Люби Меня Нежно (гет)

Голос Ханкала ещё долго, казалось, оставался в воздухе — даже после того, как чёрное пятно на стене потемнело и сжалось, а кухня Селестины снова стала просто кухней.

Никто не говорил. Это молчание было особенным — не то, которое бывает, когда людям нечего сказать, а то, которое бывает, когда сказать нужно слишком много и никто не знает, с чего начать. Кейлон сидел на диване, укрытый старым клетчатым пледом, который Селестина принесла откуда-то из глубины шкафов, и смотрел перед собой. Золотистый отблеск в его глазах почти совсем угас; он снова выглядел молодым мракоборцем — усталым, потрёпанным, но живым.

Дед Селестины — высокий, сухой, с белыми волосами до плеч, которого она называла просто «дедушка», ни разу не произнеся его имени в нашем присутствии, — расставил на столе кружки и тихо перешёл в другую комнату, будто понимал, что нам нужно время без чужих ушей.

Рутар стоял у окна.

Это была его обычная поза в тяжёлые моменты, как я успел заметить. Он смотрел наружу, в серую предрассветную мглу, и что-то в очертаниях его фигуры — ровная спина, неподвижные плечи, руки, заложенные за спину, — напоминало мне кого-то, кого я очень давно потерял. Было что-то мимолетно похожее на Дамблдора в этой его манере находится в тишине, как будто тишина это не отсутствие слов, а самостоятельная форма речи.

— Гарри, — наконец сказал он, не оборачиваясь.

Я не ответил, только поднял взгляд.

— Мне нужно тебе кое-что рассказать. — Он помолчал. — То, о чём я думал не один год, но откладывал — сначала потому что не был уверен, потом потому что не находил нужного момента. После того, что произошло сегодня ночью... нужного момента больше нет. Есть только этот.

Он повернулся.

В свете, который едва начал появляться за окном, его лицо казалось очень старым — не старым в смысле усталости или немощи, а старым в смысле прожитого и накопленного опыта, в смысле всего, что видели эти глаза и что они помнили, и что они не позволяли себе забыть.

— Ты приехал в Австралию несколько дней назад, — сказал Рутар. — И с этого момента активность Ханкала начала расти. Это могло быть совпадением. Я долго пытался убедить себя, что это совпадение. — Рутар взял короткую паузу и продолжил. — Но я занимался прорицанием достаточно долго, чтобы понимать: совпадений такого рода не бывает.

Я чувствовал, как Гермиона рядом со мной замерла. Не испуганно, а с той особенной неподвижностью человека, который слушает очень внимательно.

— То есть моё появление здесь...

— Разбудило его. Или ускорило его пробуждение. — Рутар медленно прошёл к столу и опустился на стул напротив меня. — Ханкал — существо из тех, что появились ещё до того, как наша магия стала тем, чем мы её знаем. До Хогвартса. До первых магических общин, до министерств, до правил и законов и кодексов. В те времена магия не подчинялась никаким правилам. Она была дикой, огромной, нечленораздельной — как стихия. Неукрощённая и ненаправленная. Существа, рождённые из той магии, не похожи ни на что, с чем мы сталкиваемся сейчас. Они не мыслят так, как мыслим мы. Не чувствуют так, как чувствуем мы. Но они ощущают. — Он сделал ещё одну паузу. — Они ощущают вещи, которые нам практически недоступны. Концентрации силы. Нарушения равновесия. Аномалии.

Я посмотрел на него в упор.

— Я аномалия, — сказал я. Это прозвучало не как вопрос.

— Ты аномалия, — подтвердил Рутар, и в его голосе не было жалости — только ровная, почти безличная констатация факта, которая почему-то была гораздо легче, чем жалость. — С той ночи, когда тебе был год, ты несёшь в себе что-то, чего в нормальных обстоятельствах не должно существовать. Авада Кедавра была отражена. Заклинание, которое нельзя блокировать, которому нельзя противостоять силой или умением — было отражено. И не другой магией, не артефактом, не щитом. — Он смотрел на меня пристально. — Любовью.

Слово прозвучало в тишине кухни так, как оно звучало в речи Дамблдора всё то время, что я его знал: не как высокопарная абстракция, не как утешение, а как сила. Как название чего-то реального.

