Silent Hill: Наблюдатель (джен)

— Ааааа!

— Всё хорошо, слышишь? Все хорошо! Тише!

Стелла не сразу поняла, что кошмарный сон закончился и она вяло отмахивается не от отвратительной птицы, а от какого-то знакомого ей человека. “Вот бы это была мама…” — некстати подумала она сквозь полусон, но эта смутная надежда с привкусом сожаления испарилась, когда девушка полностью пришла в себя. Она полулежала на небольшом диване в каком-то кафе, а перед ней было смущенное лицо Саймона, который поспешно отошел в сторону.

— Кажется вы потеряли сознание. — тихо сказал он, потирая лоб пальцами. — Там, перед самым домом. Не понимаю, что произошло…

“Я тоже, Саймон, я тоже” — подумала Стелла, чувствуя невероятную слабость. “Где я вообще? Куда делась… та тварь?”.

— А где мы? Ты донес меня сюда сам? Ничего себе! — она с неподдельным восхищением посмотрела на парня, невольно заставляя его опустить взгляд и покраснеть. “Надеюсь это был не первый раз, когда ты вообще прикоснулся к девушке…” — незаметно вздохнула она. “Так себе опыт, конечно. Надеюсь я не поломаю твою психику этим происшествием”.

— Это было не так уж сложно. — он пожал плечами. — Ваш рюкзак чуть ли не тяжелее вас. А это место буквально в сотне метров от вашего дома… То есть бывшего дома. Вывеску было видно издалека даже через туман.

— Понятно… — протянула она. Перед глазами всё еще плыла мутная дымка и мир вокруг слегка вращался, так что Стелла пока не решалась подняться. “Значит я так и не вошла в ту дверь, получается… Или вошла?”. Все ее чувства говорили о том, что произошедшее в темной квартире было реальным, в то время как разум находил десятки причин, почему этого быть не могло. Точно такое же смятение между мыслью и чувством было у нее в магазине одежды, где она впервые за эту поездку увидела нечто тревожащее душу и не нашедшее нормального объяснения. Что если само это место, сам город так влияет на разум, что ты видишь то, чего нет? Стелла испытала сильное искушение попытаться спросить об этом у Саймона, ведь он же сам говорил, что слышал немало странных историй об этом городе, но мгновенно устыдилась этой идеи. Она и так втянула его в сомнительную историю, а после такого он и вовсе решит, что у нее нелады с головой. “Чердак протекает и кишит больными птицами, ага” — хмыкнула про себя Стелла.

Повернув голову в сторону витрины кафе, она убедилась — на улице снова был белый тусклый дневной свет и фонари не горели. Чем бы ни была эта странная тьма, ее больше нет. “Пока что, во всяком случае” — подумала Стелла. Теперь она не могла отделаться о мысли о том, что она снова может попасть в это странное измерение, будто бы выпавшее из реальности, но каким-то образом связанное с ней. И мысль эта внушала ей страх.

— Что это у тебя? — она приподнялась на диване, чтобы сесть, потому что головокружение прекратилось и она чувствовала себя немного получше.

— А, да так, просто радио. — откликнулся Саймон, пожимая плечами и показывая ей портативный радиоприемник размером с сигаретную пачку. Он рассеянно покрутил регулятор. — Беру его с собой на работу и в дорогу. Помогает отвлечься и не думать… о всяком.

После нескольких секунд “белого шума” и обрывков радиопередач приемник поймал волну и проговорил четкую фразу: “...Прошло уже десять лет со смерти печально известного серийного убийцы Уолтера Салливана по прозвищу “Красный Дьявол”, который приговорил сам себя к смерти в тюремной камере…” — после чего снова зашелестел помехами. Саймон замер, а затем задумчиво посмотрел на радио, будто собирался с мыслями.

— Великий человек. — неожиданно произнес он и Стелла вытаращила глаза, пытаясь понять, шутит он или нет.

— Ты сейчас серьезно?

— Он один из немногих, кто хотя бы попытался что-то изменить в этом мире. — заявил Саймон, вызывая всё большую и большую оторопь у Стеллы. В его словах о маньяке звучало едва ли не благоговение.

— Что изменить? Убить нескольких случайных людей, а потом себя?

— Они не были случайными людьми…

— Ты вообще понимаешь, что говоришь? — она была потрясена и возмущена настолько, что даже забыла об усталости и головокружении. — Он же был настоящий псих, все это знают. То, что ему померещилось, что они какие-то “грешники”, не значит, что они действительно были такими!

