Финальный отсчёт (джен)

Стоит только встать, почувствовать опору и преисполниться воодушевляющим трепетом «я смогу», как суровая реальность окунает с головой в компостную яму. Вот она жизнь — беспощадная, жестокая, а ты удумал не пойми что. Сможет он.

— Ты выглядишь таким уставшим. Измученным. Тренируешься сутками напролёт, я бы так не смог. Должен признать, это впечатляет. Твоя смекалка тоже — люди впадают в благоговейный ступор, когда узнают, сколько демонов перебил ребёнок, толком-то и не владеющий никакой информацией о них, — Масачика с видом мудреца сидел на краю скалы.

Санеми валялся недалеко: тренируя выносливость, он вскарабкался по каменным выступам, едва не подохнув по пути от натуги. И последнее, о чём он мечтал, это бубнёж сраного умника, которого сюда никто не звал. Да, Масачика — первый, кто открыл ему мир Истребителей, рассказал, воодушевил, он нашёл ему учителя и, можно сказать, немного подправил направление и придал новые оттенки начерно-выжженному пути Санеми.

Шинадзугава искренне поблагодарил его тогда. И, казалось бы, всё, дороги расходятся: миссии у одного, обучение у другого, но нет, Масачика прицепился к нему, как колючка, коих полно в лесу, в котором Шинадзугава нарезал километры разными видами бега, и постоянно лез с дурацкими рассказами.

Шинадзугава его послал. В конце концов он демонов собрался рубить, а не заводить дружбанов и трепаться с ними о всякой дряни.

Но Масачика через какое-то время вернулся обратно. Сначала молча наблюдал за тренировками, едва сдерживался, наверное. Потом снова дал волю языку.

«Хочешь, расскажу тебе историю?

Жила когда-то на свете одна семья, были в их жизни и горести и радости, но в одну ночь их пережрали. Злобная тёмная тварь ночью вломилась в дом. Спасся только один мальчик, но жив он был скорее телом, не душой. Будь он менее напорист и более мечтателен, и тело бы умертвил. Сам. Но он был упрямым и слегка усложнил задачу: решил, я обязательно умру, но сначала захвачу с собою как можно больше чудовищ.

Шли годы. Мальчик тренировался как проклятый ради своей цели, совершенно забывая о мире вокруг. Раны затягивались временем, но мальчик с упоением вскрывал их, снова и снова отравляя себя. Воодушевление расцветающего дня навсегда было им забыто, радость разделения мечты с другом недостижима, потому что не было у него друзей. Он был слишком труслив, чтобы позволить себе привязаться. Слишком слаб. Так он и помер в пасти демона, не оставив после себя ничего. И был он никем. Слишком зависимый от умершей семьи, он сам по себе ничего не представлял.

Ты не особенный, таких искалеченных, как ты, полно. Отличает нас лишь то, способны ли мы сделать усилие над собой. Хватит ли ума и воли жить дальше?»

Масачика, поганое трепло, что б понимал. Кто он вообще такой, чтобы поучать?! Надо было сразу выпнуть его вон вместе с философскими размышлениями! (Впрочем, так он и поступил, взбесившись, но семена сомнений уже упали в благодатную почву его жалкой душонки, которой только повод дай терзаться)

Слабость ударила по мышцам внезапно.

Сначала Шинадзугава подумал, что измотан боем. Что стоит дать телу небольшой перерыв; глубже вдох — слабость пройдёт. Ну не отрубится же он сейчас, когда до победы рукой подать. Такое не про него.

Кровь в этот раз почему-то не сработала, кажется, демон регенерировал быстрее, чем его смог бы уничтожить яд, поэтому Шинадзугава решил увеличить дозу — и нанёс себе ещё рану.

Силы это, конечно, не прибавило, да и демону страшного урона не нанесло; взятая пауза затягивалась, а головокружение усиливалось.

Но вот демон, покачиваясь, опустился на землю. Подействовало наконец?

С минуту Шинадзугава, захлёбываясь стуком собственного сердца, наблюдал и выжидал: что будет дальше делать тварь — соберёт ли силы в кулак и бросится на него или отбросит концы?

В такт сердцу колотило дрожью тело, для атаки сил не осталось. Неделя без нормальной еды и воды из луж дала о себе знать поразительно некстати.

Он взял с собой оружие, материалы для ловушек и еду: сухари, яйца, орехи, засушенные рыба и яблоки — негусто, но и Отбор не увеселительная прогулка, пировать некогда, как бы собой кого не накормить.

Впрочем, этого хватало. Пока один из будущих Охотников, который прибился неподалёку на отдых, «благородно» не лишил Санеми запасов.

Тогда он вырубился под тёплыми лучами солнца, после нелёгкой ночки разморило, а прожорливый урод воспользовался моментом. Будь на месте Санеми кто-то другой, давно бы сдох — шутка ли держаться на ногах благодаря одной силе воли. Впрочем, Шинадзугава признавал, что и сам тот ещё болван, что его инстинкты отвратительны, раз позволил себя облапошить.

Дичь тут скудная. Если бы не следы, которые едва-едва кое-где мелькают, можно было бы сказать, что животных здесь нет. Пробовал поймать птицу.

— Руки про-очь! Ду-урень! Дуре-н-нь! — проорала она и улетела. Шинадзугава не сдержал ругательств.

Он голодал вот уже четыре дня, перебиваясь еловыми иголками, заваренными кипятком на костре. Не демонами же было питаться! И сейчас, в последние часы, испытания он почувствовал, что валится с ног.

Демон исподлобья сверкнул глазами — порывы ветра несли пыль и щепки прямо ему в лицо, но упрямая паскуда не опускала взгляд, — упёрся руками в землю и отполз. Осторожно, так аккуратно, почти робко, словно боялся лишним движением спровоцировать на атаку, но в глазах горел гнев и вызов.

Шинадзугава рассмеялся бы такой наигранности — изображать покорность и тут же перечёркивать усилия одним злобным взглядом, как нелепо. Но он и сам, возможно, не менее нелеп — Шинадзугава из последних сил держал маску «Я тут главный», однако сквозь трясучку его неуверенность наверняка мелькнула.

Нет, медлить больше нельзя. Разворачиваться, бежать? Ха, ну он же не котёнок, который обмочился от страха. Перейти в наступление? Хватит ли силы добить?

Нет. Добить-то он демона добьёт, вопрос в том, останется ли в итоге живым?

Какое это имеет значение, по ту сторону всяко спокойнее. Ну подумаешь, сдохнет — одним человеческим отродьем меньше. Нужно немного потерпеть, а дальше… Санеми уже представил блаженную пустоту, кончиками пальцев почти ощутил холодноватую вуаль смерти… Но течение мыслей в его голове не сбавляло оборот.

Хоть он и повторял себе, что в наказание за свои грехи готов гореть в аду — если он существует — в глубине души Шинадзугава надеялся на иное. Как, избавившись от земных хлопот, он возвысится над болью, терзающей его с той самой ночи, рассмеётся ей в лицо, пнёт, наконец, хорошенько и отпустит. А дальше всё будет хорошо.

Душевного спокойствия ему захотелось. Надо же. Наскучила ему чёрствая земля. Жизнь, опостылевшая гнида, негоже собою утомлять господина. Шинадзугаву перекосило, странное чувство поглотило его, под рёбрами будто расползлось месиво грязи, и стало так тошно.

Тупая ленивая скотина. По земле бродит ещё множество душегубов, он не истребил и половины, ещё не сделал мир лучше. И Генья…

Он упрямый, толковый пацан. Что-нибудь придумает и дальше справится как-нибудь сам, правда?

Шинадзугава замер и, осознав направление мыслей, едва не зарычал. Он посмел назваться главой семьи, обещал быть опорой, защитой, а теперь, когда дошло до дела, его слово, оказывается, ничего не стоит? Его брат не будет жечь свечи и глицинию по ночам. Не будет прятаться в углу и вздрагивать от каждого шороха — нет, Санеми не бросит его среди этого зверья.

«Какие громкие слова. А может, ты лишь прикрываешься братом, чтобы оправдать свою трусость?» — уточнил мерзкий голос в голове. Шинадзугава хмыкнул — он такой отброс, что может и так… Нет, не может… Запутался!

Сглотнув ком в горле, Шинадзугава поднял взгляд на демона. Бежать, чтобы спасти себе жизнь или умереть, чтобы сбежать?