— Магия любви твоей матери не просто спасла тебя тогда, — продолжал Рутар. — Она оставила след. Она живёт в тебе — не метафорически, а в самом буквальном смысле. Как часть твоей магической сущности. — Рутар снова сделал паузу. — Ханкал это чувствует. Такие существа, как он, питаются тьмой, страхом, хаосом. Они не испытывают любви. Они никогда не встречали её в чистом виде — вплавленной в живого человека, сросшейся с самой его природой. Это для него нечто непонятное. И именно поэтому — желанное.

Стивен, который сидел у противоположной стены и молчал с момента, как мы вошли в дом, сделал что-то вроде короткого, неровного вздоха.

— Он хочет твою магию, — тихо сказал он, глядя на меня. Не как вопрос. Просто произнёс вслух то, что стало ясно всем.

— Он хочет её для себя, — подтвердил Рутар. — Если ему удастся это... — Он оборвал себя. — Границы, которые сейчас удерживают Ханкала в пределах его влияния — не позволяют ему выйти за Бэркли, за определённый радиус. Эти границы держатся потому, что в нём нет ничего, что могло бы полностью их разрушить. Но магия любви, вплавленная в его сущность... смогла бы уничтожить их навсегда. И освободить его. В самом плохом для человечества смысле.

Я слушал. Знакомое ощущение — когда из под ног уходит то, что казалось твёрдым, и ты стоишь над бездной, и единственное, что остаётся, — это продолжать стоять.

— Значит, дело не только в Бэркли, — сказала Гермиона. Её голос был ровным, аналитическим — тот голос, которым она работала с информацией, который я научился отличать от голоса, в котором был только страх. Хотя, конечно, страх в её голосе тоже присутствовал. — Если он вырвется за пределы своих границ...

— Масштаб последствий предугадать сложно, — сказал Рутар. — Но небольшим он не будет.

В комнате снова воцарилось молчание.

Кейлон на диване пошевелился — медленно, как человек, которому больно двигаться, но который заставляет себя это делать.

— Я был там, — произнёс он тихо. — Внутри. И я скажу вам вот что. — Его голос окреп немного. — Когда я бродил по тому месту, я слышал его голос. Постоянно. Он не говорил ни о чём конкретном — он просто был. Как фон. Как музыка, которую не можешь выключить. И ощущалось в нём что-то, что... — Он поискал слова. — Как будто бы он хотел, отчаянно хотел того, чего у него никогда не было.

Он посмотрел на меня.

— Я думаю, он ждёт тебя лично. Не всех нас. Тебя.

Я кивнул.

— Я знаю.

Это прозвучало спокойнее, чем то, что творилось у меня внутри. Но какая-то часть меня действительно была спокойна. Это было не равнодушие. Просто принятие. Как данность. Это не первый раз, когда что-то огромное и страшное ждёт именно меня, и скорее всего, не последний. Тяжесть этого осознания была давно знакома, как старая, плохо заживающая рана: ты знаешь, что она там, знаешь её очертания, и это не делает её менее болезненной, но делает более... терпимой, что ли.

— Именно поэтому нам нужно обсудить тактику, — сказал Стивен, и его голос был сухим и деловым. Я поймал себя на неожиданной благодарности. Деловитость в подобных ситуациях — это не бездушие, это форма уважения к человеку: уважение к тому, что он вообще-то способен действовать дальше. — Рутар, что ты думаешь? Мы идём к его логову сейчас — или ждём?

— Ханкал знает, что мы придём, — ответил Рутар. — Он слышал нас через стену. А может, слышал и до этого. Фактора неожиданности у нас нет.

— Что само по себе может быть ловушкой, — сказала Гермиона. Все посмотрели на неё. — Он нам сообщил, что ожидает нас. Зачем? Если он хочет Гарри — почему не ждать молча? Зачем предупреждать?

— Чтобы посеять сомнение, — медленно сказал Рутар, и что-то изменилось в его взгляде — то, что бывает, когда думающий человек слышит что-то дельное от другого думающего человека. — Ты права. Психологическое давление. Он хочет, чтобы мы сомневались, колебались, боялись. Напуганный и дезориентированный противник — более удобная добыча.

— Значит, мы не колеблемся, — сказал я.

Стивен посмотрел на меня.

— Это означает, что мы идём сейчас?

— Это означает, что мы идём с ясной головой. — Я посмотрел на Рутара. — Что ты думаешь? Есть ли смысл ждать? Станет ли наша позиция от этого сильнее?