— Среди людей почти нет тех, за кем нет греха. — опустив голову, пробормотал он упрямо. — Среди взрослых точно. Я знаю, я ведь и сам такой…

— Да ну брось. Салливан прикончил и парочку детей тоже! — не унималась Стелла. — Тоже грешники?

— Может быть…

— Господи, да что с тобой? — в отчаянии и раздражении закатила глаза Стелла. — Ты же нормальный парень, что за чушь ты несешь?

— Может и не нормальный, потому что… я могу понять Уолтера. Я много читал о нём. Он чувствовал себя таким… ненужным. В нем было столько гнева и боли, а люди замечают это лишь когда ощущают их направленными на себя самих. Только это может изменить мир.

Стелла не нашлась чем ответить сразу, “переваривая” услышанное. Она бы очень хотела парировать эти упаднические речи чем-то духоподъемным и благородным, но вдруг ощутила, что в ее устах это будет звучать фальшиво и слабо. Она ведь тоже та еще “оптимистка по жизни”, куда ей воодушевлять такого же слабого и сломленного парня? Ненадолго в кафе воцарилась напряженная тишина.

— Станет ли мир лучше, когда изменится таким образом? — наконец тихо спросила она. Саймон дернул плечом, что по всей видимости означало ответ “не знаю”.

— Станет ли он хуже, когда всё закончится? — ответил он на вопрос вопросом и тут уже пришла очередь Стеллы пожать плечами.

Они надолго умолкли, каждый угрюмо думая о своем. Чем дольше длилось это молчание, тем больше оно раздражало Стеллу и в конце концов сделалось для нее невыносимым. Она ошиблась, посчитав этого угрюмого замкнутого инфантильного типа хорошим парнем из-за парочки нормальных реакций. Из таких неврастеничных забитых “мальчиков”, смакующих собственные переживания и жестокость мира, в конце концов могут вырастать новые Уолтеры Салливаны. Особенно если “мальчики” сами прямо восторгаются Салливанами! Теперь Саймон уже прямо раздражал Стеллу, когда открыл эту новую грань своей личности — и девушка брезгливо нахмурилась, подумав о том, что еще может скрываться у него внутри под этой жалостной бледной мордашкой. “Мне ли не знать по себе, у меня внутри тоже достаточно… всякого” — мелькнуло у нее в мыслях. “Но я-то не оправдываю таких уродов и не считаю их великими! И себя не оправдываю, хотя могла бы!”.

“Жалость к себе — это особенно отвратительно для мужчины” — подумала она, вспоминая отца. Он тоже постоянно смаковал свои горести и печали, чтобы найти повод утопить их в спиртном и впасть в блаженное для него и ненавистное для остальных пьяное забытье. “Мать когда-то повелась на него, притащила к себе, как ребенок тащит собаку с улицы себе домой, чтобы гордиться: я молодец, я спасла его! Только собака будет благодарна спасителю, в отличие от человека. Если человек не захочет, спасти его будет невозможно…”. От этих мыслей она ощутила такую сильную горечь и злость, что в раздражении вскочила с места, накинула на плечи рюкзак и вышла из кафе, бросив неподвижно сидящему Саймону:

— Спасибо, что не оставил меня там одну... Мне пора.

И не дожидаясь ответа, она двинулась вперед, стремясь “выпустить пар” и обратить рвущееся изнутри раздражение в движение — долгие прогулки всегда помогали ей, когда она была охвачена злостью или обидой. Работала и уборка с мытьем посуды, но по понятным причинам этот вариант сейчас отпадал. Так что оставалось “проглатывать мили”, маршируя вперед по выщербленному асфальту улиц безлюдного города.

Злость на его нелепые похвалы в адрес маньяка постепенно перегорела и они стали казаться ей просто глупой подростковой романтикой, а не твердыми убеждениями с намерением “повторить”. Но чем дольше она думала о Саймоне, тем больше злилась на то, что думает о нем, тратит на него время. Чем он мог так зацепить ее? Идея, что они чем-то похожи, приводила ее почти что в ярость и вызывала новый импульс для гневного марша по туманным улицам. Говорят, нередко нас бесит в окружающих именно то, что мы не можем признать в самих себе — неужели это тот самый случай? Полная чушь! Стелла была уверена, что ей никогда бы и в голову не пришло поднять на кого-то руку, разве что с целью самозащиты — и иного оправдания она бы принять не смогла. Она была уверена, что ее можно упрекнуть во многом, но точно не в отсутствии морали и совести, коими она даже немного гордилась и помнила случаи, когда ей на этот счет восхищались другие люди. Так что исключено, она не имеет никакого отношения к таким эгоцентричным негодяям, как Салливан, которые думают только о самих себе и не способны на сочувствие!