И отшатнулся — рука монстра вялой обвисшей плетью взметнулась. Но не к нему, в сторону — и вытащила из кустов девчонку. Подмога? У Шинадзугавы уже не осталось сил удивляться, только притуплённое раздражение всколыхнулось где-то внутри: дурёха, навыки скрытности нулевые, ободранная, облезлая, тощая, с покромсанной паклей на голове. На вид ничтожество, очередная слабачка, на помощь, к огромному разочарованию, рассчитывать не стоит. У него остался только он сам.

И какого шинигами её сюда понесло?

Одна шелупонь обворовывает втихую товарищей, другой бегал-прыгал туда-сюда, весь из себя Господин Добродетель, а теперь беспомощной улиткой ползает по земле, третья разинула клюв и спасайте её (четвёртый вообще гнусный трус и трепло), остальные заныкались по углам — ну и сброд же здесь собрался! И это будущее человеческого рода — благородные воины в борьбе с древним злом.

Демон с гадкой ухмылочкой подмигнул Санеми, и у него глотку свело от досады. Сейчас начнутся торги и шантаж.

* * *

Рин присела на колени, вгляделась в лицо Гию: бледный и измождённый, он лежал, не шевелясь, и никакие крики не могли заставить дрогнуть маску усталости, въевшуюся в его лицо. Впору испугаться, что Сабито перестарался с ударом и переломил ему шейные позвонки, однако артерия на шее билась. Мальчишка живой, просто истощён.

Рин даже ему завидовала: находясь в беспамятстве, он не терзался мыслями и не дрожал от ужаса, в красках представляя, что происходит в месте, откуда доносятся звуки битвы. И он не ненавидел себя за беспомощность. Не разрывался на части из-за сомнений, стоит ли пойти на помощь. С затаённой надеждой не думал: может, «помощь» будет лишь мешать, там справятся сами. Не корил себя за трусость.

Рин вздохнула и поднялась на ноги. Ощупав своё забинтованное лицо, она хмыкнула и тут же ойкнула — израненную щёку резанула боль.

Когда демон сбил её с ног, Рин упала прямиком в ручей; от страха, боли, воды, забившейся в уши, глаза, нос, дышать стало нечем. К счастью, ручей был хилым, и Рин не захлебнулась, когда пыталась отчаянно вдохнуть. Волосы намокли, голову щекотало течение.

Сквозь шум воды через грохот сердца слышалось рычание. Острые зубы вонзились в лицо усердней, демон норовил пробраться к шее, вспороть глотку. Рин сопротивлялась, едва понимая, что делает. Она удерживала натиск, схватив монстра за шкирку, отталкивая, но разорвать расстояние не получалось — отодрать демона от себя можно только с куском собственной плоти.

Или пронзив его катаной.

Чтобы дотянуться до клинка, пришлось ослабить хватку. Демон воспользовался этим и прорвался к шее. От смерти Рин спасло лишь то, что она, перестав тщетно удерживать его, вовремя прикрыла шею рукой. Её пальцы прокусили до костей, раздался противный чавкающий звук и треск. Второй рукой с зажатым в ней клинком Рин ударила демона в бок, нанизав исхудавшее, но бойкое тельце на лезвие. Раздался скулёж и вой.

— Пфасфолль мнхе схъэсть типя, — захныкал зверёк, дёргая лапами.

Кто бы мог подумать, что демоны бывают не только человекоподобные. Это будет полезным уроком.

— Глпфый челофечишшко, — оскалился демон. Рывком подтянулся, соскользнул с клинка и снова кинулся в атаку.

Пока заторможенный усталостью мозг воспринимал информацию, рука дёрнулась сама по себе и снесла отродью голову одним ударом.

Солнечный свет, закованный в сталь катаны, вырвался на свободу, выжег плоть демона, развеивая горькие остатки мрака по ветру. Но даже умирая и распадаясь кусками пепла, он упрямо полз к ней. Отрубленная голова шептала:

— Хотьфу естфь. Хочу… я…

До тех пор, пока окончательно не рассыпалась пылью.

Сердце в груди грохотало, тепло в венах тлело углями восторга от маленькой победы. Колени наконец окрепли и перестали дрожать. Может быть, из неё ещё выйдет толк? Рин снова всмотрелась в лицо этого мальчишки Гию. Вот уж кто на охотника точно не тянет. Слабоват. Даже она посильнее будет. И если один раз она справилась, вдруг справится и в другой? Таро Рин, Истребитель демонов, — звучит гордо.

* * *

Рукастый утырок снова завёл свой излюбленный ублюдский монолог о бесполезности сопротивления, о том, как он на протяжении десятка лет ломал «лисят» — местную элиту в охотничьих кругах, как последний выпуск был особенно сладок, и что самому Шинадзугаве до них ещё ого-го. Как бесполезны все их жалкие потуги, хотя он и премного благодарен, это было действительно забавно.

И в знак собственного великодушия, так и быть, он отпустит «милого демонёнка», ибо в гневе тот упоителен, и людишкам стоит увидеть зверя в человеческом обличии.

Санеми стоял с каменным лицом, пытался отдышаться и проморгать пелену, вставшую перед глазами.

И всё же: бежать, чтобы спасти свою жизнь, или умереть, чтобы сбежать?

Костлявую недотёпу демон отпустить не предлагал. Негласно поставил Санеми перед дилеммой: спасай свою шкуру или помри — ведь непременно же нужно спасти (в нынешних условиях шанс ничтожен) юную деву, как и подобает настоящему мужчине. И пока Шинадзугава метался бы между отчаянным, по мнению демона, желанием жить и тем, как поступить бы «правильно», изворотливая дрянь, заговаривая зубы, тянула бы время и дождалась бы момента, когда отразить атаку он не сможет. Их обоих бы сожрали.

А ведь демон действительно был прав: Шинадзугаву раздирало на части, но не девчонка была виной тому.

Значит, всё-таки бежать?

Девчонку спасёт только чудо, а Санеми чудесным точно не назвать.

Суставы колен и стоп скрипнули, когда Шинадзугава приготовился развернуться и рвануть прочь. Мышцы едва ли не искрились в напряжении; он почти сорвался с места, но в последнее мгновение поймал умоляющий отчаянный взгляд. Такой же был у Геньи.

Шаркая и спотыкаясь, брат приблизился неловко, неуверенно — Генья определённо не знал, как вести себя с ним теперь, когда минули годы. Это была их первая встреча с того дня. Санеми позволил себе один взгляд — мелкий заметно повзрослел, пропали пухлые щёки, голос перестал быть писклявым, Генья вытянулся, но остался тощим, как прутик — после чего молча отвернулся и возобновил отработку ударов на деревянном манекене. Генья рухнул на колени и молил о прощении за свои злые слова, плакал, раскаивался и просил дать шанс начать всё заново, обещал, что больше не подведёт, а Санеми, краем глаза наблюдая за этим, старался сохранить на лице невозмутимость.

Нет, ну не дурень ли, а? Помощник недоделанный, лезть в Охотники — так он ему и позволил. Узнать бы какой мерзавец дал Генье наводку на это додзё и просветил об Организации…

Тогда Санеми прогнал его прочь, для пущей достоверности избив напоследок. Он надеялся, что его грубость раз и навсегда отвернёт Генью, убьёт всю его мотивацию становления Истребителем и оборвёт связывающую их нить — ни к чему Генье сближаться с будущим трупом и будущим трупом становиться. Но этот проклятый взгляд одинокого брошенного щенка, которого разрывает от боли, но он всё ещё продолжает надеяться, что ты протянешь ему руку помощи — он врезался в сетчатку глаз намертво.

«Да кто ты такая, чтобы так на меня смотреть?»

Шинадзугава дёрнулся. И остался, где стоял.

Значит, всё-таки в бой?

Острый ветер, обдувая холодным неприятным потоком, заставил свернуться кровь на одной из ран. А вот другую бы перевязать не помешало. Шинадзугава крепче сжал клинок, чувствуя, как струйка крови течёт по ладони. Прямо на рукоять и ниже по лезвию. А ведь этот клинок должна украшать не его кровь, а демона.

На поляну опустился предрассветный туман.

«Нужно лишь немного перетерпеть. Прошу, дай мне сил», — подумал Санеми и сделал шаг вперёд.

