Эхо потерянных красок (джен)

Вероника крепко сжала руку Алана, её глаза горели решимостью, девушка непроизвольно хмурилась — она чувствовала на своих плечах груз ответственности за эту миссию. Зеленое дерево, пульсирующее жизнью в мёртвом лесу, казалось, давало им силы, наполняя легкие не только воздухом, но и чистой, незамутнённой надеждой.

— Музыкант — это наш ключ, Алан. Тот, кто посмел создать что-то живое, кто бросил вызов этой серости своими "глупыми нотами", как они сказали.

— Но как мы его найдем? — Алан оглянулся на серый лес, который теперь казался еще более враждебным. В его голосе прозвучали искренние тревога и сомнение, которые были вполне понятными. А вдруг Серые не ушли, а почувствовали их присутствие и сейчас выжидают?

— Они ищут его, и, скорее всего, он прячется, где-то недалеко, раз он поддерживает постоянно жизнь этого дерева.

Вероника медленно обошла дерево, прикасаясь кончиками пальцев к его шероховатой, но живой коре. Её старания были осязаемы — она не просто осматривала дерево, она искала контакт с его сутью, заставляла свои чувства выйти за рамки привычного восприятия. Она чувствовала, как под корой что-то вибрирует, словно внутри спрятано тихое, но мощное сердцебиение.

— Они говорили, что его трели — это "бессмысленные вибрации", — произнесла Вероника.

— Но музыка не бывает бессмысленной! Именно эти вибрации, ноты, дали дереву цвет, влагу, жизнь. Музыкант играл не просто для того, чтобы создать красоту; он использовал музыку как инструмент сопротивления, чтобы пробить брешь в их серой, мертвой "Схеме".

Она приложила ладонь к стволу, закрыла глаза и глубоко вдохнула свежий, прохладный воздух, насыщенный запахом росы. Алан видел, как на её лице возникло сосредоточенное выражение. Было понятно, что это действие требовало от девушки неимоверной внутренней тишины, способности услышать, уловить нечто тонкое, особенное.

— Что ты делаешь? — почти шепото спросил парень.

— Я ищу эхо, — так же, шёпотом, ответила Вероника.

—Дело в том, что музыка не исчезает просто так. Она оставляет за собой рябь, резонанс, особенно в той среде, которую пыталась изменить.

Девушка прислонилась ухом к коре, вслушиваясь в тонкий гул, который не был звуком, а скорее глубокой частотой.

— Я чувствую, Алан. Здесь осталась его мелодия. Низкий, едва уловимый гул, похожий на медленное биение барабана, заглушённого толстым слоем земли. Это была вибрация надежды, спрятанная в самом основании мира. Он проходит через землю, через деревья. Это путь, который оставил Музыкант.

Алан напрягся, пытаясь уловить то, что слышала она, но для него мир пока что оставался абсолютно безмолвным.

— Я ничего не слышу, — разочарованно признался он, и в этом разочаровании проскользнула доля страха, что Вероника, его единственная надежда в этом сером мире, видит то, чего нет. Что это всего лишь обман, иллюзия. Но Веронику ничто не могло смутить или разочаровать; она продолжала вглядываться вперед с той непоколебимой уверенностью, которой Алан безоговорочно верил, полагаясь на ее интуицию как на единственно верный компас.

— Это не для ушей, а для души, — ответила Вероника, отстраняясь от дерева.

— Этот гул — это и есть наш след. Он уводит от дерева, становится тоньше, но не обрывается. Музыкант оставил след из устойчивых вибраций, которые проникают сквозь "Стерилизацию" Серых.

Она указала рукой в направлении, где по её ощущениям, гул был самым сильным. В её жесте не было сомнения; Вероника полностью доверилась своей интуиции и этой неуловимой частоте.

— Мы должны идти туда, где эта вибрация не прерывается. Где Серым удалось только приглушить звук, но не убить его полностью. Они не могут его обнаружить, потому что ищут "крикливые трели", а он спрятал свой путь в фундаментальном, низком резонансе самой земли.

Они осторожно двинулись вперёд. Вероника шла, медленно, осторожно. Её шаги были мягкими, почти неслышными, а взгляд обращён внутрь, словно она следила за каждой сменой ощущений. Она вела Алана не по видимым знакам, а по ощущению частоты — интуитивно следуя за тонкой нитью уцелевшей, живой вибрации, которая пронзала монотонный, серый фон. Алан, идя следом, начал замечать, что вокруг них меняется атмосфера.