Размышляя об этом, Стелла сама не заметила, как оказалась на набережной и услышала тихий плеск волн из туманной дымки. В сотне метров угадывались очертания невысокого красно-белого маяка, а у дороги торчал знак с изображением улыбающегося кролика, стрелкой указателя и надписью:

“Парк Развлечений Лейксайд”

Стелла остановилась в легком замешательстве, потому что после всех этих внутренних монологов почти позабыла о том, ради чего она вообще оказалась здесь. К черту Саймона, пусть сидит дальше в кафе и строит из себя “мрачного титана одиночества”, если хочет! А у нее есть причина жить дальше, есть путеводный маяк в тумане — фото на память. Она совсем скоро окажется там, где когда-то была так счастлива. Мысль об этом наполнила ее смесью гордости и воодушевления, точно воздушный шарик гелием. Она хихикнула, вспомнив, как смешно меняется голос, если вдохнуть газ из воздушного шарика — и зашагала в направлении, указанном стрелкой.

“Еще на подходе было слышно, как играет веселая музыка и как смеются дети” — вспомнила она, глядя в туманную набережную перед собой. Но сейчас ее окутывало безмолвие и это казалось ей мрачным предзнаменованием. Тишина и ничего больше.

Вскоре она остановилась у решетчатых ворот, за которыми неподвижно темнели карусели, качели и горки. Ни единого признака жизни, веселья, движения — “Лейксайд” выглядел словно мертвец и свист ветра среди его шатров и стальных конструкций навевал на Стеллу тоску. Она поняла, что ее нелепый вояж был изначально обречен на провал — она никогда не найдет здесь того, что когда-то заставило ее улыбаться на фото. Того парка развлечений уже нет и никогда больше не будет, как не будет и самой маленькой Стеллы. Из нее, точно бабочка из куколки, выросла новая Стелла, убившая и поглотившая прежнюю без остатка. И новая, в отличие от прежней, не умеет быть счастливой и радоваться мелочам.

Она подумала, что видеть всё это неприкаянное запустение сейчас равноценно тому, чтобы убить прежние воспоминания — в ее мыслях все эти места уже больше никогда не будут такими, какими они представлялись ей прежде. Но она ощутила мучительное наслаждение от того, что делает это, что через боль и тоску заставляет себя осознавать истину. Лучше так, чем тешить себя иллюзиями. А значит надо выжечь эту язву полностью. Она направилась вглубь парка развлечений, чтобы исполнить задуманное и навсегда избавить себя от этой тоски по былому.

“Какой аттракцион был у меня любимый?” — попыталась вспомнить она и ее взгляд упал на домик, разрисованный мультяшными фигурками охотников и волков. Конечно, стрелковый тир! У нее неплохо получалось стрелять из ружья, пусть даже и слабенького, для детишек. Попробовать снова? Хмыкнув, она подошла к домику и приоткрыла дверь, ожидая найти внутри простенькую галерею со стойкой в одном конце и мишенями с другой. Но тир оказался довольно странным. “Что-то не помню такого…” — в замешательстве подумала она, глядя на дверь в конце стрельбища вместо мишеней. Покосившись на шкаф с духовыми ружьями, она пожала плечами, мимоходом прихватила одно из ружей с несколькими пулями и направилась к двери, гадая о том, что ее ждет дальше.

Дальше было еще загадочнее, хотя это уже было больше похоже на тир. Метрах в пяти от двери в стене напротив было видно еще две двери со следами отметин от пуль — и на одной из них была нарисована голова мультяшного волка, а на другой голова овечки, в то время как на стене между ними висело несколько ярких вопросительных знаков. “Ерунда какая-то” — подумала Стелла, разглядывая этот ребус. “Понятное дело, что стрелять нужно в волка, а не в овечку! Кто вообще не догадается об этом, в чем смысл?”. Она вложила пулю в ружье и, чувствуя себя весьма глупо, прицелилась в лоб нарисованному волку и спустила курок. Бам! Пуля звякнула о металл двери и заставила провернуться какой-то механизм в глубине тира, после чего дверь с волком открылась. Ощущая нарастающую неловкость, Стелла подошла ближе и заглянула внутрь.