Рин кричала — но с губ, пережатых ладонью, срывался лишь хрип, и крик возвращался обратно в глотку, расцарапывая всё внутри. Кость горела — демон повредил ей руку. Пальцы чудовища впились в затылок, расцарапывая ногтями кожу, и, сжав шейные позвонки, приподняли Рин, выставив перед собой. Демон что-то говорил, время от времени встряхивая её тело, надавливая на макушку и заставляя кивать. Рин не могла сосредоточиться на его словах. Все мысли обратились ужасом к незавидной участи, к упрёкам в собственной никчёмности; мысли прыгали от вариантов побега к призыву, чтобы всё закончилось скорее. Они, как блохи, скакали от смятения, смирения к желанию жить и молитвам о помощи. К нему.

Сквозь мутное облако тумана приближалась щуплая мальчишечья фигура. Охотник ковылял вперёд упрямо и непоколебимо, несмотря на хромоту, свои раны. И несмотря на угрозы демона раздавить её.

— Зачем тебе это, мальчик? Ты уйдёшь, будешь жить спокойно, зная, что в смерти девчонки, быстрой и безболезненной, будет виноват гадкий О’ни. А если нет — я буду убивать её медленно.

Вторую руку пробило острой болью. Сломали, оторвали, вывернули? Рин зажмурилась, боясь увидеть брызги крови и предплечье, которое болталось бы на тонком кусочке кожи.

— Каково это: видеть чужие страдания и знать, что их причина — твоя самонадеянность?

Демон напрягся; затрещали суставы, когда сначала неловко, но затем всё увереннее он встал в полный рост.

Рин оторвали от земли, выше и выше. Туловище перехватили, обвили крепко, ноги поднесли к разинутой пасти.

Это её вина — возомнить, что способна стать Истребителем, после пары лёгких побед. Да, она глупа, накажите, обругайте за это, но оставьте в живых.

Рот монстра приближался неумолимо. Рин захрипела громче, ужас прорезал тело судорогой, и оцепенение спало. Она извернулась всем телом, пытаясь выбраться, вывернуться.

Охотник ударил неожиданно: вот он был там, а теперь тут. Своей подлой сущности демон изменять не стал, закрылся, подставив под удар Рин. Клинок еле успел уйти в сторону, кожу прорезало мурашками от холодного порыва рассечённого воздуха. Ругнувшись, Охотник перекувыркнулся в воздухе. Его занесло в сторону, но он всё же восстановил равновесие и продолжил наступление.

В сердце Рин призрачная надежда робко подняла голову.

За мгновения, казалось, длиною в жизнь, его едва не схватили сотню, тысячу раз. Но он перескакивал через верткие цепкие пальцы, отталкивался от предплечий, запястий и двигался вперёд.

Рин бухнулась на землю нелепым мешком с костями, с такими ранами смягчить падение ловкостью было нельзя — демон был вынужден отпустить её, прикрывая свою шею. Сознание покинуло её.

Макомо закрыла глаза и сосредоточилась. Важны каждый волосок, вдох, жест.

Это сложно — нужно не только вспомнить, представить картину в голове, а зацепиться за суть. В прошлый раз потребовалось много усилий, сущность призрачного человеческого отголоска с трудом поддавалась перемене.

И сейчас, нехотя, но образ пришёл в движение. Мурашки по затылку ощущались непривычно. По лицу пробежала волна, она должна смазать и стереть черты лица Макомо. А теперь нужно заменить их другими…

При своём «пробуждении» по ту сторону мира Макомо выглядела изувеченным огрызком — об этом любезно поведали ребята.

Ни луна, ни солнце, ни проблеск звёзд не осветили ей дорогу, Макомо погрузилась в сумеречную мглу. Воспоминания выцветали стремительно, ускользали грязно-пепельным маревом ввысь прежде, чем удавалось их осознать. Потом, намного позже и Урокодаки, и их дом, тренировки — всё пришлось узнавать заново путём наблюдения. Но тогда в туманной серости на холодной земле Макомо растворялась. Её тянуло куда-то. Только на краю сознания трепетали, как крылья обгоревшего мотылька, боль, страх и ярость — в укромном уголке её пережёванного сердца пульсировали мысли о том, что нужно бороться. Нужно продолжать сражаться, нужно отомстить и спасти в будущем тех, кого ещё можно…

Внешность духа — это то, каким он запомнил себя, каким себя воспринимал, и чтобы вернуть целостность, нужен якорь.

На другой стороне мира Макомо удержала злоба. От участи неупокоенного обезображенного духа её уберегла протянутая рука помощи одного из первых учеников Урокадаки.

Макомо склонила голову в сторону. Ну как, теперь она выглядит, как Урокодаки-сэнсэй?Мутная фигура из тумана радостно всколыхнулась — Изумо дал добро. Остальные безмолвно наблюдали. Теперь самое сложное.

Пока никому из них, двенадцати, не хватало мастерства влиять на материальный мир, кроме самой малости у самой Макомо. Да и находиться вдали от горы Сагири им долго было нельзя, тянуло обратно. Время подходило к концу, нужно успеть.

Шинадзугава уходил от ударов, уворачиваясь и перескакивая на другие линии атак. Когда руки снова потянулись к нему, он подпрыгнул и, отталкиваясь от кончиков смертоносных пальцев — эта игра по лезвию ножа до дрожи забавляла, словно второе дыхание открылось — он кинулся в лобовую. Этот рывок последний, на другие сил не хватит: в глазах уже темнело, лишь общие очертания ещё удавалось разглядеть.

Демоны, особенно открывшие в себе дар Крови, чувствуют присутствие человека, благодаря обонянию. Они способны вычислить человека по запаху крови, циркулирующей в венах. Никакое укрытие не спасёт. Но чтобы понять, как именно движется человек, нужны глаза. Призраки окутали фигуру Шинадзугавы туманом, укрывая от недоброго взгляда.

Решающий замах — час Макомо пробил. Она вынырнула из-под руки Шинадзугавы, загораживая его, и ушла немного в сторону. Отклонение на пару градусов, но даже они помешают вычислить Демону траекторию удара.

— У-у-урок-кодаки… — пролепетал Демон рук. Впалые усталые глаза выпучились, мутный зрачок немного прояснил разлитый до края радужки ужас. Демон, пытаясь стать незаметней, скукожился, до побеления пальцев вцепился в свою шею, укрывая её от смертоносного лезвия. — К-как?

Не успел он обдумать стратегию, понять, как здесь появился заклятый враг, удар из-за спины разрубил Урокодаки надвое. Брызги крови напитали воздух запахом железа. Демон рук на мгновенье пораженно замер, недоверчивый смешок вырвался из горла и перерос в хихиканье. В нём не было ехидства или торжества, только растерянность. Чуйка подсказывала: что-то не так.

И точно — вместо того, чтобы пасть на землю кусками плоти, Урокодаки растворился, расплылся в воздухе серым безжизненным облаком. Наваждение рассеялось, а кровь, которая, как казалось Демону, хлынула из ран врага, была его собственной.

Маленький зверёныш бил, бил и бил, пока не прорубил себе путь для завершающего удара. Натиск давил чрезмерно, а тело не успевало восстановиться. В ушах набатом колотило сердце, из глаз сыпались искры. Темно и больно. Он не мог ни закрыться, ни отодвинуться. Неужели конец?

Ноздри наполнил запах прелой листвы и смерти. Впрочем, смрад демона совсем скоро развеет ветер и здесь будет чисто.

К губам и липкой от пота щеке пристала лесная грязь, от пресной сухой пыли с хрустящими крупицами земли першило в горле. Санеми закашлялся. Жутко хотелось пить. От усталости и перенапряжения конечности свело судорогой, и Шинадзугава свернулся в клубок, сжался, чтобы смягчить спазм.

— Справился. Справился, — пробормотал он прямо в землю, всколыхнув сор дыханием. Где-то сбоку раздалось «Спасибо тебе», но Шинадзугава слишком устал, чтобы открыть глаза и посмотреть на говорящего.

Рана на руке всё ещё кровоточила. Верно, расслабляться ещё рано. Вяло и лениво, с трудом пошевеливаясь, Санеми всё же перевязал руку и снова прижался щекой к пыльной земле, которая, как ему казалось из-за головокружения, ходила ходуном. Хоть сознание и было мутным, но окончательно меркнуть не спешило, поэтому Шинадзугава обдумывал, что делать дальше. Сейчас он немного восстановится, затем приведёт в чувство эту маленькую тупицу, дальше спустится к месту сбора, получит катану. Свою собственную катану.

Его сердце забилось радостнее от мысли, сколько голов снесёт с плеч его клинок.

Да, всё-таки он справился.