Рутар помолчал.

— Нет, — сказал он. — С каждым часом он набирает силу. Его присутствие в этом месте, его влияние на людей — это его топливо. Он питается их страхом, их потерянностью. Ждать — значит дать ему больше времени кормиться.

— Тогда идём, — сказал я просто.

Никто не стал спорить.

* * *

Следующие несколько минут говорили о другом: о тактике, о том, как именно мы войдём, о том, на что способен Ханкал внутри своего логова. Рутар говорил о здании городской управы на окраине Бэркли, о том, что видел Кейлон в искажённой реальности, о вероятных уровнях защиты. Стивен слушал и иногда задавал точные, практические вопросы. Селестина производила впечатление человека, который боится, но не позволяет этому страху управлять собой — а это по моему опыту куда важнее, чем вовсе не бояться.

И в какой-то момент разговор перешёл к той части, к которой всегда переходит, когда нужно принимать решение, кто и что делает.

— Ханкал сосредоточится на тебе, — сказал Стивен, глядя на меня. — Это то, что он хочет заполучить. Значит, если ты отвлекаешь его внимание на себя...

— Остальные ищут источник его силы, — подхватила Гермиона. — Некий якорь или кристалл, то, о чём говорил Кейлон. — Она посмотрела на меня. — Ты будешь... приманкой.

В слове «приманка» было что-то, отчего она чуть сжала губы. Совсем немного. Я заметил это, как замечал давно уже все подобные мелкие вещи — мимолётный знак того, что слова сейчас даются ей чуть труднее, чем она показывает.

— Это разумно, — сказал я.

— Это опасно.

— Это разумно и опасно одновременно, — вздохнув, заключил я. — Обычное сочетание.

Она смотрела на меня. В её карих глазах читалось что-то не совсем привычное — я не мог полностью уловить, что именно скрыто за этим взглядом.

— Одно условие, — сказала Гермиона. Голос её был ровным, но давалось ей это непросто. — Ты не молчишь. Что бы ни происходило — ты сразу сообщаешь нам.

— У меня будет возможность держать с кем-то связь, когда мы окажемся там?

— Со мной, — ответила она без паузы. — Я поработаю над этим, пока мы не окажемся там.

Что-то качнулось внутри меня. Тихо и с неожиданной силой, как движение воды в глубоком месте, которое с поверхности не видно.

* * *

Рутар поднялся с места — он обладал редкой способностью чувствовать тот момент, когда другим людям нужно остаться наедине. Стивен что-то сказал Селестине негромко, и они вышли в соседнюю комнату. Кейлон, кажется, задремал.

Мы с Гермионой остались вдвоём.

— Ты боишься? — спросила она.

— Немного, — ответил я честно. — А ты?

— Немного, — повторила она за мной. И впервые за этот вечер улыбнулась — почти незаметно, но это было лучше, чем любые слова поддержки, когда-либо сказанные мне кем-либо.

Я взял её руку.

Не потому что нужно было что-то предпринять, не потому что это был правильный жест в правильный момент. Просто потому что её рука была рядом, и мне было нужно почувствовать её тепло рядом со мной.

Она сомкнула пальцы вокруг моих.

— Гермиона, — сказал я.

— Гарри.

— Я хочу, чтобы ты знала. — Слова шли медленно, не потому что я не знал, что сказать, а потому что хотел сказать это правильно. — Что бы ни случилось там. Что бы ни случилось потом, когда мы вернёмся. Я не хочу обратно. Не хочу делать вид, что ничего не происходит, что мы просто друзья и, чтобы всё вернулось на прежние места. — Я не могу больше притворяться.

Она смотрела на меня. Долго. Её глаза были очень серьёзными и очень тёплыми одновременно — редкое сочетание.

Дамблдор говорил, что магия любви — сильнейшая из всех. Что она оставляет след, живёт дальше того, кто её во что-то вложил. Я никогда до конца не понимал этого — умом понимал, но не ощущал этого внутри. Понял только сейчас, стоя в доме Селестины перед рассветом, держа за руку человека, которого знал уже больше половины своей жизни. Это и была она — магия, жившая в том следе, что оставила моя мама. Она не была просто щитом, унаследованным из прошлого. Она росла. Обновлялась. Становилась больше — с каждым человеком, которого любишь, с каждым поступком, который совершаешь ради них.