Внутри ее поджидала пустая комната, расписанная крайне странными рисунками — и чем дольше она их рассматривала, тем больше ей становилось не по себе. Вот мультяшный охотник торжествующе ставит сапог на мертвого волка. Вот он гладит овечку. А вот… овечка ест плоть мертвого волка, довольно улыбаясь, а затем пожирает кричащих волчат — что?! Охотник в ужасе смотрит на это и тянет ружье к своему рту, чтобы…

— Твою мать! — выругалась Стелла, почувствовав раздражение на того психа, который сделал подобный аттракцион или изменил и испортил чужие рисунки. Мультяшный стиль изображений делал их сюжет еще более пугающим и ненормальным, будто усыпляя бдительность прежде чем показать нечто мерзкое. Такое нельзя показывать детям! Да и взрослым…

Она вышла из “волчьей” комнаты и собиралась уйти прочь, но тут ее взгляд упал вначале на нарисованную овечку, а потом на ружье в своих руках. Подумав, она зарядила еще одну пулю. “Ну ка, проверим…” — она прицелилась в овечью голову.

Бам! Вторая пуля тоже вызвала какой-то едва слышный скрип внутри тира и заставила отвориться вторую дверь. Уже будучи наготове, Стелла с подозрительной гримасой на лице и ружьем в руках вошла внутрь, чтобы рассмотреть новую порцию глумливых рисунков. Ее ожидания не были обмануты: здесь ее взгляду тоже предстала весьма странная история о том, как охотник бьет себя по лбу и убегает, в то время как волк пожирает застреленную овечку, а затем, видимо ощутив вкус к ее мясу, весьма натуралистично умерщвляет всё новых и новых овец и маленьких ягнят, чтобы скормить их довольным волчатам, которые быстро вырастают и продолжают дело папочки. Охотник видит это, его охватывает ужас и он приставляет ружье к голове…

— Ладно, я поняла. Больной ублюдок. — пробормотала Стелла. — Тут невозможно выиграть, любой выбор — это чувство вины, безумие и смерть, да? А если не стрелять вовсе, то останется только стоять и смотреть, как волчата с овечками жрут друг друга, а ты как бы и ни причем, но всё равно тошно?

Естественно, никто не ответил ей, но вопрос был риторическим. Её и без того смурное настроение окончательно упало от всех этих уродливых картинок и дурацких розыгрышей, так что она решила заканчивать с “Лейксайд” и городом в целом. Она не найдет здесь ничего, кроме тоски по несбыточному и выдаваемого за веселье уродства, которое она не замечала или старалась не замечать, пока была маленькая. Возможно тогда она была еще не готова принять мир таким, какой он есть — но теперь всё иначе. Она вернется домой и снова погрузится в рутину: работа, домашние дела, тихие выходные взаперти дома, снова работа. Так вполне можно прожить целую жизнь.

Она вышла из тира и намеревалась пойти к выходу, когда до ее ушей донесся слабый, но хорошо различимый шум из глубины парка. А ещё она поняла, что над “Лейксайд” снова успела сгуститься тьма. Воспоминание о том, к чему это привело в прошлый раз, заставило ее пульс участиться, а нервы — натянуться как струны. В этот раз кошмары не застанут ее врасплох. Она покосилась на духовое ружье, которое всё ещё держала в руках — слабое оружие, но лучше чем ничего.

Она медленно шла на звуки музыки, чей незатейливый мотивчик повторялся снова, и снова, и снова. Вскоре она увидела движущиеся огни впереди в темноте и последние шаги буквально кралась среди ржавых аттракционов, чтобы в итоге обнаружить источник шума и света: это была карусель с лошадками, бегущими под веселую музыку по бесконечному кругу. Стелла вздохнула и почти расслабилась, глядя на вращение карусели, но спохватилась, заметив в ней что-то неладное. Морды лошадей выглядели слишком… свирепо? На них тянулись безумные зубастые ухмылки, измазанные багровой краской — сомнительное решение для детского развлечения. Но это было мелочью по сравнению с тем, что среди лошадок по кругу обреченно крутились подвешенные к потолку безликие фигуры уже знакомого Стелле вида с мешками на головах и прилипшими к груди скрещенными руками. Она с комком в горле смотрела на то, как одна бледная нога у каждой из них тянется вверх за веревкой, а вторая пристегнута к первой в согнутом виде ремнем, словно “повешенный” на одноименной карте Таро. Всё это на фоне радостной музыки и ярких огней производило очень странное впечатление. Целый хоровод повешенных, настоящий балет о бессилии, замкнутый в бесконечном круге.