* * *

Кайгаку остановился неподалёку от цветущих глициний. Уже на месте. Скоро покинет эту зловонную дыру. Тучи рассеялись, прояснив ночное небо: оно посветлело, звёзды почти растаяли, но тусклая луна ещё не померкла. По другую сторону горизонта, окрашенного в бледно-розовый, великодушно разделив с луной небосвод, готовилось воссиять солнце.

Раннее утро обдало тело прохладой, мурашки всколыхнули кожу, и Кайгаку поёжился. Было до отвратительного свежо. Так, что свежесть эта душила.

Смотри, рождается новый день, Выскочка. Проклятый Юичиро. Паршивый идиот.

По правде говоря, Кайгаку он никогда не нравился. Наигранно мужественный, при этом с жеманностью, сокрытой в жестах, которую он поспешно прикрывал нарочитой грубостью. Выглядело неуклюже. Юичиро прогнил насквозь лицемерием.

Слабак, который нуждается в том, чтобы хотя бы выглядеть сильным в глазах других? Неприятель, который желает обмануть и занять место Кайгаку, опрокинуть его и унизить перед Учителем? Трус, который боится настоящего себя? Да что с ним не так?

Окруженный ореолом странной тайны, Юичиро раздражал Кайгаку неимоверно. Попытки выбить правду силой провалились, до игры в друзей Кайгаку пока не опустился. Кайгаку бросил на него беглый взгляд — на окровавленном лице не было ни намёка на подсказку. Похоже, ключ к разгадке этой тайны теперь недосягаем, да?

Если начистоту, и сам Кайгаку был не тем, за кого себя выдаёт. Поэтому, вероятно, при всей фальши и их непростых отношениях, к Выскочке он был и снисходителен в том числе. В новой жизни Кайгаку был подающим надежду рекрутом, гордостью своего Учителя. Если рассматривать картину полностью, он играл перед Шиханом того, кем его хотели видеть, а в глубине своего трухлявого сердца он был мразью, тяготеющей к силе. Он живёт ради себя и сражается только ради себя — не ради глупой справедливости, мести, всеобщего блага, но ради силы. Она даст всё. Быть может, и возможность исправить ошибку прошлого?

…Не ошибку, так, помарку. В конце концов, они всё равно были мусором.

Момент, когда на Юичиро слетелись падальщики, Кайгаку из-за раздумий пропустил. От громоподобного «Каррр!» едва не подпрыгнул, но тут же бросился отгонять проклятую птицу.

— Поторопись! Лека-р-р-рь! Ему нужен вр-рач!

Так это ведь те самые помощники Охотников! У сэнсэя был такой, точно. Ворон уз даётся каждому члену организации. И чей же этот и что он забыл здесь? Уже прилетел к новому хозяину? Или… они что, наблюдали за испытанием всё это время? Зачем? Кому-то из Истребителей интересно, как юные глупцы мрут в пасти людоедов?

— …Лекар-рь!

— А? — выдохнул Кайгаку, не улавливая мысль.

— Твоему дрр-р-ругу нужен… Лек-ка-рь!

— Что?

Ворон подлетел к нему, ударив по лицу крепкими крыльями. Лоб кольнуло — уродец его клюнул. Отпихнув животину в сторону, Кайгаку недоверчиво прикоснулся к ледяной руке Юичиро — расцветшая надежда оборвалась в ледяную пустоту. Пульс по-прежнему не прощупывался. Смешок сорвался с губ, Кайгаку медленно развернулся, разглядывая ворона. Этот придурок имел в виду Рыжего?

— Тор-ро-пись! За мной! — прокричал ворон и взлетел ввысь.

* * *

Урокодаки опустился на землю. Слушая, как внизу обрыва шумит вода, он наблюдал за расцветающей зарёй. С наступлением рассвета его патруль окрестностей закончился, но ум был слишком взбудоражен думами, чтобы просто заснуть. Ведь они должны вернуться сегодня.

Его старческое сердце изнывало от беспокойства. Эта неделя была долгой, каждую её секунду, за работой ли, за едой, во сне, Урокодаки проводил в обращении молитв к милостивым духам.

Вдох-выдох, размеренный стук сердца. Всё в порядке. Их умений достаточно, чтобы защитить себя. Это ничего, что солнце перекатилось за полдень, они задерживаются, а ему самое время выполнить бытовые дела — дети не могут вернуться в холодную пыльную хижину. Об ужине тоже позаботиться стоит.

Сумерки, дорога до сих пор пуста. В уютной хижине, глядя на пламя очага, одинокий старик пытался совладать с сердцем, готовым вот-вот распасться на куски.

Это ещё не значит ничего, верно?

* * *

Сознание выплыло из тревожной черноты, Гию подорвался, вскочил, дико вытаращив глаза. По ним тут же ударил солнечный свет, но поляну и заполнившие её фигуры он захватить успел.

— Привет? — раздался осторожный голос сзади. Гию обернулся, всмотрелся. Знакомое лицо… да. Да, это она. Но почему рядом она?

Взгляд в сторону. Лица. Лица. Радостные, угрюмые, усталые — все не те. Паника наполнила его тело, но где-то в душе, птицей в змеиных объятиях замерла надежда.

— Г… де, — хрипло, с трудом Гию вытолкнул из себя слова: — он?

— А, — вяло откликнулась девчонка, с наигранным увлечением поддёргивая бинт на перевязанной руке. — Твой друг. Сабито. Понимаешь, он…

Нет, быть не может.

— Он ещё не вернулся. По крайней мере, я не видела его. Но по пути мы нашли… — она протянула цветастое, запачканное кровью хаори. Гию сжал кулаки.

На небольшом каменном возвышении, залитом светом, бледный (солнце только сильнее подчёркивало его нездоровье) юноша взял слово. Он говорил, как знаменателен этот день, что он рад приветствовать выживших, ведь уцелевших обычно в разы меньше. Говорил что-то о рангах, об обмундировании и снятии мерок — Гию пропустил речь. Торжественность, ласковый голос и мягкая улыбка раздражали — Гию не мог разделить этой радости. Сабито должен стоять здесь. Сабито стоит тысячи таких глупцов, как Гию Томиока.

«Ну! Иди и забери, что по праву твоё!» — мысленно кричал он.

Плечо из-за вцепившегося ворона уз засаднило. Раздражает. Когти ворона, чересчур яркий свет солнца — будто лживое заверение, что мир тебя любит — радость остальных, с чего-то уверовавших, что они особенные.

Словно почуяв его настроение, ворон вспорхнул, перелетев на свисающую ветку цветущей глицинии.

«Где же ты? Возвращайся, вернись, ну же», — молил Гию. Он пытался успокоить себя мыслью, что Сабито просто опоздал, что его силуэт вот-вот покажется из тени, но мысли не торопились обращаться в жизнь. Может, Сабито просто устал, лежит сейчас без сознания и ему нужна помощь, его, Гию, помощь?

Гию покосился на новонаречённых мечников: те небольшими группами (там был и тот самый надменный Кайгаку, исхудавший и потрёпанный) подошли к длинному столу и копошились над ним. Гию развернулся в сторону, где аллея глициний обрывалась. Нужно проверить. Шаг, второй. Следующий сделать не позволили — девочка-надоеда вцепилась в рукав. Гию не понимал, что ей от него надо; раздражение грозилось вырваться наружу грубыми словам, однако Гию совладал с ним. Дёрнув ткань на себя, осторожно, но решительно, он пробормотал: «Прости, но я должен идти».

Их суета привлекла ненужное внимание.

— Юноша, означает ли ваш уход отказ от ремесла Охотника? — прозвучало ему вслед.

Сколько ещё его будут тормозить? Нужно торопиться. Но и ответить нужно.

Отказ. Мог бы он отказаться? Нет, подобные трусость и бесчестие — роскошь даже для такого заядлого слабака, как он.

— Я ищу друга, — торопливо объяснился Гию. — Его нет здесь. Он остался там, и мне нужно найти его, понимаете?

Бледный болезненный человек нахмурился. Гию поклонился ему и продолжил путь, с быстрого шага переходя на бег. В спину врезался второй голос.

— Это Рыжий его друг.

Гию замер, будто окаменел. Этот тон… высокомерно-снисходительный, вялый — Кайгаку говорил нехотя, но говорил. Он определённо что-то знал. Знал и молчал всё время.

Гию почувствовал ярость и отвращение. И вскоре оно изменило вектор обратно на себя, потому что как Гию может упрекать кого-то, когда сам отлёживался в стороне, не озаботившись ни чужим самочувствием, ни попыткой узнать новости. А ведь напарника Кайгаку — Гию ещё раз оглядел мечников — здесь не было тоже.

