Акустика тишины, или как накормить полтергейста. (гет)

День прошел скомкано, словно старая газета, брошенная в лужу. На даче царила атмосфера фальшивого семейного уюта, которая всегда давила на Арину сильнее, чем одиночество.

Здесь были Егор — шумный, деятельный, пытающийся заполнить тишину стуком молотка и запахами бензина; и их мама. Мама была королевой «воздушно-притворной заботы». Она не кричала и не требовала отчета о жизни, как брат. Она просто существовала рядом, материализуясь из ниоткуда именно в тот момент, когда Арина пыталась вдохнуть полной грудью.

— Доченька, ты совсем прозрачная стала! — всплескивала руками мать, возникая на пороге веранды с тарелкой пирожков, от которых пахло тем самым детством, где Арина еще верила в сказки. — Кожа да кости. Ты кушаешь там, в своей конуре? Этот твой... начальник... он тебя не обижает?

Она говорила это так громко, чтобы слышал Егор, ковыряющийся в моторе. Это был не вопрос, а спектакль для соседей по участку: «Смотрите, какая я хорошая мать, моя дочь жива-здорова, мы общаемся».

Арина чувствовала себя здесь чужой. Лишней деталью интерьера, которую достали с чердака, протерли пыль и поставили посреди комнаты, но забыли объяснить, зачем она нужна. Они не общались с ней почти — только обменивались дежурными фразами за обедом («Передай соль», «Вкусные огурцы»). Но когда сталкивались взглядами, маска матери мгновенно менялась: появлялась приторная улыбка, влажный блеск в глазах, и рука тянулась погладить дочь по плечу. Жест собственника, отмечающего территорию.

К вечеру это стало невыносимым. Воздух на даче казался густым, пропитанным чужими правилами. Арина сослалась на головную боль и заперлась в гостевой комнате на втором этаже. Комната пахла старыми коврами и сухим деревом. Она лежала на кровати, уставившись в потолок, прислушиваясь к голосам снизу. Егор смеялся над какой-то шуткой матери. Смеялся искренне, по-мальчишески. Он был дома. А она — нет.

Сон не шел. Организм, привыкший к двум-трем часам тревожного забытья под утро, отказывался отключаться в этой стерильной безопасности. В голове крутились тысячи мыслей, жалящих, как осы. Все они сводились к одному имени.

Как же там сейчас Наум?

Эта мысль билась пульсом в висках, заглушая голоса родных снизу. Просто стоит и смотрит на небо? Его фигура наблюдающая за облаками почему-то вызывала у Арины острую тоску. Ей казалось, что если она закроет глаза, то сможет увидеть его сквозь километры расстояния — высокий силуэт в тени колонн.

А светит ли там солнце? Или в её отсутствие мир вокзала снова погрузился в привычное пасмурное уныние? Может быть, погода этого места напрямую зависит от того, кто на нем находится? Когда там была она — дрожащая, испуганная — было холодно и сыро. Если бы она пришла сегодня, принесла нормальную еду... может, выглянуло бы солнце?

Мысль ударила под дых. Какая самонадеянность. Какая эгоистичная глупость. Мир не вращается вокруг неё. Наум — древний дух, ему плевать на погоду. Ему плевать на нее.

Но следом пришло другое осознание, от которого захотелось свернуться калачиком прямо на жестком матрасе. Стоило зайти. Хотя бы для того, чтобы оставить подношение. Пусть даже эти чертовы сладкие эклеры или галеты. Не потому, что он голоден, а просто как знак. Как точка. Как благодарность за то, что он вышел за границу своего мира и напугал Дениса до мокрых штанов. За чистую одежду. За приют. Нельзя исчезать вот так, ничего не сказав человеку — или призраку, — который разделил с тобой свой дом. Это невежливо. Это хуже, чем грубость. Это пренебрежение.

А она, дура, просто сбежала. Испугалась собственных фантазий про нож и тушенку, испугалась тепла его руки и спряталась на маминой даче, где ей рады лишь номинально.

Арина резко села на кровати. Сердце колотилось пойманной птицей, но это была уже не паника загнанного зверя, а холодная, звенящая решимость.

Она больше не могла здесь находиться. Воздух дачи давил на легкие, чужая радость за стеной казалась оскорблением. Ей нужен был озон и мрамор. И тишина.

Девушка глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Хватит красться по виноградным лозам, как подросток. Она — взрослая женщина, которая просто хочет уехать из гостей посреди ночи. Это её право.

