Семицветик: верх тормашками! (гет)

Хогвартс встретил Гермиону дождём, сквозняками и ощущением, что хотя бы замок совершенно точно от неё ничего не скрывает.

И, возможно, кто-то все же сможет ей помочь?

Она стояла перед массивными дверями кабинета директора, сжимая расписание занятий, и четно пыталась понять, что же могло заставить шляпу выбрать её на факультет Слизерина, а затем отпустить  преподавать Тёмные искусства.

— Вы опоздали на четыре минуты, профессор, — голос был строгим и знакомым. Гермиона обернулась.

Перед ней стояла высокая женщина с прямой спиной и короткими серебристыми волосами, что были собранны в тугой пучок и спрятаны под остроконечную черную ведьмовскую шляпу. Её мантия была из бархата с высоким воротником, а на груди поблёскивал значок заместителя директора.

— Простите?

— Четыре минуты. Я полагаю, вы помните собственные правила, профессор Малфой?

Гермиона закрыла глаза. И глубоко вздохнула. В какой раз подряд...

— Давайте считать, что я — это вовсе не Я. И у меня полная бесповоротная амнезия!

Женщина подняла брови.

— Любопытное заявление.

— Я серьёзно, Я не та Гермиона Грейнджер... — язык не поворачивается... Малфой...

— Разумеется. А я не Минерва Макгонагалл, — на этом она протянула ей руку. — Августа Макгонагалл, как вам? Всегда нравилось это имя...  И, если вы позволите, я бы предпочла обсудить ваше расписание до того, как ученики начнут считать, что профессор Малфой опять решила устроить им внеплановый экзамен. Надеюсь, где ваш кабинет находится, Вы не забыли? Ну если вдруг... на третьем этаже. Северус уже там с самого утра ожидает.

— Северус?

— Ах, ну да... Профессор Снейп. Ваш коллега. И, насколько мне известно, человек, которому вы не так давно грозились превратить его любимую мантию в скатерть.

Гермиона медленно выдохнула.

— Кажется, я была очень занята.

— Вы всегда заняты, когда пытаетесь кого-то спасти. — Минерва произнесла это так буднично, что Гермиона не сразу поняла смысл.

— Кого?

— Вот это я и надеялась узнать, моя дорогая от Вас.

* * *

Кабинет Гермионы оказался просторным, с высокими окнами, книжными шкафами и зелёным ковром. На стене висел портрет основателя старого магического ордена, который следил за каждым движением вошедшего внутрь.

В кресле около письменного стола сидел Северус Снейп.

Он поднял голову и снял очки. ( Очки? ) Ладно...

— Ты опоздала.

— А может Вы пришли слишком рано... или поздно. — Она помедлила из жалости к себе. И за неимением альтернатив, огрызнулась — явно бесполезно в ее положениие: — И в целом, зачем? Есть за что стыдиться?

После ее вопроса мир сузился до расстояния, разделявшего их и между ними повисла гнетущая тишина. Ответа не последовало.

Что ж, тогда она просто двинулась вперёд и подошла к рабочему столу. Обошла его, уперла руки по краям, тяжело вздохнула. Его глаза, темные и нечитаемые, встретились с ее взглядом. Ещё минуту назад казалось, что ничего хуже с ней уже случиться не может... А оказывается вот как...

Доля секунды — и её голос.

— Вы действительно знали меня другую?

Он оглядел Гермиону с ног до головы и недовольно поджал губы, заметив отрывисто:

— К сожалению, да.

Гермиона тоже поджала губы. Но скорее с другой эмоциональной окраской. И сама не поверила в то, что сделала это...

— Какую меня?

Снейп внимательно изучал её лицо.

— Ту, которая однажды убедила Совет попечителей, что обучение проклятиям важное и нужное дело, но без основ понимания их последствий и живых примеров на собственных ошибках — это не образование, а подготовка к судебному разбирательству.

— Это звучит разумно, — она усмехнулась.

— Именно поэтому тебя назначили профессором Тёмных искусств. — Он протянул ей папку: — Твои рабочие часы.