Вот почему Ханкал этого хотел.

Как же могло существо из тьмы, питающееся страхом и хаосом, не хотеть единственного, что было ему абсолютно непонятно?

— Я тоже не смогу притворяться, — тихо сказала Гермиона после паузы.

Я потянулся к ней.

Поцелуй был нежным — без спешки, без отчаяния, которое могло бы взяться из осознания того, что совсем скоро мы войдём в логово древнего демона. Просто мягкое, чувственное прикосновение. Её рука в моей руке. Её дыхание — тихое, чуть сбившееся. Я почувствовал, как она чуть подалась ближе, как её свободная рука на секунду коснулась моего плеча — легко, будто убеждаясь в чём-то.

Мы стояли так несколько секунд — или несколько минут, я не считал, — а потом медленно отступили.

Её лицо было немного другим, более открытым. Как если бы она позволила себе что-то, что обычно держала в себе.

— Ты должен выжить, — сказала она, и это прозвучало не как просьба, а как приказ.

— Я и не планировал умирать, — ответил я.

В дверях появился Рутар. Он посмотрел на нас обоих, и в выражении его лица что-то изменилось — совсем немного, очень тонко, почти незаметно. Что-то похожее на удовлетворение — не снисходительное, а такое, которое бывает, когда очень старый человек видит, что что-то хорошее всё-таки случается в этом мире.

— Нам нужно выходить, — сказал он. — До рассвета.

Я отпустил руку Гермионы.

* * *

Мы вышли в серый час, когда ночь ещё не закончилась, но утро уже начало захватывать небо — сначала по самому краю горизонта, тонкой полосой света, похожей не столько на рассвет, сколько на воспоминание о нём. Воздух был тёплым, как всегда в Австралии, и это тепло каким-то парадоксальным образом только усиливало ощущение тревоги — делало её более острой. Английские сумерки хотя бы дают иллюзию укрытия. Здесь всё было слишком открытым, слишком ясным.

Нас было пятеро.

Кейлон остался в доме Селестины. Это решение далось нелегко — он пытался встать, настаивал, и в его глазах была та упрямая решимость молодых людей, которые хотят доказать, что они готовы к тому, к чему ещё не готовы. Рутар остановил его одной фразой — тихой, которую я не разобрала, — и Кейлон перестал спорить. Дед Селестины пообещал за ним присматривать.

Итого — Рутар, Стивен, Селестина, Гарри и я.

Стивен шёл первым, держа палочку на уровне плеча, сканируя улицы профессиональным взглядом человека, который умеет замечать то, что обычный человек не заметил бы никогда. Селестина рядом с ним — её патронус, лисица, светлая и почти бесшумная, скользила в нескольких метрах впереди, прощупывая пространство. Рутар замыкал шествие, и в этом было что-то успокаивающее: как будто он закрывал нас спиной от всего, что могло прийти сзади.

Гарри шёл рядом со мной.

Я не держала его за руку. Нужны были обе руки, свободные, готовые к любым неожиданностям. Но расстояние между нами было не тем, которое бывает между двумя людьми, просто идущими рядом. Меньше. Сознательно.

Я старалась не думать о том, что произошло в доме Селестины.

Старалась — и не особенно справлялась. Тепло в груди было. Неловкое, настоящее и совершенно несвоевременное. В другое время я бы анализировала это состояние до бесконечности, раскладывала по полочкам, осмысляла со всех сторон — это был мой способ понимать вещи. Но сейчас я просто позволила ему быть.

Потом, — сказала я себе. Сначала нужно пережить всё это.

Первые несколько кварталов были тихими.

Слишком тихими.

Улицы Бэркли в обычные дни — небольшого, в меру оживлённого магического городка — не были особенно шумными. Но сейчас в этой тишине было что-то принципиально другое. Она была не пустой, а плотной — как воздух перед грозой, как тишина в аудитории, когда преподаватель задаёт вопрос, ответа на который никто не знает. Всё вокруг продолжало существовать: стены домов, фонарные столбы, мощёные улицы. Но это существование было напряжённым, как будто само пространство затаилось и чего-то ждало.

Первая опасность выскользнула из переулка.