Она вышла из комнаты. Спустилась по скрипучей деревянной лестнице, чувствуя, как каждый шаг отдается гулом в напряженной груди. Егор всё еще смотрел телевизор — слышался бубнеж старого фильма про колхозников. Мать, видимо, ушла спать или возилась с чайником на кухне.

Арина вошла в общую комнату. Егор сидел в продавленном кресле, закинув ноги на журнальный столик. Он обернулся на звук шагов, удивленно приподняв брови:

— Ты чего бродишь? Приснилось что-то?

Арина остановилась в дверях, скрестив руки на груди. Защитный жест, который она даже не заметила.

— Мне нужно ехать, — сказала она ровно. Голос не дрогнул, хотя внутри всё сжималось от страха перед предстоящим скандалом.

Егор моргнул, словно не расслышал. Улыбка медленно сползла с его лица.

— Куда ехать? Ариш, ночь на дворе. Ляг, утром поговорим.

— Нет. Сейчас, — отрезала Арина, делая шаг вперед. — Я хочу домой.

В этот момент из кухни выплыла мать, вытирая руки полотенцем. Услышав слово «домой», она замерла, мгновенно уловив напряжение.

— Доченька? — голос матери взлетел на октаву выше, приобретая те самые «воздушные» нотки. — Что случилось? Тебе плохо у нас? Мы тебя выгнали? Да куда ты поедешь, электрички уже не ходят, время первый час! Тебя там убьют в этом твоем районе!

Егор вскочил с кресла, встав между матерью и сестрой, словно щит. Его лицо стало серьезным, складка между бровей вернулась.

— Так, мам, иди к себе. Пожалуйста. Нам поговорить надо.

Мать всплеснула руками, готовая разразиться полноценной истерикой со слезами и валерьянкой, но наткнулась на тяжелый взгляд сына. Фыркнув что-то про неблагодарных детей, она удалилась обратно на кухню, громко хлопнув дверцей шкафчика.

Когда шаги матери стихли, Егор тяжело выдохнул и повернулся к Арине.

— Ну? Какого черта? Опять он? Денис написал?

— Нет, — качнула головой Арина. — Просто... мне нужно быть дома. Там вещи. Документы. Я не могу здесь спать.

Это была полуправда, самая лучшая ложь. Вещи действительно были нужны — нормальная одежда без синтетики для завтрашнего визита.

Егор внимательно всматривался в её лицо, задерживая взгляд на разбитой губе. Он явно хотел надавить, заставить остаться, включить режим «старшего брата-защитника». Но видел, что сестра сейчас похожа на натянутую струну — дерни чуть сильнее, и она либо лопнет, либо ударит в ответ.

— Электрички правда не ходят уже, — глухо сказал он после паузы. — И автобусы. Куда ты пойдешь пешком? Через лесополосу?

— Вызову такси, — пожала плечами Арина, хотя знала, что цена до города ночью будет грабительской, а денег у неё впритык.

Егор потер переносицу. Было видно, как он борется сам с собой: желание запереть её в комнате боролось с пониманием, что силой он сделает только хуже.

— Ладно, — наконец махнул он рукой, сдаваясь. В этом жесте было столько усталости, что Арине стало стыдно. — Раз уж тебе приспичило... Электрички пойдут только в пять утра. Если я повезу тебя сейчас, то потом не смогу уснуть.

Он посмотрел на часы.

— Давай так. Сейчас оба идем спать. Я ставлю будильник на четыре тридцать. Отвезу тебя на первую утреннюю прямо к вокзалу. Идет? Только обещай, что не будешь вызывать никаких левых бомбил.

Арина почувствовала, как тугой узел вины в животе немного ослаб. Брат принимал её странности, пусть и через ворчание.

— Хорошо, — тихо ответила она. — Спасибо, Ег.

— Мм-хм, — буркнул он, снова падая в кресло и хватая пульт. — Спи иди. Сумасшедшая.

Мать, услышав из кухни, что конфликт исчерпан и дочь остается, тут же материализовалась вновь, сменив гнев на притворную заботу.

— Вот и правильно, деточка! Нечего шастать по ночам. На вот, молочка теплого выпей...

Арина под охи и вздохи матери позволила себя напоить молоком. Выпила стакан залпом, лишь бы прекратить этот поток словесного сахара. Когда ей наконец позволили уйти, она легла в кровать в гостевой комнате.

Синтетическое одеяло неприятно покалывало кожу, но усталость взяла своё. Закрыв глаза, Арина перестала думать о даче, о матери и о брате. Перед внутренним взором стояла пустая платформа, освещенная луной. И высокая тень у колонны, ждущая рассвета.