Болезненный господин окинул Кайгаку внимательным взором — тот не выдержал, угрюмо уставился в пол, а его уши, кажется, покраснели, — после, склонив голову, вновь обратился к Гию:

— Как я сказал ранее, впервые за печальную историю этого испытания нас ждала такая непредсказуемая развязка. Никто из участников не погиб, это радостные вести. Их омрачает лишь то, что двое пострадали. Обычно никто не смеет вмешиваться в ход Отбора, но он подходил к концу, а терять двоих одарённых Истребителей мы не могли себе позволить. Поэтому ваш друг будет в порядке.

Небо, потерявшее свет, воссияло и перестало давить свинцовым прессом плечи. Значит, жив. Гию выдохнул и случайно поймал взгляд Кайгаку: тот смотрел хмуро, так мрачно, будто обвиняюще, что Гию растерялся от столь выраженной неприязни.

— А вы, юноша, определитесь: намерены ли покинуть нас или продолжить дорогу с нами. Вы все, каждый, подумайте, ибо на пути Охотника вас ждут множество лишений и утрат. Отныне вы знаете, с чем столкнулись. Я буду откровенен: после Отбора в среднем выживает четверть участников, спустя год погибнет её половина. Спустя ещё два года, возможно, весь выпуск окажется в земле. Вы спросите: зачем я говорю всё это? Я отвечу: я хочу избежать лишней крови. Давайте будем откровенны, как минимум половина присутствующих выжила, потому что им помогли. И вот вы на задании, помощи ждут от вас.

Гию опустил голову, всё ещё кожей чувствуя неприязнь Кайгаку.

Да, это он — тот, кто ни одного демона так и не убил, кто лишь отбивался и уклонялся. Бежал, принимал чужую помощь. По итогу, что можно сказать о нём? Везучий кусок мяса, только и всего.

— Уровень подготовки большинства низок. Как правило, в процессе мы помогаем Охотникам отшлифовать их умения. У некоторых и отшлифовывать нечего, всё нужно нарабатывать с нуля, — он глянул на Рин, та съёжилась под его взглядом.

— Я хочу, чтобы вы задали себе вопрос: готовы ли вы снова столкнуться с этой тьмой, хватит ли ваших навыков справиться самостоятельно?

Мечники выглядели мрачно, некоторые скорчили оскорблённые лица. Кто-то втянул голову в плечи, кто-то поспешно вытирал слёзы. Кто-то, приподняв свои бесцветные брови и склонив голову набок, бесцеремонно разглядывал остальных.

Гию наверняка не знал, сможет ли он в следующий раз справиться сам. Но попробовать снова обязан.

Рядом раздался всхлип; девочка-прилипала прикрыла лицо ладонью, её плечи дрожали.

Гию пересёкся взглядом с тем беловолосым, почти седым парнем со шрамами — он выглядел расслабленным и слишком умиротворённым для того, кто в этот миг решал свою судьбу. Похоже, свой выбор он давно сделал и теперь с ленивым интересом наблюдал за остальными. Что выберут они? Он наверняка мысленно поставил на то, что Гию слаб, всё бросит.

Гию хмыкнул. Может, он и слаб, но не сбежит. Картины своей мирной жизни Гию видел только в грёзах и мечтах — там его семья была жива. В реальности места для спокойной жизни у него нет. Гию почувствовал воспылавшую в сердце мрачную решимость и расправил плечи.

— От горсти выживших к исходу третьего года может никого не остаться, — снова взял слово молодой господин. Толпа молчала, хмуро и сурово. — И всё же. Те, кто останутся, закалённые сражениями, испытанные на прочность ударами судьбы — они станут бойцами с высочайшим шансом на выживание в схватке с Врагом. Наш Недруг с каждым годом только крепнет, укореняясь в наших землях! Как знать, вдруг кому-то из вас удастся стать одним из Столпов, удерживающих наш хрупкий мир от посягательств демонов, а потом, возможно, и тем, кто свергнет их тиранию!

Мечники загудели, как улей. Их лица хоть и были угрюмы, но в то же время решительны, наверное, каждый из них почему-то посчитал, что именно ему предстоит стать тем самым Бойцом. Среди гомона всеобщего воодушевления надтреснутый голос Рин звучал как раскат грома среди пира.

— Моих навыков… — надломлено произнесла девочка-прилипала, а затем вовсе разрыдалась: — Их… не хватит! Вы всё сказали верно. Меня постоянно спасали. Шинадзугава, — она опять прикрыла зарёванное лицо, опустилась на землю. — Сабито. Кайгаку и Юичиро. Я жива лишь благодаря им.

Гию уважительно глянул на неё, эту проклятую беспомощность он понимал.

Он почти возненавидел её там, в лесу, но сейчас какая-то часть Гию хотела встряхнуть её, похлопать по плечу и сказать, что в том, чтобы отступить назад, ничего постыдного нет. Признание своей слабости и готовность избрать иную жизненную дорогу, когда упрямо мыслил о другом — это храбрый поступок. Но всё же он не сдвинулся с места, не решившись вмешаться в диалог Рин и Главы.

А Рин, то краснея, то бледнея под пронзительным всезнающим взором господина Убуяшики, искала поддержки. Краем глаза в толпе она узнала Санеми. Тот, нахмурив брови, медленно ей кивнул; Рин скривила уголок губ в болезненной улыбке.

— Но я не хочу быть бесполезной.

Гию, наблюдающий за их переглядками, отметил, как Шинадзугава насторожился от этих слов.

Молодой господин слушал внимательно. Благородный изгиб его бровей выражал сострадание, глаза смотрели с пониманием; он спустился с каменного возвышения и подошёл к ним.

— Я хочу помочь. Скажите… — Рин подняла голову и, увидев, что Глава стоит рядом, от неожиданности отшатнулась. Затем, сглотнув, торопливо поднялась и, с почтением склонив голову, продолжила: — Могу ли я как-то помочь? Смогу ли… даже я сгодиться хоть на что-то?

Глава положил руку ей на плечо.

— Всем, даже сильным, нужна поддержка. Конечно сможешь, дитя.

Сабито очнулся к вечеру. Когда он наконец открыл глаза, тот мягкий свет глициний, что в них отражался, показался Гию самым прекрасным зрелищем на свете. У мёртвых глаза не сияют — Гию знает, кошмары не дают забыть. У сломленных они тусклы. А Сабито жив и все его стремления целы.

Нежный золотистый свет залил поля. Он резал глаза. Запах свежести заполнил округу. Прохладой разъедал слизистую носа и горло. На листьях блестела роса. Неплохо бы попить. Хижина, рядом хвойные деревья и лес, уходящий в гору. Вот и добрались. Их возвращение домой приветствовали гомоном птицы. Слишком громко. Их звонкий стрёкот бил по ушам, и, казалось, звучал укоряюще.

Гию неловко потоптался на пороге, Сабито привалился к его плечу. Вялость, усталость и тошнота не давали ему выпрямить спину и гордо предстать перед учителем. Хотелось просто закрыть глаза и прилечь. Они опоздали на сутки, травмы Сабито здорово притормозили их в пути. Как это сказалось на сенсее: тот, наверное, весь испереживался?

Дверь распахнулась, шарахнула Гию по лбу, Сабито оступился и шлёпнулся на землю прямо перед Урокодаки, который, неподвижный, как статуя, застыл в дверном проёме.

«Вот и предстали гордо», — с досадой подумал Сабито. Покачиваясь, он неуклюже встал, но поклон он выполнил выверено и чётко.

— Осс!* — торжественно крикнули в один голос Гию с Сабито.

Макомо, наблюдая со стороны за Урокодаки, обнимающего ребят, положила ладонь на его спину, измученную ношей рокового наставничества. Призраки невесомы, как туман, у них нет тел, в них нет воды, но у них есть воля и они тоже умеют плакать. Даже от счастья.

Впервые с Финального Отбора к Столпу Воды вернулись не обломки масок и несбывшихся надежд, а его дорогие живые ученики.

___

*В школах каратэ «Осс» значит приветствие. Оно же одновременно заменяет такие слова и фразы, как «да», «хорошо», «я буду», «извините». У нас, конечно, не школа каратэ, но здесь «Осс» также применимо))

* * *

Эмоции одержали верх.

В боку кололо, по лбу катился пот, контроль дыхания полетел псу под хвост. Зеницу рухнул у камня, возложенного к корням дерева. Отдышался; кивнул сам себе и выпрямил спину, сел ровно.