Я заметила за секунду раньше Стивена или, может быть, одновременно, просто разными способами: он взглядом, а я ощущением, тем необъяснимым чувством, которое не поддаётся никакому определению, но которое за эти годы выработалось у меня и стало звучать в моей голове так же чётко, как сигнал тревоги.

Двое. Силуэты острые и неправильные, как вырезанные из бумаги — человеческая форма, но неверных пропорций, с движениями, которые несли отпечаток чего-то неживого. Тёмные мантии, поглощавшие свет вместо того, чтобы его отражать. Конструкты Ханкала — сгущения тьмы, одетые в узнаваемые, намеренно пугающие образы тёмных волшебников.

— Левый! — крикнула я и уже двигалась, отпрыгивая вправо, когда первый из них бросился вперёд.

— Протего! — выкрикнул Гарри, щит вспыхнул синим и первый удар пришёлся в него, прокатившись волной, которую я почувствовала даже на расстоянии.

— Конфринго! — произнес Стивен, без паузы, направив заклинание в правый бок второго конструкта.

Мне нужна была секунда на обдумывание. Только секунда. Конструкты не были живыми, по крайней мере не в том смысле, который означал бы уязвимость к стандартным атакующим заклинаниям. Их природа была другой. Это были формы без содержания, наброски существ, сделанные из самой магии Ханкала. Из его тьмы, из его намерения придать этой тьме конкретную, пугающую форму.

А что делает с намерением заклинание, которое попросту отменяет результат?

— Фините Инкантатем! — крикнула я, направляя палочку не в центр фигуры, а в самый её край — туда, где тьма граничила с воздухом, где форма заканчивалась и начиналось обычное пространство.

Результат был мгновенным.

Конструкт дрогнул. Его очертания стали размытыми, потеряли точность, как изображение, которое начинает распадаться. Звук, который он издал, нельзя было описать ни как человеческий, ни как нечеловеческий — это было что-то среднее между скрипом и тишиной, между звуком и его отсутствием.

— Фините Инкантатем! — Гарри уже понял принцип, не нуждаясь в объяснениях, и это было одной из тех вещей, которые мне нравились в нём всегда, задолго до того, как я разрешила себе как следует об этом подумать.

Второй конструкт расплылся по воздуху — не взорвался, не сломался, просто перестал быть связным целым.

Тишина вернулась. Ненадолго.

— Двигаемся, — сказал Стивен. — Не останавливаемся.

* * *

Первая ловушка оказалась настолько тонкой, что я почти пропустила её.

Мы шли по одной из главных улиц Бэркли, направляясь к окраине, где по словам Кейлона находилось здание городской управы. Маршрут я запомнила ещё в доме Селестины, но не потому что кто-то давал мне карту, просто у меня хорошая память на схемы и структуры. Это всегда было полезно.

Улица выглядела правильно. Здания стояли там, где должны были стоять. Фонари горели. Всё было на своих местах.

Кроме одной детали.

Я шла и считала шаги, не осознавая, что делаю это, пока не поняла: мы шли дольше, чем должны были. Четвёртый перекрёсток сменял третий, третий — второй, и мы продолжали двигаться, но расстояние до окраины не сокращалось.

— Стоп, — сказала я.

Все остановились.

— Направление нашего движения развернули, — сказал Рутар из-за спины, спокойно, как будто констатировал состояние погоды за окном. — Медленно, постепенно. Примерно на тридцать градусов. Мы идём по кругу.

— Пространственное искажение, — произнесла я негромко, уже обдумывая. — Он меняет не дорогу, он меняет наше восприятие направления. — Я вынула палочку и начертила в воздухе несложный направляющий знак. Это не было каким-то решение из учебников, просто импровизация, основанная на понимании принципа: любое искажение требует точки отсчёта, а точка отсчёта всегда найдётся, если знаешь, что ищешь.

Воздух на кончике палочки слабо засиял.

Неярко, как стрелка компаса, сотканная из света.

— Туда, — сказала я, поворачиваясь немного в сторону от того пути, которым мы шли.

Никто не стал спорить.

Мы сменили направление. Через два квартала пространство снова стало правильным — улицы прямыми, расстояния реальными.

Стивен, не оборачиваясь, произнёс:

— Отличная работа, Грейнджер.

* * *

Следующий бой начался иначе — сверху.