Первый курс. Защита от проклятий. Второй — практическая контрмагия. Старшие курсы — история тёмных ритуалов и этика магического воздействия.

Гермиона оценивающе пролистала документы.

— Я и правда преподаю Тёмную магию... — прошептала она, в голове будто гудела сирена, заглушающая любое адекватное восприятие действительности.

— Разумеется, — хмыкнул он.

— И Вы считаете это допустимым?

— Я считаю недопустимым позволять невежеству притворяться добродетелью. — Он произнёс это без вызова, почти спокойно. — Тёмная магия не становится безопасной оттого, что её запрещают изучать. Она становится опаснее, когда люди начинают верить, будто знание равнозначно одобрению.

Гермиона невольно посмотрела на него с уважением.

Снейп заметил.

— Не делай такого лица.

— Какого?

— Будто собираешься согласиться со мной.

Она невольно улыбнулась. Как раньше... кому-то, чье лицо от нее сейчас ускользает, что запутывает всё ещё больше.

— И не думала...

И в этот момент в дверь постучали.

* * *

Вечером Гермиона осталась в кабинете одна.

Она просматривала документы, когда обнаружила свою фотографию выпускного класса. Вот только на ней стояли ученики, которых она не узнавала. Все улыбались.

Кроме одного юноши в заднем ряду.

Том Реддл смотрел прямо в объектив.

На обороте фотографии было написано:

«Первый год после возвращения».

Гермиона перевернула снимок.

— Возвращения откуда? — прошептала она.

* * *

— Вы должны признать, профессор, что это несколько оскорбительно.

Драко сидел напротив Гермионы в её кабинете и выглядел так, словно пришёл не на дисциплинарную беседу, а на переговоры о наследстве.

— Что именно? — спросила она.

— Подозревать меня!

Гермиона вздохнула.

— Ты помнишь, что произошло?

— Разумеется.

— Всё?

— Почти.

— Что значит «почти»?

— Я не помню, почему оказался в вашей спальне.

Гермиона застыла. В такие моменты мир казался каким-то нарисованным, нереальным, и все происходящее с ней — тоже. Как будто в любой момент она проснется и выдохнет от счастья — это был просто дурной сон. А может быть, больше не проснется никогда...

— Что?

— Успокойтесь. Я был в коридоре. Дверь была открыта. Вы стояли у окна и разговаривали с кем-то, кого я не видел.

— Что я говорила?

Драко перестал улыбаться.

— Вы сказали: «Он не должен знать, что ребёнок принадлежит ему».

Гермиона почувствовала, как кровь отливает от лица.

— А потом?

— Вы посмотрели на меня и попросили забыть этот разговор.

— И ты забыл?

— Нет.

— Почему?

Драко пожал плечами.

— Потому что вы никогда не просите забыть то, что не имеет значения. — В его голосе не было привычной насмешки.

Гермиона впервые увидела в нём не избалованного наследника, а человека, который слишком рано понял, что взрослые способны лгать даже тем, кого любят.

— Драко, — сказала она мягче, — кем я была для тебя?

Он отвёл взгляд.

— Смотря когда.

— Объясни.

— Когда я был ребёнком, вы были единственным взрослым, который не считал меня безнадёжным. Когда я вырос, вы стали единственным человеком, которому я мог сказать, что боюсь стать похожим на отца.

Гермиона молчала.

— А теперь? — спросила она.

Драко долго смотрел на неё.

— Теперь вы смотрите на меня так, словно я чужой. — Он поднялся. — Возможно, это и к лучшему.

— Драко…

— Не надо, профессор. — Он поправил манжеты. — Вы не обязаны помнить меня. Но я обязан помнить вас. Одну из Вас.

Он пошёл к выходу. Но у двери он остановился.

— И ещё одно. Если Том Реддл предложит помощь, не соглашайтесь.

— Почему?

Драко повернулся.

— Спросите его сами.

* * *

В очередной из дней в Хогвартсе Гермиона искала Снейпа, а столкнулась с Драко в пустой гостинной Слизерина.

Тот стоял у окна, сжимая в руке маленькую фотографию.