— Он смерти моей хочет, Куро, точно тебе говорю, — прошептал он камню.

Громче не сказать, пока эмоции притихли, нельзя будить их звонким голосом, иначе Зеницу взорвётся изнутри, рыданиями затопит округу.

— Я не понимаю. Зачем. Чего он хочет от меня, если даже… даже Юичиро — шёпот перешёл на фальцет. Зеницу зажмурился, чтобы сдержать льющиеся слёзы, и ударил кулаком по земле; с остервенением он принялся рвать траву, потом схватился за голову и стал рвать уже собственные волосы. Его лицо раскраснелось и опухло.

Юичиро одной ногой стоял в могиле. Жизнь ещё теплилась в его теле, но дух, блуждающий по грани, лекари вернуть не в силах.

Что что-то пошло не так, стало ясно незадолго до возвращения Кайгаку — Дедуля стал сам не свой. Очевидно, его ворон принёс нехорошие вести, насколько — Зеницу боялся себе и представить.

С того вечера, когда Кайгаку вернулся один, мир будто погрузился под тёмные воды. Пустота в душе разрослась шире, чем небо. Под утро, искусав губы до ран и выплакав все слезы, Зеницу нашёл способ заглушить боль: он запер эмоции в подвале — воображение не скупилось на каменные, покрытые инеем стены, крепкий железный люк, что сдерживал густую черноту, о которой даже думать гадко.

Ковыряя палочками рис, Зеницу хладнокровно убеждал себя готовиться к потере — если за свою недолгую жизнь он что и уяснил, так это коварность вывертов судьбы. Чтобы молитвы, обращённые к богам, не обернулись богами ради шутки против него, Зеницу стал играть перед ними роль смирившегося.

Отрабатывая удары на соломенном чучеле, Зеницу задумался, что, если кому и можно было доверять и просить о помощи, так это Куро — болезненному котёнку, которого они с Юичиро подобрали, но так и не смогли выходить. Отголоски его присутствия Зеницу порой улавливал; а Кайгаку смеялся, считая это бестолковыми россказнями. Кайгаку оказывался прав почти во всём, но, Зеницу был уверен, в этом он промахнулся.

«Давай же, Куро, постарайся. Пожалуйста, найди его, приведи обратно», — там, откуда живому человеку вывести заблудшего нельзя, а самому сгинуть — запросто, — можно ли рассчитывать на помощь иного существа?

Дедуля выскочил откуда-то сбоку тихо и неожиданно, Зеницу почувствовал его присутствие, когда ухо обожгла боль, старик так вцепился в него, что норовил вовсе оторвать.

— Ах ты, негодник!

— Э-эй…

— Паразит! Если я говорю «тренируйся», значит ты идёшь и тренируешься. До седьмого пота! До заката!

Гневу Столпа Грома вторил рокот туч, наплывающих на ясное небо. Утреннее солнце пока ещё грело, но всё чаще его затеняли облака, чья белоснежная вата темнела на глазах, наливаясь дождевым свинцом.

Зеницу попытался вывернуться из захвата; замер, когда краем глаза зацепился за силуэт Кайгаку — тот, скрестив руки на груди, стоял, прислонившись к дереву. Уверенный, собранный, отныне всегда одетый в чёрную форму Охотника. Кайгаку насмешливо приподнял брови, взглядом говоря: «Вот и вскрылась твоя гаденькая сущность, неудачник». Какая-то часть Зеницу хотела ему врезать, другая уверяла, что упрекать Кайгаку в этой неприязни незачем, ибо в трудное время достойный ученик поддержит своего сэнсэя, хотя бы стремлением оправдать вложенные в него силы, возложенные ожидания.

Зеницу шмыгнул носом.

— Ясно?!

Как же достало. Горло драло и мерзко щекотало — так хотелось просто заорать.

Стать великим воином Зеницу не мечтал никогда, однако, чтобы отплатить за дедушкину доброту, послушно и усердно трудился.

Ладно, трудился он не совсем послушно — часто сбегал. И не от трусости или лени, как думали остальные (хотя поначалу он действительно хотел сбежать от этого чудаковатого деда подальше) — а в надежде отработать ката до идеала, при совместной тренировке поразить всех своим мастерством.

Ошибаться вновь и вновь на глазах Юичиро, разочаровывать своей глупостью Учителя, сгорать от стыда под хмыканье Кайгаку — Зеницу не хватало выдержки и самоконтроля, слёзы, сопли, сколько ни размазывай их рукавом, всё катились по лицу, и он сбегал. Подальше от позора и насмешливых глаз, в одиночестве он изводился тренировками.

Чёрная земля промёрзла. Снега нет, но прошлогодние травинки и веточки в инее. Холода Зеницу не чувствует, от кожи в морозный воздух выплёскивается невидимое облако тепла. Красным светом залил небо и землю закат; глядя на свою вытянутую причудливую тень, Зеницу тыкает в неё и, осмотревшись мельком по сторонам и убедившись, что вокруг никого, говорит негромко, но уверенно: «Ты… ты всем покажешь, кто ты есть! Пробуй стать чуток сильнее, давай». И спешит сделать ещё один подход, а потом скорей бежит домой, пока из темноты не вынырнули ёкаи и не уволокли за собой. Шихан встречает его на полпути.

Там, под сенью деревьев, в мороз или жару тренируясь до потемнения в глазах, он тешил себя представлением, как, задрав кверху нос, рассмеётся в лицо Кайгаку, когда тот от удивления дар речи потеряет.

Да, эта картина придавала сил. Он бежал за ней, как оголодавшая собака за куском мяса. Вот только после сотни неудач всё реальнее и правдоподобнее стала усмешка, коей одарил бы его Кайгаку, если бы видел все эти никчёмные потуги.

Зеницу продолжал надрываться и с каждой последующей неудачей падал лишь глубже в яму бичевания и презрения к себе. А те, кто стоял рядом, уходили всё дальше вперёд — как догнать Юичиро и Кайгаку, даже и не представлялось.

— Я спрашиваю, — как через туман донёсся до него голос Дедушки, — тебе всё яс…

Дедуля был на взводе. Как пороховая бочка… нет, скорее, плошка пороха (ведь до могучей бочки ему далеко) был и сам Зеницу. Скорбь, ярость и разочарование, которые, если прислушаться, крылись в словах Шихана, резали по живому и, чтобы перенаправить этот поток боли, Зеницу закричал. Выплеснул эмоции в крике, пронзительном и избалованном, как будто он истеричный ребёнок — в голосе Зеницу слышались обида и мстительность.

Он вырвался, используя замешательство сэнсэя, и попятился, гнев осел в уголках побелевших губ брезгливой гримасой. И всё же в Зеницу не было ненависти, в судорожном изломе бровей читалась горечь.

— Почему? Наш Юичиро… они и меня убьют. Демоны, только от их вида внутри злобный звон… всё рвёт! Не могу я это слышать. И вас… тоже! — и он побежал.

Он бежал долго, прочь, не разбирая дороги и не замечая ничего вокруг. Остановил его удар по челюсти — на мокрой траве Зеницу поскользнулся, отбил о землю все кости, голову и извазюкался в грязи.

Нужно уйти с тропы.

Чёрные занозы пульсируют тупой болью под ногтями. Мокрый заплесневевший ствол дерева. Подошвы сандалий скользят. Опять он чуть не упал.

Зеницу кряхтел, пыхтел, но упрямо лез выше и, в конце концов, добрался до верхушки, затаился среди густых ветвей. Мышцы тянуло неприятным жаром. Теперь можно выдохнуть: погони, вроде, не было. Переборов удушающее одиночество тем, что «так даже лучше», он твёрдо решил: пути назад нет. Да и вперёд путь представлялся слабо, поэтому Зеницу остался на дереве — вдруг здесь его найдёт просветление. Или какая-нибудь тварь выползет к вечеру и его сожрёт.

Кожа заледенела, намокшая одежда отбирала тепло. Проклятый гром затихал, потом снова гремел резко, остро, будто тучу одним ударом вспороли, и из неё высыпался этот надтреснутый режущий звук; Зеницу от неожиданности пару раз чуть не свалился. Зубы стучали от холода. Пришлось сжаться в комок, чтобы согреться. На просторе дремлющего сознания Зеницу размышлял: как всё же много Дедуля для него сделал. Хотя его никто и не просил. Было ли это жестом доброй воли, благородством, а может, старик рассчитывал сделать из него должника, а потом им крутить-вертеть? Подлость и фальшь тогда бы он услышал. Но их не было. Зачем же он выбрал его? Неужели разглядел в нём что-то, присущее воину?