Я так сосредоточилась на угрозах с земли, что первое существо почти добралось до меня прежде, чем Селестина крикнула «Сверху!» и я бросилась вправо, с меньшим изяществом, чем мне хотелось бы. Почувствовала, как тёплый воздух движется в нескольких сантиметрах от плеча.

Их было трое. И они были не конструктами, как те фигуры в переулке. Эти существа были плотнее и весомее. Полудемонические твари с телами, которые выглядели как результат дурного сна архитектора. Слишком длинные конечности, карикатурные искаженные лица. Они летели, не нуждаясь ни в чём для полёта, что само по себе было нехорошим признаком.

— Все вместе! — это был Гарри, его голос резал воздух так же чётко, как всегда в моменты, когда он брал на себя инициативу. — Одновременно, впятером!

Мы знали, что это значит.

Пять палочек. Пять разных типов магии. Не поодиночке, а единой волной.

— Редукто!

— Конфринго!

— Делетриус!

— Диффиндо!

И Рутар — что-то на языке, которого я не знала. Что-то, что звучало как время, сжатое до одного слова.

Три твари разошлись.

Не одновременно. Первая — мгновенно, от прямого удара. Вторая более медленно, как будто ещё пыталась понять, что происходит. Третья успела издать звук, похожий на вой, прежде чем исчезнуть, и этот звук ещё несколько секунд висел в воздухе, постепенно теряя форму.

Я поднялась, стряхнула пыль с мантии. Посмотрела на Гарри, который уже смотрел на меня, быстрый взгляд-проверка, тот, который означал: ты в порядке?

Я кивнула.

Он кивнул в ответ.

Мы пошли дальше.

* * *

Вторая ловушка была жестокой.

Мы уже видели здание — его тёмный силуэт чернел на фоне неба всего в нескольких кварталах от нас. Мы были близко, и именно эта близость, вероятно, и была причиной.

Голоса появились внезапно.

Я узнала мамин голос раньше, чем осознала, что слышу его. Обычный, бытовой, тот, которым она звала меня к ужину, которым говорила со мной о книгах, которым спрашивала, как прошёл день. Совершенно настоящий.

Я остановилась.

Это не может быть реальным, — сказала я себе. Мгновенно и чётко. Но это не помогло. Потому что голос был не просто похожим. Он был точно таким же. В нюансах, в интонации, в маленьких особенностях, которые знаешь только тогда, когда человек рядом с тобой всю твою жизнь.

Рядом со мной Гарри сделал шаг и остановился.

— Не слушай, — произнёс он. Его голос был тихим, но в нём было что-то, что позволило мне прийти в себя. — Что бы ты ни слышала, это не то, чем кажется.

Я закрыла глаза.

Мамин голос продолжал звучать. Потом к нему присоединился папин, с той интонацией, которая бывает, когда человек читает вслух что-то интересное. Потом возник голос Рона, говорящий что-то в той манере, которая бывает, когда он смеётся над собственной не слишком удачной шуткой. Потом я услышала профессора Макгонагалл, которая говорила мне, что я самая способная из учеников, которых она видела за двадцать лет.

Я сделала вдох.

Это был Ханкал. Его ловушка. Он брал то, что мне было дорого — образы, голоса, воспоминания — и использовал их как крючки. Как способ остановить, замедлить, сломать.

Остановиться я не могла.

— Я слышу вас, — сказала я вслух, обращаясь к этим голосам, и почувствовала прилив уверенности. — И я знаю, что вы не настоящие. — Голос у меня не дрожал. Почти. — И я иду дальше.

Я сделала шаг.

Потом ещё один.

Рядом со мной Гарри двигался синхронно. Стивен и Селестина — чуть впереди, сжав зубы. Рутар — позади, его шаги были ровными и неторопливыми, как всегда.

Голоса провожали нас три квартала. Потом начали таять — постепенно, как туман под утренним солнцем.

К тому моменту, когда мы пересекли невидимую черту, за которой они прекратились совсем, у меня болела ладонь от того, как крепко я сжимала рукоять палочки.

— Он бил по тому, что нам дорого, — сказала я, проговаривая вслух то, о чем все уже догадались. — Значит, он изучил нас. Значит, он боится нас достаточно и опасается атаковать открыто, но всё же пытается остановить психологически.

— Или он достаточно умён, чтобы бить туда, где больнее, — сказал Стивен. В его голосе была усталость, которой не было ещё час назад.

* * *

Мы остановились перед зданием.