Перед ее глазами снова всплыла та картинка из школьной выставки об индейских верованиях. Ведь индейские мученики тоже вели свой болезненный танец вокруг священного столба, так похожего на ось этой карусели. “Ничего не меняется…” — эхом прозвучал в мыслях собственный голос Стеллы. “Только сейчас наш бог и наш рай — это удовлетворение наших желаний, ничего не отдавая взамен. Как дети, которые хотят просто играть без забот. Те индейские верующие знали, что так не бывает. Мы же боимся боли и бежим от неё”..

В этот миг она услышала пробирающий до мурашек трубный раскатистый звук, похожий одновременно на стон какого-то огромного зверя и на рев сирены. Несколько секунд она в волнении пыталась понять, что его издает, пока наконец не сообразила поднять голову вверх, чтобы увидеть пришедшее в движение “колесо обозрения”. Это оно так протяжно скрипело, когда механизм заставил его вращаться. Огни на огромном колесе засияли и оно стало медленно двигаться, будто бы приглашая покататься на нем. И в одной из застекленных кабинок замершая Стелла увидела тот же силуэт, что и в окне домика с башней в своем первом кошмаре наяву. Ошибки быть не могло. Теперь фигура стояла ближе и Стелла видела, как ее бледные и явно женские руки лежат на стекле кабинки, а замотанное складками ткани лицо смотрит на карусель сверху вниз. Всё это выглядело как часть ритуала — или безумная претенциозная постановка в стиле “артхаус”.

“Зачем ты следишь за мной?” — растерянно подумала Стелла, испытывая нарастающий страх и раздражение. “Кто ты такая?”. Ее начинало бесить спокойствие таинственного зрителя, столь равнодушно созерцающего ее блуждания по темному парку и жуткую бесконечную пляску повешенных на карусели. Разве нормальный человек будет вот так стоять и смотреть сквозь стекло?

Но следом за злостью тут же пришло и давно знакомое чувство стыда и бессилия. А что делать Стелле? Неподвижное спокойствие фигуры сбивало ее с толка и немного пугало. Не будет же она пытаться палить по ней из духового ружья и кричать грубости в надежде, что той будет обидно? Мысль о том, чтобы дождаться, пока колесо сделает круг, и войти в кабинку с целью выяснить отношения, вовсе вызвала приступ страха и омерзения. Стелла помотала головой. Нет, она и пальцем прикасаться не хочет ко всей этой жути. Нутро этого города отвратительно, она уже поняла это на горьком опыте, и лишнее прикосновение к нему будет ошибкой. “Я всегда боялась лезть в драку… Потому что я не готова идти на всё ради победы и боюсь этого, боюсь сделать больно и отвечать за это. Уподобиться тем, кого я так ненавидела, в ком так разочаровалась... А значит у меня нет шансов”. Единственное, чего она действительно хочет — спрятаться и остаться в покое.

Она вдруг вспомнила про Саймона. “А ведь он решительнее меня. И наверное не настолько брезглив, пусть и восхищается этим моральным уродом Салливаном” — нехотя подумала Стелла, отводя взгляд от медленно поднимающейся вверх кабинки. “Может быть ему бы хватило духу на что-то иное, в отличие от меня”. Но у самой Стеллы не было сил для выяснения отношений. Если не можешь драться, то можно хотя бы скрыться от глаз, стать незаметной. Сверху видно весь парк, где бы спрятаться от вездесущего взора? “Далеко сижу, далеко гляжу!” — вспомнилась ей фраза из сказки, где хитрая девочка выбрала идеальное место для пряток в корзине за плечами медведя. Взгляд Стеллы упал на колесо обозрения. Что если… Ведь единственное, что толком не видно с высоты колеса — это само колесо, верно?