…Ну что за глупость — факт, что отплатить за добро Зеницу было нечем, ибо в ремесле Охотника его бесполезность ясна как день, а если Шихан и разглядел в нём что-то, это оказалось миражом, и Дедуле стоило бы проверить глаза.

Вот Юичиро и Кайгаку были другими, на них и смотреть необязательно, ты просто слушай, как чисто и размеренно бьются их сердца во время исполнения ката, как насыщенна энергией поступь и как уравновешен каждый выдох, каждый взмах и рывок. Даже сам Юичиро восторгался той гармонией, что струилась по его собственным венам — Юичиро выдавал его же счастливый взгляд и любовь к миру, что читалась в жестах. Это было больше, чем махание клинком, — единение с природой, резонанс с окружающим миром. А Кайгаку был жёстче, с миром в связь он не входил — он его рассекал, точечно и чётко двигался вперёд.

Высшая услада для ушей — глубокий, выверенный звук Дедули, который не замолкал ни на секунду: он звучал и в повседневных делах, и в покое глубокой ночи, и в бою. Нет, в бою даже острее, ярче — восхитительная стальная гармония. Сам же Зеницу слышался как котомка с железной посудой, которую уронили с горного обрыва, сплошной диссонанс.

Стук. Зуб на зуб не попадает. Тук-тук. Эта дрожь скоро зубы ему выбьет. Стук.

— Слезай, болван этакий!

Зеницу распахнул глаза, еле успел зацепиться за ветку — так бы и свалился прямо на голову Учителя. Шихан стоял внизу, продолжая ругаться и колотить своим деревянным посохом по дереву.

Зеницу был почти рад видеть его и одновременно видеть его не желал. Обрывать связь больно. Эта ещё не дорвалась.

— Времени, чтоб провести его наедине с собой, подумать да выпустить пар, я выдал тебе достаточно. Поревел и хватит, пора обратно, — Дедуля ожидаемо пытался уговорить его вернуться.

Слова не сработали. Шихан хмыкнул, повертел в руках посох да отложил его в сторону.

Потёр ладони друг о друга.

Кулаки Зеницу потерпит. Но назад не вернётся.

Кровожадность, мелькнувшая в улыбке Дедушки, Зеницу напрягла. Тем, что в ней не было жестокости — наигранная злость, фальшивое веселье. А усталость в глазах настоящая. Шихан играл с ним, как с бестолковым карапузом, пытаясь перевести внимание и отвлечь.

Слёзы опять заструились по лицу.

— Я люблю тебя, Дедуль, правда! — признался он, отбросив взбурлившую недавно в нём обиду. — Ты заботился обо мне. Никто и никогда так не заботился. Я понимаю, что ты подобрал меня не просто так, а чтобы вырастить из меня мечника себе на смену, и я был бы рад стать тебе полезным, но не могу, — слёзы уже душили. — Ну не могу я оправдать твоих ожиданий! Я тренируюсь, днём и ночью, а результата нет! Я скорее помру от перенапряжения, чем выйдет у меня что-то путное. А если не помру от тренировок, то демонам пойду на корм!

Зеницу сжал кулаки, пора уже побыть откровенней. И слова полились рекой. Были и благодарности, и упрёки, признания, как разочарован он в себе, стыд и просьба за всё простить. Дедуля опешил от напора, в растерянности он махал руками, головой и в конце концов перебил его излияния:

— Вот же горемыка! Придумал себе проблему и сам себя в гроб гонишь! Ну незачем распыляться на множество приёмов. Я уже понял, что для тебя методика обучения прежних учеников не подходит. Мы пойдём другой дорогой: доведём до совершенства что-то одно, — Зеницу приподнял брови: от демонов, что ли, его драпать научат? Потому что единственное, что он умеет, это сбегать. — В конце концов, бояться нужно не того, кто разучил тысячи различных ударов, а того, кто разучил один удар тысячи раз, — Дедуля улыбнулся, в этот раз по-настоящему, замученно, но тепло. — Слезай давай, болван.

Внутри надежда подняла понурую голову, но Зеницу стукнул её железным «Да не выйдет ничего».

Конечно, ничего не выйдет у того, кто так слаб.

«Тебе не хватает воли и стремления», — подсказал насмешливый голос внутри. Но биться бараном о непрошибаемую стену так же глупо и смешно. Нет, не сокрушить врага одним только упрямством. Было бы так, то Юичиро не проиграл бы.

Риск, риск. Почему на свете нельзя просто спокойно жить?

Дурацкие законы природы, было бы легче, если бы Дедушка о них промолчал. Да-да, душа требует, чтобы её во что-то вложили — таким образом человечество веками движет планету вперёд. Да-да, так были созданы те изобретения, которые Зеницу, разинув рот, разглядывал, когда увязался с Дедулей в город. Стальная вытянутая машина — поезд. Машина, что печатает газеты. И он знал, есть и такая: машина, что создаёт ручные молнии (он упрашивал Дедулю найти такую и купить, это ведь здорово — мечнику, владеющему стилем Грома, машина ручных молний).

Да, так удерживается натиск демонов — людьми, что горят своим стремлением защищать (Зеницу не из таких, его бы самого кто защитил).

Да-да, рискнув и вложившись всей душой в дело, Зеницу может отправиться в канаву, как и многие Охотники до него.

Но, что самое паршивое, в канаву Зеницу рискует отправиться и без дела — твари с каждым годом всё наглее, жрут людей без разбора, не боясь быть раскрытыми. Хотя люди слепы и предпочитают верить, чему желают, всячески отрицая наличие угрозы. И всё-таки… быть может, Зеницу просто не хватает совсем капельки напора? Вдруг ещё чуть-чуть…

Что-то здесь не так. Что-то странное. Подозрительно тихо. Мгновение, чтобы осознать: внутреннюю перепалку прервал… огонь? Разряд пробил каждое волокно мышц судорогой; в глазах потемнело от боли. Последнее, что удалось вырвать из картины жизни затухающему сознанию — треск грома, вонь чего-то подпаленного и вопль:

— Зеницу!

* * *

Седая ночь. Дремлющие птицы растворились в уголках ночи — ни уханья совы, ни кукушкиных пророчеств не услышишь. Размытые туманом деревья, их здесь много — это лес, зловещий в своём безразличии. Затопленный, воды здесь по щиколотку. Она холодная и тёмная, ни отблеска луны на поверхности, ни чёрточки собственного отражения не видать; она черна, как бездна. Аж в жилах стынет кровь. Того и гляди, покажется из водной глади когтистая лапа демона и… Уже?!

От прикосновения к ноге Зеницу подпрыгнул. Эхо зазвенело по округе.

— Нет! Не ешь меня! — завопил он, хотя знал, что толку от его просьбы мало. Когда демоны были милосердны к своим жертвам? «Не хочу. Я ж жизни толком не видал! Я… — пронеслось у Зеницу в голове. — Мурчание?»

— А? — он приоткрыл глаз. — Котёнок?

Знакомый изгиб крючковатого хвоста.

— Куро. Так это ты! — Зеницу взял котёнка на руки, шерсть мокрую вытер рукавом. Пожурил, поругал. Куро в ответ только мурлыкнул, ткнувшись ушастой макушкой Зеницу в плечо. — Вот же. Замёрзнешь и разболеешься опять, маленький дурак, потом с твоими соплями возиться.

И всё-таки Зеницу был рад, вместе с Куро не так страшно. Даже тот огонёк, что забрезжил впереди, сейчас вселяет в его изнурённое тело надежду, а не ужас кровавых картин того, что там пируют демоны — а ведь так бы он решил пару минут назад.

— Тише, тише, — шептал Зеницу себе под нос, делая шаг, второй. — Осторожно, — Зеницу вертел головой во все стороны, чтобы уследить, откуда придётся удар. Он должен успеть увернуться, ведь брести в воде бесшумно всё равно не получилось, а демоны на слух чутки.

Здесь было тихо. Ни шелеста листьев, ни чириканья птицы, ни ветра, пространство будто замерло. Или умерло вовсе. Из звуков всей округи только бултыхание воды под ногами да благодарное урчание замёрзшего Куро.

Когда показалась земля, Зеницу выдохнул. Если твёрдо стоишь на ногах, шанс убежать от врага выше, жаль только остров невелик и бежать особо некуда.