Городская управа Бэркли стояла на самом краю обитаемой части деревни, там, где причёсанные городские улицы постепенно переходили во что-то всё более тёмное. Трёхэтажное, сложенное из тёмного камня, с широкими ступенями и двустворчатыми дверями — в обычное время, должно быть, вполне заурядное административное строение. Сейчас оно было всем этим и одновременно чем-то принципиально иным.

Камень был темнее, чем должен был быть, но не потому что промок или постарел, а потому что был каким-то другим по своему существу, как будто свет, падавший на него, уходил в него и не возвращался. Окна были тёмными, и эта тьма не была пустотой. Она была присутствием чего-то мрачного и неизведанного. Воздух вокруг здания ощущался иначе: тяжелее, насыщеннее, как воздух в помещении, куда давно не заходили и где случилось нечто, чего никто не видел.

Почерк Ханкала можно было ощутить на нём так же отчётливо, как имя на надгробии.

Мы стояли у основания ступеней, и никто не двигался.

Рутар вышел вперёд.

Он поднял палочку — старую, из тёмного дерева, с рукояткой, отполированной годами, — и начал говорить. Тихо, почти без интонации, медленно. Слова, которые он произносил, были мне знакомы лишь частично, а многое я слышала впервые. Что-то похожее на ранние варианты латыни, на старые магические формулы, которые встречаются в фолиантах, не переиздававшихся последние триста лет. Но большая часть возникала будто бы из самых основ магии, из чего-то более глубокого и менее систематизированного чем обычные чары.

Защитные заклинания легли на нас по одному.

Я чувствовала каждое из них. Как если бы в голове что-то слегка прояснилось, как будто кто-то убрал тонкую пелену, мешавшую видеть резко. Он повторил их четыре раза — на каждого из нас по очереди. Гарри стоял очень тихо, пока Рутар накладывал на него нечто, что было несколько сложнее, чем то, что досталось остальным.

— Это ненадолго, — сказал Рутар, когда закончил. — Час, может быть полтора. Потом защита начнёт слабеть. Не рассчитывайте, что она сохранится дольше.

— Что она делает? — спросил Стивен.

— Ослабляет его влияние на ваше восприятие и мышление. Конструкты, пространственные иллюзии, голоса — то, с чем вы уже столкнулись, — будут давить не так сильно. — Рутар оглядел нас по очереди. — Но не забывайте: он в своём логове. Мы у него в гостях. Правила, которые работают там, для нас неизвестны. Не полагайтесь на то, что знали ранее. Будьте готовы к тому, чего не ожидаете.

— А если нас разделят? — спросила Селестина.

— Патронусы для связи, немедленный отход, чтобы собраться вместе. — Голос Рутара был твёрдым. — Никто не действует в одиночку дольше, чем это абсолютно необходимо. Ханкал силён по отдельности против каждого из нас. Вместе — мы значительно опаснее, чем он рассчитывает.

Он оглядел нас последний раз долгим, серьёзным взглядом, который, казалось, запоминал нас такими, какими мы были сейчас, в этот серый австралийский рассвет.

— Вы готовы.

Не вопрос, а утверждение.

Я посмотрела на здание.

В одном из окон первого этажа, в глубине комнаты за стеклом, что-то двигалось — медленно, едва заметно, как тень. Как будто что-то там знало о нас уже очень давно и ждало.

Рядом со мной Гарри поднял палочку. Его лицо было сосредоточенным и спокойным, и я подумала, уже не в первый раз и не в последний раз, что он самый удивительный человек, которого я знаю. Что он не должен был столько раз оставаться живым, но всё же оставался. Что он не должен был нести целый мир на плечах в семнадцать лет, но всё-таки нёс. Что он мог бы сломаться под всем этим, но не сломался.

И что сегодня ночью он взял мою руку и сказал, что не хочет возвращаться обратно без меня.

Не умирай, — было моей последней мыслью перед тем, как мы пошли вперёд. Просто не умирай.

Мы поднялись по ступеням.

Двери здания оказались незаперты.

Они открылись сами — медленно, беззвучно, как приглашение.

За ними была тьма.

Не просто темнота. Присутствие. Что-то тяжёлое, плотное, нечеловечески внимательное — то, что ждало нас здесь не один час и, возможно, не один год, и теперь наконец дождалось.

Мы переглянулись.

И вошли.