желанным теплом на свете.