Пьянолуние (джен)

Над миром царила ночь, а вино в жилах Луны пело тихую, умиротворяющую мелодию. Когда Луна пролетала над тихими районами Кантерлота, ее чуткий слух, обостренный магией и алкоголем, уловил призрачный звук — далекое, тонкое эхо рояля и скрипки, играющих старинный, забытый вальс. Музыка была не из мира живых. Она струилась из стен старейшего крыла города — из заброшенного Дозорного Дворца, что служил резиденцией диархов еще до постройки Кантерлота. Луна приземлилась у заколоченных и заросших плюшом ворот. Для других здесь были холод и запустение. Для Луны же — тихое, вежливое приглашение.

Она прошла сквозь каменную стену, как сквозь дымку. Ночной ветерок, направленный магией, донес запах древнего дерева и лаванды. В центре главного бального зала царила не тьма, а призрачное сияние. Лунный свет, падающий из разбитого когда-то витража-розы, становился здесь материальным, как пыль. И в этой пыли кружились пары. Призраки. Кобылицы в платьях моды тысячелетней давности, джентлькольты в мундирах, чьи полки давно расформированы. Они танцевали беззвучно, их шаги не оставляли следов на пыльном паркете, а глаза были полны не ужаса, а тихой, вечной тоски. Они были забыты. Не прокляты, не потеряны — просто стерты из памяти живого города.

Луна остановилась в дверях. Взгляд ее бирюзовых глаз смягчился. Она узнала эту печаль. Это была печаль вещей, которые перестали быть нужными. Печаль, родственная ее собственному тысячелетнему одиночеству на Луне.

— Ваше Высочество… Мы не ждали…

Призраки заметили ее. Танец замер. Они не испугались — ужас удел живых. Они склонились в почтительных, элегантных реверансах и поклонах. Самый старый из призраков, седой единорог, чьи черты стерлись, как старая монета, сделал шаг вперед.

— Ваше Лунное Высочество, — его голос был шелестом засохших листьев. — Мы не ждали… такого внимания. Простите наш беспорядок.

Луна улыбнулась, и в этой улыбке не было ни насмешки, ни величия. Была соразмерная печаль.

— Беспорядка Мы не видим. Видим бал. А на балу положено танцевать и веселиться. И, простите Наше бесцеремонное вторжение… но у Нас с собой кое-что есть.

Луна махнула крылом. И зал преобразился — тихо, как раскрывающийся ночной цветок.

Пыль сгустилась в призрачный, но ароматный воск на канделябрах, и они вспыхнули холодным лунным пламенем.

Паутина в углах превратилась в кружевные гирлянды из инея.

Разбитая роза-витраж восстановилась, и через ее стекла полился искристый ручей Млечного Пути.

Из своей гривы Луна извлекла полупустую бутылку «Дара Солнца». Она не стала пить сама. Она налила призрачное вино в призрачные бокалы, которые появились в копытах и телекинезе гостей. Напиток в их измерении обрел вкус воспоминаний о летних днях, о тепле, о страсти, которую они когда-то чувствовали.

— Ваше Высочество, мы… мы не можем, — прошептала призрачная кобыла, глядя на сверкающий бокал.

— В эту ночь — можете, — сказала Луна просто. — В эту ночь законы Наши. А Наш закон гласит: тот, кто помнит красоту, достоин ее вкусить вновь. Хотя бы на одну ночь.

Заиграла музыка. Не иллюзия, а сама ночь запела через трещины в камне и шелест своих крыльев. Это был тот самый старинный вальс, но теперь полный и живой.

Луна не стала сидеть на троне. Она пригласила на танец старого единорога. Ее копыта, обычно несущие ее с грацией хищницы, теперь скользили с царственной, неторопливой легкостью. Она не вела — она следовала за памятью его шагов. Он танцевал, и в его стертых глазах зажглись искры давно угасших звезд — воспоминания о том, кем он был.

Затем она танцевала с кобылами, с молодыми офицерами. Каждый танец был не утешением, а возвращением. Она дарила им не жалость, а достоинство. Она слушала их истории — не о том, как они умерли, а о том, как они жили: о первой любви, о дуэли из-за оскорбленной чести, о надежде, с которой строили этот город.

Она говорила мало. Она слушала. И в ее внимании была величайшая честь, которую они могли получить.

Небесное светило миновало зенит. Музыка стихла. Призраки понимали. Их благодарность была безмолвна и глубока. Они снова выстроились, отдавая ей последние поклоны — не как подданные правительнице, а как артисты благодарной публике, подарившей им один совершенный спектакль.

Старый единорог шагнул к Луне.

— Мы будем помнить эту ночь, Ваше Высочество. Когда все остальное забудется.

— И Мы, — кивнула Луна. Ее голос был тих и немного хрипл от выпитого и от непролитых слез. — Спите спокойно. Ваша история окончена.

Она подошла к заросшему терниями и молчанием роялю. Магией, тонкой, как паутина, она вызвала из его глубин один-единственный, чистый, прощальный аккорд. А затем из своей гривы достала «Лунолист» — ночной цветок, распускающийся лишь в полнолуние и умирающий с первыми лучами солнца. И положила его на закрытую клавиатуру.

Аликорн с безмолвным почтением вышла из заброшенного Дворца тем же призрачным образом, и за ее спиной дворец снова погрузился в немое забытье, но теперь в нем оставался не только холод. В нем оставался лунный цветок на рояле и эхо вальса, которое теперь будет звучать чуть громче для тех, кто умеет слушать тишину.

Луна вздохнула. Веселье ночи сменилось тихим, глубоким и горьким умиротворением. Она не изгнала призраков. Она дала им то, чего они хотели: чтобы их увидели, услышали и почтили. Это была работа Принцессы Ночи. Не только стращать и веселить, но и убаюкивать прошлое.

«Страхи живых — это веселые картинки. А вот печаль мертвых… ее нужно уважать. Ей нужно дать один последний танец».

Она расправила крылья, чувствуя, как сила ночи идет на убыль. Еще было много времени до рассвета, но этот танец останется с ней. Как напоминание: она правит не только звездами и снами, но и тихой памятью мира, которая просыпается, когда засыпают живые.

* * *