В переплетении травинок виднелись мелкие блеклые цветки, в своей простоте очаровательные; в центре островка горел костёр. Бесшумное движение тумана вокруг острова давило на затылок, стоило прислушаться к этому движению, как в висках стальной нитью натягивались сосуды и череп сводило волной боли; тошнило. Зеницу решил держаться ближе к костру.

Свет, мягкий, рассеянный, вызывал странное чувство в груди. Настоящие костры горели золотом, оранжевыми всполохами и красным жгучим языком пламени у основания. Этот же, беловато-молочный, был чуть теплее лунного серебра, вместе с жаром от него исходило ощущение воздушной мягкости, уюта. Зеницу выдохнул. Сердце успокаивалось, пульс пришёл в норму.

Движение сквозь всполох белого огня — сердце снова подскочило к горлу, когда Зеницу заметил, что некто сидел на бревне, лежащем по другую сторону костра.

Фигура сжалась в комок, раскачивалась, было вовсе не похоже, что этот кто-то наслаждался здесь теплом. Ему было… больно? Потихоньку его тихая истерика стала передаваться и Зеницу.

— Э-эй-э-а… — полуокрик, полукрик вырвался из груди, когда Куро спрыгнул с рук и побежал, задрав хвост, к фигуре. Зеницу поспешно захлопнул рот ладонями, но некто уже поднял голову. Лица не разглядеть, его черты оказались смазаны, скрыты вуалью рассеянного света, того же самого, что и у костра.

— Зачем ты здесь? — спросил он с оттенком равнодушия. Он вытянул ноги, позволяя Куро удобнее расположиться на коленях. Вот же предатель хвостатый. — Как ты здесь оказался? — повторил он вопрос.

— Ну я шёл… шёл… а тут костёр. И я сюда…

— Ясно, — вздохнули в ответ.

— Юичиро-сэмпай… — обратился к нему Зеницу и замер, не зная, что сказать дальше.

Это странное ощущение воздушности, будто он во сне, сбивало с толку. Пауза затягивалась.

Юичиро вздохнул.

— Не мешай, пожалуйста, мне нужно подумать, — он отодвинул Куро и снова забрался на бревно с ногами, сжался в комок, обхватив себя руками.

О чём он думал, Зеницу не знал — чтение мыслей всегда выходило бесконтрольно, стихийно. В тот момент Зеницу был слишком уж взбудоражен, чтобы сосредоточиться на чём-либо, потому что звук, исходящий от Юичиро, подействовал на него как удар по голове. Звук был мрачный, отдавал горечью, тоской и страхом, злобной решимостью и одновременно безразличием.

Ему бы растормошить Юичиро, подойти, схватить за плечи и встряхнуть, но Зеницу замер, как зажатый в угол зверёныш, он испуганно ждал, к какому результату приведут Юичиро его размышления.

Костёр погас. Паника сжала ледяными руками шею Зеницу. Это место ему не нравилось, сбежать бы, но куда. Зеницу запрокинул голову, не позволяя слезам скатить по лицу, и увидел: в тусклом серо-белом мире показалась капля цвета. Наконец-то что-то живое в этом выцветшем стылом месте. Глядя на набирающую силу зарю, Зеницу почувствовал в себе надежду, мир вокруг был по-прежнему в сером тумане, но их островок осветило золото расцветающего дня, указывая им дорогу навстречу солнцу. Навстречу жизни.

— Юичиро… — радостно начал было Зеницу, вот только Юичиро пропал.

Жалобное мяуканье раздалось где-то с краю, и Зеницу, спотыкаясь, рванул туда, чтобы увидеть, как Куро вцепился когтями в штанину Юичиро, а сам он стоял на границе острова и смотрел в наступающую на него темноту. Он вытянул руку, наощупь пробуя туман, растирая его пальцами.

— Похоже, наши пути расходятся? — со смешком сказал Юичиро. Зеницу в ужасе смотрел, как туман всё смелее подбирался к другу, готовый вот-вот его поглотить. Его тело стало прозрачнее. Это не к добру.

— Пойдём со мной, — туман пугал до дрожи, но Зеницу сделал шаг. Довольно храбрый для его-то натуры, жаль Юичиро не оценил. — Пожалуйста.

— Зачем? — равнодушно спросил Юичиро. Обернулся и повторил: — Зачем? — Он вздохнул и покачал головой. — Я устал, Зеницу. Рваться куда-то, рвать жилы. Этот мир, это всё не моё, понимаешь? Я почти ненавижу его, я чувствую, как он меня отторгает. Я здесь лишний, навсегда чужой паршивый чужестранец. Но ты, если утрёшь сопли и будешь меньше ныть, далеко пойдёшь.

— Ты не чужой. Дедуля ждёт тебя.

Юичиро невесело рассмеялся.

— Незаменимых нет. Я благодарен, что мне не дали сгнить на улице в канаве под дождём, но я знаю, что всего лишь инструмент. Быть чьим-то клинком почётно, лучше, чем быть игрушкой, которую сломают, изуродуют и выкинут. Я благодарен. Меня сделали сильнее и научили себя защищать, я достиг некоторых успехов. И всё же это не мой путь. Да здесь вообще нет ничего моего! — Юичиро схватился за грудную клетку, оттягивая ткань одежды, будто бы она давила и мешала дышать. — Внутри всё выжжено. Душа горит, мои никчёмные успехи лишь заставляют этот костёр гореть ярче. Это невыносимо. Все тренировки, мечты, планы, демоны и люди не привели ни к одной подсказке. Незнание и глухая стена вместо прошлого. Я как болванка, наспех слепленный голем, я… Я устал, — закончил он шёпотом.

— Твои поиски только начались, — промямлил Зеницу в робкой попытке переубедить. — И подсказки ещё будут. Ну неужели ты готов сдаться сейчас, в самом начале?

— Я устал. Устал смертельно. Наверное, глупо: желать вспомнить и одновременно забыться… Не хочу больше думать ни о чём. Раствориться вовсе не так уж и плохо, как считаешь?

Туман начал пожирать его фигуру. Зеницу, сжав кулаки, выкрикнул:

— Юичиро, которого я знаю, никогда бы не позволил опустить руки! Кто ты вообще такой, а?

Слишком отчаянный и грубый выпад. Юичиро расценил его как обвинение.

Ядовитый смешок и не менее отравленное «…А ты уверен, что знал меня?» — не то, чего Зеницу хотел добиться.

«Не ненавидь меня, пожалуйста», — молился он про себя, от ужаса широко распахнув глаза.

Куро сидел в сторонке, с острым прищуром рассматривая то одного, то второго.

— Хватит. Не желаю ссоры напоследок. Проживи яркую жизнь и лей поменьше слёз, ты ведь всё-таки мужчина, — Юичиро хмыкнул и лениво махнул рукой, которая стала совсем прозрачной. — Найди свой путь. Прощай.

Зеницу вытер слёзы рукавом. Он был уверен, если сейчас ничего не сделать, это конец. Нужно ли вообще что-то делать? Это выбор Юичиро.

Да, Юичиро, у которого напрочь отсутствует чувство меры и который не может вовремя остановиться, готовый угробить себя, взяв себя же на слабо. Сейчас нужно его огорошить, а затем, пока не оклемался, осторожно переубедить.

— Выбор слабака, меня сейчас стошнит, — Зеницу и вправду мутило. От волнения и этого проклятого тумана.

На самом деле Зеницу не считал Юичиро слабым. Просто он был запутавшимся идиотом.

— У тебя болит душа. Здесь есть то, что поможет избавиться от боли? — от Юичиро повеяло ещё большим раздражением. — Да здесь даже находиться мерзко, это вонючий склеп. Там, — Зеницу махнул себе за спину, — ещё есть шанс что-то исправить. А если ты станешь туманом, то что вообще можно будет сделать? Только скитаться здесь, по-прежнему в мучениях. Вы ещё меня обвиняете в нытье, сами-то ушли недалеко.

Неплохо было бы Юичиро чем-нибудь треснуть, но страшно — Юичиро больше не было видно, его полностью укрыл туман. Как погребальным саваном. Несколько робких шагов. Зеницу судорожно сглотнул. Получится ли вытянуть?

— Зубки прорезались, а, Зеницу?

Порыв смелости сдуло окончательно. Зеницу расслышал ноту мрачного торжества, завибрировавшую в воздухе; от страха он застыл.

Из-за стены тумана вынырнула рука. Зеницу закричал.