Серый мох на стволах деревьев становился как будто толще и тяжелее, словно пытаясь заглушить этот невидимый звук. Но, по мере их продвижения, тишина леса переставала быть "мёртвой". В ней появилась напряженность, заглушённое сопротивление. Она стала не просто безмолвием — а уплотнённой тишиной, которая изо всех сил пыталась сдержать нечто, рвущееся наружу. Алан почувствовал, как по его коже пробегают мурашки, осознавая, что они идут в самый центр невиданной войны — войны звука против тишины.

Несмотря на то, что, возможно, он не так остро чувствовал эти вибрации и звуки, как Вероника, и не сразу ощущал их столь явно, парень был полон решимости действовать. Про себя он решил, что если только вдруг появятся эти Серые, то он задержит их и скажет Веронике бежать. Он бросится наперерез, чтобы дать ей возможность уйти, найти Музыканта. Алан не собирался бежать; он был полон смелости защитить Веронику и дать ей возможность уйти. Вслух он ей этого не стал говорить, чтобы заранее не пугать, но сам был наготове.

Через некоторое время, когда путь привел их вглубь чащи, Алан остановился.

— Погоди, Вероника. Я не слышу твоего гула, но... я чувствую, как воздух сгущается. Словно кто-то поставил здесь барьер из тишины, чтобы что-то не просочилось.

— Правильно, — прошептала девушка, её глаза сияли торжеством, смешанным с осторожностью.

—Значит, мы близко. Они использовали максимальное "Затухание". Это последняя линия обороны против звуков Музыканта.

Именно тогда они увидели это.

Впереди, на открытой, мшистой полянке, лежала огромная, серая глыба. Она не походила на обычный валун; её форма была слишком правильной, слишком геометрической, как куб. Вокруг неё, в радиусе метров десяти, не росло ни единой травинки. Это была идеальная, сухая, мёртвая зона. Глыба была настолько серой, что казалась провалом в пространстве, концентрацией уныния. Это было воплощение "Схемы" — каменное, безжизненное, агрессивное в своей нейтральности.

— Что это? — произнёс Алан, не скрывая удивления.

Вероника не ответила, так как её внимание привлекло нечто другое. Сквозь толстый слой серого мха на поверхности глыбы пробивались тонкие, почти невидимые, но чёткие линии. Она присмотрелась. Это были музыкальные ноты. Вырезанные или протравленные в камне. Не просто украшение, а чертёж, карта, скрытый язык.

И вдруг, изнутри глыбы, до них донёсся звук. Не шелест и не трель. Это был глубокий, вибрирующий, тягучий гул. Звук был физическим ощущением, которое проникало через ступни, поднималось по телу и сжимало грудь. Это была чистая, фундаментальная нота, которая, казалось, была самой основой мира. Вибрация жизни.

— Это... его убежище, — выдохнула Вероника. — Или... его резонатор.

Гул усилился, и они почувствовали, как земля под их ногами слегка задрожала. Затем, с нестерпимой медлительностью, на боковой поверхности глыбы, там, где была вырезана крупная нота "ля", появился едва заметный, вертикальный разлом. Серая поверхность начала расходиться. Из щели, которая расширялась с металлическим скрежетом, бьющим по ушам в этой тишине, неторопливо вышла фигура.

Это был человек, высокий и худощавый, как Серые, но его балахон был не серым. Он был чёрным, матовым и глубоким, как ночь без звёзд. И этот человек держал в руках не прибор для измерения "интенсивности цвета", а виолончель. И она была не серая. Её древесина сияла богатым, тёплым коричневым цветом, излучая мягкий, умиротворяющий свет, который прорезал серую мглу.

Музыкант поднял голову. Его лицо было бледным, но не серым, а глаза — усталыми, но живыми, в них читалась бесконечная усталость человека, который годами в одиночку вёл борьбу. Он посмотрел прямо в направлении, где прятались Вероника и Алан, и на его губах, впервые в этом сером мире, появилась тонкая, меланхоличная улыбка.

— Я ждал вас, — произнес он голосом, который был низким, но удивительно чистым, как первая нота.

— Вижу, вы умеете читать музыку.