Антифона во льдах (гет)

Кас чуть нахмурился, словно я только что испортила его любимую рубашку. Но потом уголки его губ дрогнули, и он тихо рассмеялся — низко, бархатно, от этого звука по моей спине вопреки всякой логике пробежали мурашки.

— Лилиан, ты читаешь слишком много бульварных романов. — ответил он, качая головой.

Он ничего больше не добавил. Просто замолчал, глядя на меня этим своим пугающе изучающим взглядом. А затем начал задавать вопросы. Глупые, бытовые, человеческие до зубовного скрежета.

«Как тебе погода в этом году? Дожди совсем достали, да? Проблем на работе много?»

Я отвечала односложно. Да. Нет. Смотря какой день. Я чувствовала себя так, будто сдаю экзамен психиатру, который зачем-то решил притвориться моим бойфрендом.

Нам принесли еду. Первой подошла сырная тарелка, источающая аромат трюфелей и выдержанных сортов. Затем вино — темно-рубиновое, густое. Кас разлил его по бокалам.

Логика трещала по швам. Что ему надо? Зачем он притащил меня сюда? Почему после того, как я пыталась заморозить его лицо к чертям собачьим в склепе, он ведет себя так, будто мы просто коллеги на корпоративе?

Слишком много вопросов. И когда тишина между сменой блюд стала невыносимой, последний вопрос сорвался с моих губ сам:

— Чего ты от меня хочешь, Каспер? — голос прозвучал тише, чем я планировала. — К чему этот цирк? Пикники, рестораны... Почему ты привязался ко мне, как репейник?

Его улыбка мгновенно потухла. Золотые искры в глазах погасли, оставив лишь тяжелую синеву. Он откинулся на спинку дивана, и свет свечи выхватил резкие тени на его лице. Вокруг глаз собрались морщинки — то ли от усталости, то ли от горечи.

— Неужели я настолько тебе неприятен? — спросил он почти шепотом. Голос стал надломленным, уязвимым. Это было хуже любого рычания.

Я зависла. Мой процессор перегрелся от попытки вычислить подвох там, где была только искренняя обида. Но рефлекс сработал быстрее, чем включился инстинкт самосохранения. Яд полился сам собой:

— Понятия не имею, святой отец! — прошипела я, наклоняясь вперед через стол. — Жила себе спокойно пятнадцать лет. Никого не трогала, восстанавливала антикварные книжонки. И тут на мою голову сваливается инквизитор в отставке! Сначала похищает, потом тащит жрать луковые кольца за пятьсот баксов. У тебя раздвоение личности или весеннее обострение?

Улыбка, вернувшаяся на его лицо, была бесконечно грустной. Старой.

— Я тебе уже говорил, принцесса, — тихо повторил он. Морщинки стали глубже. — Я не святой.

Эта фраза ударила под дых точнее любого кулака. Я настороженно замолчала, откидываясь обратно на свою подушку. «Не святой». Отступник. Но бывших святош не бывает.

Дальше мы ели молча. Первые несколько минут я держала оборону: следила за его руками, считывала микромимику лица, анализировала запахи. Но еда... еда была преступно вкусной. Тартар буквально таял на языке. Стейк был идеальным. Мои рецепторы, привыкшие к человеческой еде как к безвкусному картону ради поддержания оболочки, взвыли от восторга.

Бдительность дала сбой. Я позволила себе расслабиться. Совсем чуть-чуть. Опустила плечи. Закрыла глаза, пережевывая кусочек мяса.

И зря.

Тяжелый хрустальный фужер мягко опустился на скатерть. Звук вышел оглушительным в нашей тишине.

— Расскажи мне, — сказал Кас.

Я открыла глаза. Его вилка лежала нетронутой. Он смотрел на меня поверх края своего бокала.

Голос изменился. Исчезла игривость. Исчезла усталость. Осталась только глухая, вибрирующая хрипота человека, которому очень больно дышать.

— Расскажи мне, что с тобой произошло.

Это не было приказом следователя. Это была просьба умирающего. Вопрос, заданный тем самым голосом, что я слышала во сне. Тем самым голосом, что отдавал приказы перед слепящим светом.

Мое горло перехватило спазмом. Вилка со звоном упала на тарелку. Руки похолодели так стремительно, что на белой скатерти под моими пальцами начали проступать черные узоры инея.