— Что это? — спросила она.

— Ничего.

— Ты держишь её так, будто собираешься уничтожить.

Он крепко стиснул зубы, так, что Гермионе даже показалось, будто она реально слышала их скрип.

Их взгляды скрестились на несколь мгновений, и Гермиона ощутила вдруг, в его глазах что-то... какое-то тихо спрятавшееся горе, кое невозможно осознать, можно только почувствовать.

— Возможно, так и есть.

Гермиона подошла ближе.

На фотографии были изображены Драко и Гермиона. Они стояли на фоне зимнего сада Малфоев, оба улыбались в объектив.

Под фото было написано:

«Самому лучшему сыну, которого я никогда не рожала».

Гермиона посмотрела на него.

— Это...

— Да. — Драко осторожно убрал фотографию в карман. — Вы однажды сказали мне, что семья — это не только те, кто дал тебе имя. Это те, кто остаётся, когда ты перестаёшь быть удобным для всех остальных. — Он слабо улыбнулся. — Я не знаю, почему вы это забыли. Но надеюсь, однажды вспомните.

Гермиона хотела ответить, но слова застряли в горле.

Мир поплыл, перед глазами заплясали черные точки...

* * *

Нарцисса принимала "гостью" в оранжерее.

Это было единственное место в Малфой-мэноре, где Гермиона чувствовала себя относительно спокойно: здесь не висели портреты предков, не разговаривали загадками и не появлялись самопроизвольно записки с угрозами. Зато росли чудесные растения, хотя некоторые могли попытаться откусить посетителям пальцы при слишком близкой дистанции.

В целом обстановка была почти домашней.

— Ты опоздала, — сказала Нарцисса, не оборачиваясь.

— Начинаю подозревать, что в этой реальности опоздание считается тяжким преступлением.

— Нет. Просто ты обычно приходишь раньше, чтобы успеть влезть в чужие дела.

Гермиона остановилась.

— Часто?

— Иногда. Если ты считаешь, что в них содержится информация, которую от тебя скрывают.

Нарцисса наконец повернулась.

В её руках был секатор. На столе стоял чайник, а рядом лежала небольшая стопка писем, перевязанных зелёной лентой.

— Садись.

Гермиона села.

— Я хочу знать, что происходит.

— Разумеется.

— Я не шучу.

— Я тоже. — Нарцисса отрезала засохший лист. — Но прежде чем мы начнём, ответь на один вопрос. Ты помнишь, как мы познакомились?

— Нет.

— Как жаль. Это был чудесный вечер. Ты обвинила меня кое в чем, я обвинила тебя, а Люциус пытался объяснить, что мы обе правы. Потом мы все выпили по бокалу вина, а потом я рассказала тебе, что мой муж влюблён в тебя.

Гермиона едва не уронила чашку.

— О, не делай такое лицо. Я не собиралась отнимать его у тебя. Мне просто хотелось посмотреть, как ты отреагируешь.

— И как я отреагировала?

Нарцисса задумалась.

— Ты сказала: «Если Люциус когда-нибудь признается мне в любви, прошу Вас, найдите ему целителя проверить голову на наличие проклятия».

Гермиона прикрыла глаза.

— Похоже на меня в чем-то...

— Да. Вот такая ты... А потом еще добавила, что не понимаешь, как можно любить человека, который считает эмоциональную откровенность разновидностью финансового риска.

— Это тоже похоже на меня.

— И всё же ты вышла за него замуж. — Ее голос прозвучал жестко и холодно, точно ледяные ножи резанули воздух.

Нарцисса отложила секатор.

— Интересно почему, да? — Нарцисса посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом. — Может потому, что был богат, красив и умел смотреть на тебя так, словно весь мир можно исправить одним твоим прикосновением. Или же... тебе он сказал правду, хотя знал, что после этого ты можешь уйти.

* * *

Гермиона не собиралась говорить о Снейпе.

И уж тем более не собиралась спрашивать Нарциссу, любит ли та по-прежнему своего бывшего мужа. Ей подобное должно было представляться в тот момент верхом безрассудства.