Оглянувшись на карусель, что невозмутимо продолжала вращаться, Стелла направилась к основанию колеса и когда очередная пустая кабинка подошла вниз, поспешно вошла внутрь и закрылась в ней изнутри. Теперь никто не будет взирать на нее сверху вниз и никто не подкрадется к ней в темноте. С облегчением она смотрела на опускающийся вниз “Лейксайд” — чем дальше, тем больше он с высоты напоминал разбросанные по ковру детские игрушки, а не запутанный лабиринт пыльных шатров и ржавых конструкций. Даже жуткая карусель с повешенными выглядела отсюда… красиво? На лице Стеллы мелькнула кривая улыбка и она помотала головой, чтобы прогнать наваждение. Она же только что рассуждала о том, как это мерзко — сидеть и наслаждаться такими видами с высоты, пока там внизу кружатся чьи-то тела, разве нет? Но девушка поняла, что напряжение понемногу отпускает ее перекрученные нервы и она даже получает некоторое удовольствие от этого зрелища, пусть и не имеет ни малейшего понятия, что с ней будет дальше и как выбраться из этой тьмы. Мысль о том, что ей может потребоваться новый “полет из гнезда”, вызвала приступ головокружения и она отодвинулась чуть дальше от двери кабинки.

“Но не могу же я кататься здесь целую вечность, прячась от всех? Это никогда не было решением ни одной из проблем…” — вдруг подумала она, когда кабинка подходила к высшей точке круга. Вновь раздался протяжный стонущий звук, как тогда, в первый раз — при запуске колеса. Но в этот раз колесо стало замедляться и к ужасу Стеллы остановилось. Кто-то или что-то выключили механизм, а может он просто сломался. Она застряла на высоте. Надежда на то, что вскоре колесо двинется снова, мгновенно увяла — эти темные сны наяву не страдали излишком милосердия, как и их обитатели. Они неизбежно загоняли ее в тупик, отлично зная и ее желания, и ее страхи.

— Ненавижу! — на ее глазах выступили слезы, кулак ударил по скамье, но она и сама понимала, как жалко это смотрелось. Она не была готова провести целую вечность в воздухе — но не была готова и рисковать, чтобы спуститься.

Тем не менее, она долго просидела в кабинке над темным парком развлечений, прежде чем холод и отчаянная решимость толкнули ее к дверце. Стелла дрожащей рукой отодвинула страховочную защелку на двери и оттолкнула дверь. Ее светлые волосы закачались на ночном ветру над пустотой. Если она упадёт…

Нет, не стоит думать об этом. Она огляделась вокруг и глубоко вздохнула: кабинка замерла так, что дотянуться до одной из металлических балок несущей конструкции колеса было вполне реально. А значит ей придется так поступить.

Сжав зубы до скрипа и держась рукой за край кабинки, она потянулась к стальной балке в паре футов от себя и, когда коснулась ее пальцами, вцепилась в нее со всей силы. Пытаясь вспомнить уроки физкультуры с лазанием по канату, она с обмершим сердцем решилась зацепиться за балку второй рукой и ногами — и едва не закричала, когда ее ботинки на мгновение повисли над бездной. Металл был холодным и Стелла подумала, что нужно действовать быстрее, а иначе у нее занемеют пальцы. Она со всей возможной сноровкой начала неуклюже сползать вниз по вертикальной балке, приговаривая: “Так, так, так, ещё немного…”.

Когда она уже почти поверила в свою способность спастись, знакомый клекот заставил ее замереть, прижавшись к ржавой балке щекой. Та отвратная птица — она тоже здесь? Медленно повернув голову, Стелла с каким-то обреченным спокойствием поняла, что не ошиблась.

На одной из спиц колеса, точно канарейка на жердочке, восседала уродливая тварь из первого сна и боком глядела на Стеллу, надувая зоб на своем горле и издавая странные звуки. Вскоре она начала перебирать лапами, двигаясь ближе к девушке, и та поползла по балкам прочь.

— Убирайся, слышишь? — крикнула Стелла, с отвращением и отчаянием глядя на упорную птицу. — Просто оставь меня в покое! Что тебе от меня надо?

Но тварь с непреклонным упорством преследовала ее, пока Стелла не оказалась на самом краю балки.

— Проваливай! — из глаз девушки уже рекой лились слезы. Что она еще могла сделать? — Я не… Ааааааа!

Она не заметила, как потеряла равновесие, и помутившийся от слёз темный мир, расцвеченный яркими огоньками, перевернулся, лишив ее твердой опоры.