Но, так уж повелось, что вопросы иногда обладают неприятной привычкой вырываться прежде, чем разум успевает их остановить.

— Вы счастливы с Северусом?

Нарцисса перестала наливать чай.

— Иногда.

— Только иногда?

— Ты хочешь честный ответ или красивый?

— Честный.

— Тогда нет, — голос её надломился.— Не всегда. Северус может провести три дня, анализируя одно неудачное предложение, а затем заявить, что наши отношения развиваются удовлетворительно, поскольку никто не пытался отравить другого.

— Романтично.

— Ужасно. Но он слушает меня. Даже когда ему не нравится то, что я говорю.

Нарцисса посмотрела куда-то в сторону.

— Я не всегда любила его правильно. Порой мне нравилось знать, что он останется рядом, даже если я буду несправедлива. Это было удобно. А удобство — ужасная основа для любви.

Гермиона вспомнила Люциуса, его дрожащие руки и признание, что он терял её трижды.

— Вы любили Люциуса?

— Да.

Ответ прозвучал просто.

— И всё ещё любите?

Нарцисса долго молчала.

— Иногда я люблю воспоминание о нём. Иногда ненавижу то, что он сделал с нами. Иногда хочу, чтобы он был счастлив, даже если его счастье не имеет ко мне никакого отношения. — Она повернулась к Гермионе. — Но я больше не путаю любовь с правом распоряжаться чужой жизнью.

Гермиона почувствовала, что эти слова предназначались не только ей. И все же... теперь она силилась понять, что у него на уме в отношении неё. На всякий случай. Верить в то, что она пожалел её, Гермиона не решалась. Очень не похоже на нее. Тогда зачем? Чем она может быть ей полезна в будущем?

Впрочем, то, что творится в настоящем, тоже было важно.

— Что он сделал?

— Спросила бы ты меня об этом вчера, я бы ответила, что ничего. Сегодня скажу иначе.

Нарцисса достала из папки письмо.

На нём стояла печать Малфоев.

— Три года назад Люциус попросил меня помочь ему провести ритуал памяти. Он хотел сохранить воспоминания о тебе, если всё закончится неудачей.

— И вы согласились?

— Я думала, что он создаёт просто защитный архив. Но ритуал оказался сложнее. Он позволял переносить воспоминания между версиями одного человека.

— Между реальностями?

— Между возможными жизнями.

Нарцисса протянула ей письмо.

— Я остановила ритуал, когда поняла, что он делает. Но было поздно. Одна из версий тебя исчезла.

Гермиона прерывесто вздохнула и бросила растерянный взгляд на Нарциссу. Ситуация была неординарной.

— Какая?

— Та, которая умела любить Тома Реддла.

Гермиона медленно опустила письмо.

— А что случилось с Люциусом?

— Он решил, что виноват. Он потерял чужую Гермиону, но и свою не вернул. И с тех пор пытается вернуть женщину, которую потерял.

— Меня?

— Не знаю, дорогая. — Нарцисса впервые за весь разговор выглядела по-настоящему усталой. — Иногда мне кажется, что он любит тебя / её. Иногда — что он любит возможность всё исправить. Одно не компенсирует другое — надеюсь, скоро ты сама это поймёшь.

Когда Гермиона уходила, Нарцисса окликнула её.

— Ещё кое-что.

— Да?

— Если однажды тебе придётся выбирать между тем, кого ты любишь, и тем, кем ты являешься, не торопись.

— Почему?

Нарцисса улыбнулась печально.

— Потому что в нашей семье слишком много женщин сделали не верный выбор.

Гермиона вышла из оранжереи с письмом в руке.

На обратной стороне, под печатью, обнаружилась короткая запись:

«Если Гермиона вернётся, не позволяйте ей узнать, кто из нас попросил Тома её убить».

— Ну отлично, — почти бесшумно проворчала она. — Это какой-то ребус?

В голове у нек к тому моменту и так царил полный бардак.

И всё же... черт, возьми! Этот момент вспоминался обрывочными, хаотичными действиями.